Унесенный потоком

В свою очередь семья Клоудов относилась к ней с огромным уважением и восхищением. Ею гордились, к ее мнению прислушивались. Правда, они никогда не были с ней особенно близки.

Что же думал о жене сам Джереми Клоуд, никто не знал, потому что никто никогда не мог сказать, что он думает или чувствует. «Сухарь» — так прозвали его люди. Его репутация и как человека, и как юриста была очень высока. Фирма «Клоуд, Бранскилл и Клоуд» никогда даже не касалась подозрительных дел. Хотя она и не относилась к числу первоклассных, но была достаточно надежной и потому процветала. Семья Джереми проживала невдалеке от рынка в красивом георгианском доме с садом, обнесенным старым высоким забором, над которым весной кипело белопенное море цветущих грушевых деревьев.

…Поднявшись из-за стола, супруги перешли в комнату, выходящую окнами в сад. Юная служанка, волнуясь, подала кофе.

Фрэнсис налила в чашку немного ароматного напитка. Он был крепким и горячим.

— Прекрасно, Эдна, — одобрительно произнесла она, поворачиваясь к девушке.

Эдна зарделась от удовольствия, с удивлением думая о том, чего только люди не любят. Кофе, по ее мнению, должен быть бледно-кремового цвета с большим количеством молока. Только тогда он становится таким приятным!

В комнате, выходящей в сад, супруги Клоуд пили черный кофе без сахара. Во время обеда они вели довольно бессвязный разговор, вспоминая о различных знакомых, о возвращении Линн, поговорили о перспективах сельского хозяйства. Сейчас же, оставшись наедине, они молчали.

Фрэнсис, откинувшись на спинку кресла, наблюдала за мужем, который, казалось, ее не замечал. Правой рукой он потирал верхнюю губу. Хотя сам Джереми Клоуд никогда об этом не догадывался, это был его характерный жест, означавший внутреннее волнение. Фрэнсис редко видела это движение. Один раз это произошло, когда их сын Энтони, будучи еще ребенком, серьезно заболел; другой — когда они ожидали решения суда присяжных; третий — накануне войны, когда по радио в любой момент могли раздаться суровые слова; и, наконец, в день отплытия Энтони.

Фрэнсис задумалась. Их семейная жизнь была счастливой, но не отличалась пылкостью и бурными страстями. Она уважала сдержанность своего мужа, так же, как он ее. Даже когда пришла телеграмма о гибели Энтони на фронте, ни один из них не сорвался.

Едва он распечатал телеграмму, как сразу же посмотрел на нее.

«Убит?» — спросила она.

Он наклонил голову, подошел к ней и вложил телеграмму в протянутую руку.

Какое-то время они молчали. «Хотел бы я тебе помочь, дорогая», — произнес затем Джереми. «Тебе так же тяжело, как и мне», — ответила она спокойным голосом. Слез не было. Только в глубине души ощущалась ужасная пустота и боль. «Да, — погладил он ее по плечу. — Да. Нечего сказать, нечего сказать», — повторил он несколько раз, направляясь шаткой походкой к двери. За какие-то несколько мгновений он превратился в старика…

Она была благодарна ему, ужасно благодарна за понимание и сочувствие, и ей было жалко видеть, как он постарел. С потерей сына что-то в ней надломилось. Исчезла простая человеческая доброта. Она стала еще более активной, еще более энергичной, чем прежде, но людей зачастую страшило ее безжалостное здравомыслие…

Джереми Клоуд вновь задумчиво потер верхнюю губу, и в комнате раздался решительный голос Фрэнсис.

— В чем дело, Джереми?

Он вздрогнул, едва не уронив кофейную чашку. Однако взял себя в руки, поставил чашку на поднос и затем посмотрел на жену.

— Что ты имеешь в виду, Фрэнсис?

— Я тебя спрашиваю, в чем дело?

— Какое дело?

— Я хотела бы услышать это от тебя…

Ее голос звучал ровно и строго, без всяких эмоций.

— Да нет никакого дела… — осторожно, но совсем неубедительно произнес он.

Фрэнсис молчала. Она ждала, прекрасно понимая, что отговорки мужа не заслуживают ни малейшего внимания.

Он неуверенно взглянул на нее, и в этот момент маска спокойствия спала с его лица. Фрэнсис увидела такую скрытую боль, что едва сдержалась, чтобы не закричать. Но длилось это какое-то мгновенье, и уже в следующий момент она не была уверена, видела ли она это.

— Думаю, тебе лучше мне обо всем рассказать…

Она говорила по-прежнему спокойно.

Он глубоко вздохнул.

— Ты, конечно, узнаешь рано или поздно, — произнес он и добавил удивившую ее фразу:

— Боюсь, ты совершила невыгодную сделку. Фрэнсис.

Не обратив внимания на непонятный намек, она сразу же перешла к делу.

— Это касается денег? — спросила она.

Почему она сперва подумала о деньгах, Фрэнсис не могла бы сказать: ведь не было никаких признаков финансовых затруднений, за исключением, пожалуй, вполне естественных, но это бывало и раньше. В фирме сократился персонал, и для ведения текущих дел его явно не хватало, но то же самое происходило повсюду, а в последний месяц к ним вновь вернулся ряд прежних сотрудников, демобилизованных из армии. Джереми вполне мог скрывать и болезнь. В последнее время у него был нездоровый цвет лица. Он слишком много работал и крайне сильно уставал. Но, тем не менее, интуиция подсказывала Фрэнсис, что все дело в деньгах, и она оказалась права.

— Да, — ответил муж, кивнув головой.

Фрэнсис молчала, погрузившись в размышления. Лично ее деньги совсем не интересовали, но она знала, что Джереми этого не поймет. Для него деньги вмещали целый мир, и этот мир покоился на четырех столпах: стабильность — обязанность — определенное место и положение в жизни.

Для нее же деньги были просто игрушкой, которую держат ради развлечений. В доме ее отца бывали прекрасные времена, когда жеребцы полностью оправдывали ожидания. Но бывали и тяжелые, когда торговцы прекращали кредит, а лорд Эдвард был готов пойти на любую подлость, лишь бы избежать появления в доме судебного пристава. Как-то они вынуждены были рассчитать всех слуг и целую неделю прожили впроголодь. А однажды, когда Фрэнсис была еще ребенком, судебные исполнители провели в их доме три недели. Ей доставляло удовольствие играть с ними и слушать рассказы об их детях.

Если нет денег, надо либо воровать, либо уехать за границу, либо жить за счет родных и близких. В конце концов, можно попросить у кого-либо взаймы…

Но, взглянув на мужа, Фрэнсис поняла, что в мире Джереми не существует подобных возможностей. Нельзя ни просить, ни занимать, ни жить за чужой счет. (И, наоборот, вы всегда уверены, что никто из вашего круга не попросит у вас ничего подобного).

Фрэнсис стало жаль Джереми, и она почувствовала себя виноватой за свою легкомысленность. Она поняла: спасение зависит от решительных практических шагов.

— Нам надо будет все продать? Фирма терпит банкротство?

Джереми Клоуд поморщился, и она поняла, что говорит глупости.

— Мой дорогой, — нежно произнесла она, — ну расскажи мне все. Не могу же я гадать…

— Два года тому назад у нас был серьезный кризис, — неохотно произнес Джереми. — Наверное, помнишь, когда сбежал молодой Уильямс. Мы с трудом встали на ноги. Затем были трудности, вызванные положением на Дальнем Востоке, сложившимся после Сингапура…

Она прервала его:

— Не надо перечислять мне все причины. Они не имеют для меня значения. Ты в беде и не можешь выпутаться. Ведь так?

— Я всегда полагался на Гордона, — пояснил Джереми. — Он бы помог.

— Конечно, — она нетерпеливо вздохнула. — Я не виню его. В конце концов, вполне естественно потерять голову из-за хорошенькой женщины. И почему ему нельзя было вновь жениться, если он так решил? К несчастью, он погиб во время бомбежки, так и не успев написать завещание и уладить все свои дела. Человеку свойственно не верить в опасность, как бы велика она ни была, и он всегда убежден, что случайный снаряд поразит кого-то другого.

— Не говоря уже о том, что я его не только любил, но и гордился им, — проговорил Джереми, — его гибель стала Для меня катастрофой. Она произошла в тот самый момент…

Он замолчал.

— Так нас объявят банкротами? — спросила Фрэнсис с холодным интересом.

Джереми Клоуд почти в отчаянии посмотрел на жену. Хотя она и не понимала всей сложности ситуации, ему было бы сейчас значительно легче, если бы она приняла это известие с рыданьем и слезами, а беспристрастный практический интерес совершенно сбивал его с толку.

— Все гораздо хуже, — глухо произнес он.

Он видел, как она в задумчивости застыла, и подумал: «Сейчас я ей все расскажу, и она узнает, кто я… Она должна знать. Возможно, сперва она этому не поверит.»

Фрэнсис Клоуд вздохнула и выпрямилась в своем кресле.

— Ясно, — произнесла она. — Растрата. Или что-то в этом роде. Как у молодого Уильямса.

— Да, но на сей раз — ты даже этого не понимаешь — я виноват. Я воспользовался средствами фирмы, которые были в моем распоряжении. Таким путем я покрыл свои расходы.

— И теперь все может всплыть?

— Да, если я быстро не внесу необходимую сумму.

Никогда в жизни ему еще не было так стыдно. Как она это воспримет?

В данный момент она отнеслась к этому совершенно спокойно. Впрочем, подумал он, Фрэнсис никогда не устроит сцену. Не будет ни укорять, ни бранить.

— Как глупо, — заметила она нахмурившись, — что у меня нет своих собственных средств.

— По брачному контракту, — натянуто произнес он, — тебе причитается определенная сумма, но…

— Но ее, я думаю, уже нет, — рассеянно закончила Фрэнсис.

Джереми молчал.

— Мне очень жаль, Фрэнсис, — наконец с трудом произнес он. — Так жаль, что я не могу это выразить словами. Ты совершила невыгодную сделку.

— Ты уже это говорил, — сказала она, бросив на него резкий взгляд. — Как это понимать?

— Когда ты была так добра и вышла за меня замуж, — натянуто проговорил Джереми, — ты была вправе ожидать спокойной жизни, свободной от всяких тревог.

Она посмотрела на него в полнейшем изумлении.

— Ну что ты, Джереми! Как ты думаешь, почему я вышла за тебя?

— Ты всегда была, — улыбнувшись, произнес он, — самой преданной женой, дорогая, но вряд ли ты вышла бы за меня при… ээ… других обстоятельствах.

Она уставилась на него, а затем разразилась смехом.

— Ты — старая дубина! Какие удивительно странные мысли могут скрываться за такой внешностью! Ты наверняка думаешь, что я вышла за тебя замуж, чтобы послужить своеобразной оплатой твоих расходов по спасению отца от мошенников вроде руководителей жокейского клуба и им подобных?

— Ты очень любила своего отца, Фрэнсис.

— Я была ему предана! Он ужасно привлекателен, и с ним было чертовски весело жить, но я всегда знала, что он — никудышный человек. И если ты думаешь, что я продалась семейному поверенному ради спасения отца от тюрьмы, к которой тот всегда стремился, то, значит, ты никогда меня не понимал. Никогда!

Она уставилась на него. Удивительно, думала она, прожить с человеком более двадцати лет и не знать, что у него на уме. Но откуда это можно знать, если он так отличается от нее? Это, конечно, романтик, правда, хорошо закамуфлированный, но все-таки романтик. Она подумала: «Это же можно было понять по картинам в его спальне. Бедный милый дурачок!»

— Я вышла за тебя замуж, — произнесла она вслух, — потому что любила тебя.

— Любила? Но что ты нашла во мне?

— Откровенно говоря, Джереми, не знаю. Ты очень сильно отличался от всего папиного сброда. Во-первых, ты никогда не говорил о лошадях. Если б ты только знал, как я устала от подобных разговоров. Как-то вечером ты пришел к обеду — ты помнишь это? — я села рядом с тобой и попросила объяснить, что такое биметаллизм. И ты мне это объяснил, действительно объяснил! Это заняло весь обед — целых шесть блюд! Мы тогда были при деньгах, и у нас даже был французский повар.

— Я думаю, это было ужасно скучно, — заметил Джереми.

— Что ты! Это было потрясающе! Никто до этого серьезно меня не воспринимал. А ты был такой вежливый, скромный, старался не смотреть на меня и, видимо, не думать о моей внешности. И я решила заставить тебя это сделать.

— Я сразу же обратил на тебя внимание, — мрачно произнес Джереми Клоуд. — В тот вечер, приехав домой, я не мог заснуть. У тебя было такое чудное голубое платье!

Наступила тишина. Затем Джереми, кашлянув, произнес:

— Э… все это было очень давно…

Она быстро пришла ему на помощь и вывела из замешательства.

— И вот мы — пожилая семейная пара, столкнувшаяся с трудностями, — ищем лучший выход из создавшегося положения.

— После того, что ты мне рассказала, Фрэнсис, положение в тысячу раз хуже… это бесчестье…

— Давай говорить прямо, — прервала она его. — Ты чувствуешь себя виноватым, потому что нарушил закон. Ты можешь быть осужден и упрятан в тюрьму. (Он вздрогнул.) Я не хочу, чтобы это случилось. Я сделаю все возможное, чтобы помешать этому, и не жди, что я буду морализировать. Мы отнюдь не из семьи моралистов. Помни об этом. Мой отец, несмотря на всю свою привлекательность, был мошенником. Кроме того, есть еще Чарльз, мой кузен. Его дело удалось замять, а его самого тихо выслать в колонии. Есть у меня и другой кузен — Джеральд. Он подделал чек в Оксфорде, но потом отправился на фронт, и даже умудрился посмертно получить крест за храбрость, преданность и нечеловеческую выносливость. Я хочу, чтоб ты понял: все люди похожи на них — не слишком плохи и не слишком хороши. Я не думаю, что я сама очень праведная, а если уж и праведная, то только потому, что не было искушений поступить иным образом. Но у меня достаточно храбрости и я, — она улыбнулась, — человек преданный!

— Моя дорогая!

Джереми встал, подошел к жене, наклонился и поцеловал ее волосы.

— Ну, а теперь, — с улыбкой глядя на него, произнесла дочь лорда Эдварда Трентона, — что мы собираемся делать? Откуда возьмем деньги?

Лицо Джереми окаменело.

— Даже не знаю.

— Закладная на дом. А, понимаю, — быстро среагировала она, — уже сделано. Я как-то не подумала. Конечно, ты сделал все, что только возможно. Значит, остается взять в долг. У кого? Я вижу только одну возможность — у темноволосой Розалин, вдовы Гордона.

Джереми с сомнением покачал головой.

— Нужна очень крупная сумма… Проценты с его состояния столько не дадут. Единственный выход — ее пожизненный кредит.

— Я как-то не сразу это поняла. А я-то думала, что она распоряжается всем капиталом. А что произойдет в случае ее смерти?

— Состояние Гордона перейдет к ближайшим родственникам, то есть будет поделено между мною, Лайонелом, Аделой и Роули, сыном Мориса.

— Оно перейдет к нам… — медленно произнесла Фрэнсис.

От случайно промелькнувшей мысли в комнате, казалось, повеяло холодом.

— Ты не говорил мне, — добавила Фрэнсис, — что… Я почему-то была уверена, что состояние Гордона перешло к ней навсегда, и она может оставить его кому угодно.