В страшные часы твои ночные Боль — порой сама анестезия, И, тебя сшибая под откос, Боль — порой сама уже наркоз. Потерял сознание от боли, А когда очнулся поневоле, Ты другой уже, да тот же ты, Помня эту боль до тошноты. «Все выгорело в памяти дотла...»
Все выгорело в памяти дотла, До мертвенного угольного хруста. Куда бы мысль, плутая, ни дошла, Везде темно, безжизненно и пусто. Сожженного строения костяк — Единственное, что осталось в поле. Казалось бы, действительно пустяк, Но вздрагивает память поневоле. ФРОНТОВАЯ КИНОХРОНИКА
Черно-белая война, Накатившаяся снова. Подтверждает нам она: Ничего в ней нет цветного. У действительной войны Только гибель наготове. Краски все приглушены — Даже неба, даже крови. «Прибалтийского пляжа…»
Прибалтийского пляжа Уплотненный песок. И стучит, будоража. Море в самый висок. Рядовые солдаты Той, давнишней, войны Наблюдают накаты И откаты волны. Курят возле залива С чуть приметной ленцой Или смотрят брезгливо На бегущих трусцой. САЛЮТ
Москва готовилась к салюту. А мы, не хуже старых бар, В гостиничный попали бар На иностранную валюту. Валюты, ясно, никакой На счете или под рукой Не оказалось, кроме кровной. Но мы вошли походкой ровной. А там — приятный полумрак. А там — бутылок! Страшно глазу! Нам объяснили, что и как. Мы, правда, поняли не сразу. Не проявили свой напор И не высказывали мнений, Хотя и был при нас набор Всех орденов и всех ранений. И мы покинули столы, Не так уж сильно и задеты… Тут и ударили стволы, Тут и посыпались ракеты. ДРУГУ-СТИХОТВОРЦУ
Мы теперь уж встречаемся мало. Хоть и мечены общей судьбой. Но стихи на страницах журнала Все же видятся между собой. И еще не сошедшие с крута. Наподобие старых солдат. Тут они обнимают друг друга И придирчиво эдак глядят. ПАМЯТИ С.С. СМИРНОВА
Сергей Сергеевич Смирнов,— По правде, сделал он немало. Он не искал особых слов, Но вся страна ему внимала. Он не оставил звонких книг — Была его не в этом сила,— Но наступил особый миг, И Время им заговорило, Чтоб сообщить через него О тех безвестных людях долга… Его забудут самого — Они останутся надолго. ПРИРОДА
Природа — санитар. Кого не схоронили, Она потом сама присыпала песком. Лежат у переправ, в речном холодном иле Или под вставшим здесь березовым леском! Количество стволов, средь боя раскаленных По формуле ее равно числу стволов, Несущих над собой прохладу крон зеленых: Которые сильней и слез твоих, и слов. ТРИПТИХ
1. ДО ВОЙНЫ
Вы палкой в снег потыкали, А там, внизу, ручей. Весенние каникулы. Над школой шум грачей. По льду конечком чертите, Но слаб и мягок лед. Огнем четвертой четверти В момент его сожжет. Весенние каникулы. Крушение основ: Распухшие фолликулы, Ангина и озноб. 2. В ВОЙНУ
В гимнастерках эти дети, Холодны и голодны, Находились на диете У грохочущей войны. Их мальчишеские лица, Их мужские костяки! Пулемет, как говорится, Взять на плечи — пустяки. Эти юные солдаты, Эта грозная пора. Эти давние утраты, Это дальнее «ура!..». 3. ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Солдат-мальчишка одноногий На деревянных костылях, Взлелеянный в госпиталях, Плывет как парус одинокий. А небо — синего синей. Уже идут занятья в школе. Видна и в городе, и в поле Его широкая шинель. «Когда окончилась война...»
Когда окончилась война, Пошли иные времена. Но, все отчетливей видна, Являться стала мне она. Пока мы были на войне, В ее дыму, в ее огне. Она жила кругом, вовне… Но оказалось, что во мне. СОЛДАТСКАЯ ПАМЯТЬ
Удалось запомнить нам Путь в разрывах, номер части, Медсестер — по именам И по званиям — начальство. Сохранились с давних пор До четвертого колена — Лейтенант, сержант, майор И — Маруся, Клава, Лена… ПАРА
У окна, в коридорчике тесном, Где закат отражался в полах. Познакомились в первом протезном, Как знакомятся в госпиталях. Прибывало кино на телеге. Обдавало дыханьем весны. Оба молоды, оба калеки Отшумевшей великой воины. В тишине или в гуле обвальном, Дальше — вместе, при свете и мгле,— Помогая друг другу в буквальном Смысле жить и стоять на земле. Дети, внуки, забота и ласка, Дом стандартный, и рядышком с ним Инвалидная эта коляска, «Москвичок» с управленьем ручным. МИР ТЕСЕН!
Друзья моих друзей, Окликнуты войной, Дорогою своей Шли рядышком со мной. Ведь я там тоже был Среди всеобщих дел. Из речек воду пил И у костров сидел. Девчушечка — точь-в-точь Подружка давних дней,— Как выяснилось, дочь Былой любви моей. Пилот, что прянул в синь, Оставив белый след,— Как выяснилось, сын Соседей прежних лет. Дорогу кораблю, Что рвется в высоту!.. Мир тесен! Как люблю Я эту тесноту! СТАРИКИ В ВОЕНКОМАТЕ
В военкомате старики — Кто с красно-желтыми нашивками, Кто с планками, кто без руки, Кто пишет, может быть, с ошибками. Глядят на длинного юнца, Что из дверей по пояс высунут. А он кричит им без конца: — Ну что за люди! Всех вас вызовут! Им даль горящая видна, Команда слышится одна: — Вперед! — тогда и встали в цепь они, …Здесь получают ордена — Отечественная война Второй и — реже — первой степени. БЕССМЕРТЬЕ
С той искореженной земли, Где так привольно и просторно, Солдаты юные сошли Под тяжесть камня или дерна. Тем, кто остался от полка, Казалось: годы — без предела. И столько их прошло, пока Шеренга вовсе поредела. Однако общий этот след Одной и той же меркой мерьте. Что разница в полсотни лет, Коль речь ведется о бессмертье! «Вот вы устали…»
Вот вы устали И от сегодняшних дел. Что ж, и у стали Есть допустимый предел. В нашей подкорке Давняя брезжит война. Ставь хоть подпорки — Так еще давит она. «От великой дали той…»
От великой дали той, От победного привала, С небывалой быстротой Нас потом пораскидало. Что случилось испытать, В жизни выдержали стойко. Но чтоб встретиться опять, Лет понадобилось сколько! А средь братьев боевых, Что имелись на примете, Из оставшихся в живых Многих нет уже на свете. Книга вторая
ВСТРЕЧА
«Под стеклянным гулким сводом…»
Под стеклянным гулким сводом Сбившиеся голоса. С каждым днем и с каждым годом! Глуше эта полоса. В этом мире нереальном, Близко или вдалеке, Объявленья на вокзальном Непонятном языке. Но по странному наитью Люди всё это опять, Словно связанные нитью, Умудряются понять. «Только выскочив из подъезда…»
Только выскочив из подъезда, У других уже на виду, Шаг привычно ускорив с места, Пробуждаемся на ходу. По спешащему дружно люду Бьет лучом голубая высь. Что так много детей повсюду? Ах, каникулы начались! Как щеглы или канарейки, Ребятишки в метро шумят. Сунул в щель четыре копейки — «Правду» выщелкнул автомат. Эскалатора шаткий желоб. Чья-то челка или коса… Снов легчайших или тяжелых Позабытая полоса. СОЛДАТЫ В МЕТРО
Увидел нескольких солдат В метро, где гул привычный длится. Но незнакомый лег закат На их задумчивые лица. А лейтенант их молодой — Куда он с ними? Вряд ли в отпуск. В его глазах дрожит порой Какой-то странный дальний отблеск. Не ощущают на себе К ним обращаемые взоры. Что там — в недавней их судьбе? Тревога? Ночь? Ущелье? Горы?.. БЕРЕЗА
В похожем на этот, былом сентябре, Когда синевы наплывает лавина, Березку свою посадил на бугре Счастливый отец в честь рождения сына. А годы стремительно — каждый как вскрик — Мелькая, проносятся справа и слева. И что-то бормочет согбенный старик, Ровесник могучего белого древа. СТАРОСТЬ
Дед смутился — не узнал. Ведь годов-то — с перебором. Вспомнить, виделись в котором, Нету сил уже — устал. Чуть покачиваясь, он Смотрит, светлого светлее, Долгой старостью своею Незаметно опьянен. Как бывает у кого! — Мы свой возраст молча терпим. Впрочем, старость — только термин. И не более того. «Март и апрель поменялись местами…»
Март и апрель поменялись местами: Синее небо горит в феврале, В марте метели с густыми хвостами Ходят кругами по белой земле. В общем, погода, порядок ломая, То прохрустит по апрелю ледком. То поразит зноем раннего мая, То и в июне обдаст холодком. Остро причастны к раскатам и вспышкам Так мы живем возле грозной реки, С возрастом нашим считаясь не слишком Логике строгой и то вопреки. БОЛЬНИЧНЫЙ РОМАН
Промытый ливнем день весенний. Высокая голубизна. Больница. Время посещений. И кто-то смотрит из окна. На каждой крашеной скамейке Так умилительно, хоть плачь, Сидят по две и три семейки Со сверточками передач. И к ним выходят их больные, Задумчивы и смущены. Их лица, бледные, родные, Улыбками освещены. Но в этом слабом слитном гаме Мне пара странная видна: Она в халате, он в пижаме, И с ними рядом тишина. Судьбою пойманы с поличным У рокового рубежа, Гуляют в скверике больничном, Друг друга за руки держа. «Все думал о тебе…»
Все думал о тебе С момента нашей встречи: Нечеткость при ходьбе И затрудненья в речи. Так ходят старички Перед началом краха. Но заглянул в зрачки И не заметил страха. Ты вид держал такой, Как будто все в порядке И снимет как рукой Любые неполадки. А юности черты, Которые не скроем, Казались так чисты Под этим поздним слоем. «Словно ищет прописки…»
Словно ищет прописки Боль с решимостью всей. Позвоночные диски, Охнув, сходят с осей. Мимоходом отметив Пот, плывущий со лба, Констатирует медик Искривленье столба. Были волосы русы, И румянец не чах. Непомерные грузы На широких плечах. Где ломались рессоры, Там ты был хоть куда. И катились, не скоры, Золотые года. Через гати и сходни… Что ж ты стонешь, чудак, Будто только сегодня Что-то поднял не так! «Улица осенняя…»
Улица осенняя. Лейтенант в фуражке. Церковь Воскресения На Успенскомвражке. Вечер над столицею Помнит листьев пляску. Воздадим сторицею Мы ему за ласку. Смутное волнение, И морозец ранний. Хочешь исполнения Собственных желании? Что ж я тут поделаю Не в стихах, так в прозе? Постучу по дереву — Вон по той березе. ПОСЛЕ РАБОТЫ
Опустело поле сонное. Вечереет, и она Только-только с третьей соткою Управляется одна. День Победы — время самое, Чтоб картошку ей сажать. Над налитой ливнем ямою Долго руки моет мать. Рядом дочь ее внебрачная На далекий смотрит плес, Мелкорослая, невзрачная, Дорогая ей до слез. Затихает птичья сутолока, И в холодный этот час Лес глубокий, полный сумрака, Как всегда, тревожит нас. ЗАПАХ ЯБЛОК
Нашему хозяину машину Яблок из деревни привезли, А жена, уехавшая к сыну, Находилась все еще вдали. Что-то не сработало, как видно. Некому готовить пастилу, Создавать варенье и повидло. Тут он разместил их на полу. Мы и проклинали их в запале, Яблоки рассыпанные те. Мы на них, пугаясь, наступали В тесном коридоре, в темноте. Или же, как заяц на проселок Из лесной туманной пелены, Выкатится ночью из-под полок Яблоко в сиянии луны. Запах яблок в городской квартире, Где, снимая комнату, одни, Мы с тобой любовь свою крутили В те незабываемые дни. ВСТРЕЧА
Послевоенной домны пуск. Цветы и речи… Он сдал, конечно, и обрюзг До новой встречи. Смотрела на него в упор — Он спал в трамвае,— Но обжигала с прежних пор Черта любая. Из-под рубахи на груди — Седая поросль… Так жизнь пройдет, того гляди, Друг с другом порознь. «Помогите! — крик из сквера»
— Помогите! — крик из сквера,
Женский голос молодой. В нем отчаянье и вера Повстречавшейся с бедой. Здесь нужна, конечно, смелость, Чтобы кинуться вперед. И она у вас имелась, Проявлялась в свой черед. Отдаленно: — Помогите!..— Слышат окна и сады — На немыслимой орбите Ночи, боли и судьбы. Пусть же в чуткой жизни вашей Не кончается завод — Помогать и тем, кто даже Вас на помощь не зовет. ВЕЧЕРНЯЯ БАЛЛАДА
Сын уселся, листает « Мурзилку», А сама, пока пыл не погас, Загрузила в момент морозилку, Тут же сунула чайник на газ. Погремела коробкой пельменей И кастрюльку для них — на плиту. В это время сквозь сумрак осенний Человек сообщил: не приду. Ну и ладно. На улице морось. Люди плавно отходят ко сну. «Перед ужином быстро помоюсь. Тело бренное ополосну». Пять минут постояла под душем, Обновленною вышла опять. — Поедим, тихо лампы потушим
И немедленно, сыночка, спать… «Женщина проплакала всю ночь…»
Женщина проплакала всю ночь, О своем, ушедшем без возврата. Ей никто не мог уже помочь, То была особая утрата. Об ошибках, сделанных давно, Снова убивалась, предположим. Но, уставясь в черное окно, Плакала она и о хорошем. Плакала о жизни прожитой. Что была еще на половине Но уже за новою чертой, В грозной, нависающей лавине, А когда в окне качнулась мгла И неясный лучик тронул стены,— С удовлетворением легла И заснула, словно после смены. «Изменила — простил…»
Изменила — простил. Основание: дети. Но лишь стал ей постыл Еще больше на свете. Вроде все ничего, Да не то, что сначала, И на ласки его Кое-как отвечала. Изменила опять, Хоть и месяц не прожит… А детей отобрать — Даже суд не поможет. КАЧЕСТВО
Был он вроде ничего, Добрым, ласковым. Стерла запросто его, Будто ластиком. Не осталось ни следа В чистой памяти. Может, вы, придя сюда, Так же канете. Он ушел в небытие И не значится. Вот какое у нее Было качество. НЕПОСТОЯНСТВО
Такое же, как прежде, тело, Глаз тот же свет, и только сердце улетело За кем-то вслед. Ах, с вами это так нередко, И жизнь проста: В который раз грудная клетка У вас пуста. «Сострадание проявите!..»
Сострадание проявите! Он отчаянно всякий раз Задыхался опять при виде Бегло встреченных губ и глаз. Словно прежде, ни в чем не каясь, В суматохе летящих дней, От волнения заикаясь, Обратиться пытался к ней. Это странное заиканье В час негаданных в жизни встреч, Как короткое замыканье, Затрудняло внезапно речь. ПОГИБШАЯ ЛЮБОВЬ
На улице дальней Очнулся с авоськой мирскою Под мемориальной, Недавно открытой тоскою. Любовь укоряла: Прислушайся к слабому крику. Любовь умоляла Включить ее в Красную книгу. А там, между строчек, Остался с прошедшего лета Засохший листочек Былого чужого букета. «От ранней подруги своей…»
От ранней подруги своей Для позднего брака Ушел. Захотелось детей, Которые благо. И сызнова — только держись — Углы, комнатенки. И все-таки всякая жизнь Чужая — потемки. У каждого доля своя. Судьба или сила. И новая эта семья Его оглушила. Седой. Как мальчишка одет. С коляскою — в гору. И видно, что это не дед, По скучному взору. «Надоело прыгать…»
Надоело прыгать, Тешить прыть свою, Появилась прихоть — Завести семью. Захотелось замуж. Вспыхнула в тиши Золотая залежь Собственной души. С этою душою Исстрадалась всласть. А еще с другою Надобно совпасть. А еще несмело, Будто от обид, Колоколом тело Девичье гудит. «Он прошептал ей одно…»
Он прошептал ей одно: Мы совпадаем по фазе…— В этой технической фразе Нежности было полно. Он сообщал ей о том В этой чудовищной форме, Что понимание в норме Будет у них и потом. Что на далекий большак Выйдут, ступая упруго… — Мы рождены друг для друга, Раньше сказали бы так. ЛЮБОВЬ
Все бы меж дел, Щурясь счастливо, В очи глядел Ей без отрыва. Вот и гляди!.. Мало денечка. Но впереди Вечер да ночка. «Рассвет за окном струится…»
Рассвет за окном струится, Туман на ветвях висит. Распахнутая страница, Отсвечивая, гласит, Что нет на земле оружья Мучительней и сильней, Чем темные полукружья Высоких твоих бровей. Что лучшего нет лекарства, Чем тонкая эта смесь Серьезности и лукавства. Прописанная нам здесь. «Был молод, любил свое дело…»
Был молод, любил свое дело, Но с каждым начавшимся днем Мучительно-сладко звенело Внимание к женщине в нем. И сверстницы, чувствуя это, Естественно и без труда, Казалось, из целого света Его выделяли тогда. С годами он сделался желчен, Но долго, пока не затих, Всегда на молоденьких женщин Смотрел как на сверстниц своих. «Прибрежная песчаная дорога…»
Прибрежная песчаная дорога, И в предвечернем вспыхнувшем луче Та женщина, легка и длиннонога, С купальным полотенцем на плече. И с нею разговаривает чинно. Возможно даже, не о пустяках, Чуть лысоватый низенький мужчина В ботинках на высоких каблуках. «Догорал закат в окне…»
Догорал закат в окне. Под горой топили печи. Руки тихо, как во сне, Опустил он ей на плечи. Пара белых голубей В мир, где дали необъятны, Вылетела из своей Полутемной голубятни. Ах, он выпустил их сам, Не желая лучшей доли, И — рванулись к небесам, Не сойдя с его ладони. «Еще трава колола пятки…»
Еще трава колола пятки,— С тех самых детских лет босых Жизнь у него была в порядке, Расчерчена — от сих до сих. И вот в какое-то мгновенье Увидел с ужасом, что вдруг Жизнь вышла из повиновенья, Как будто вырвалась из рук. Электровозом от вокзала Пошла, инерцию создав. И управленье отказало, И давит на плечи состав… «Не такие уж простушки…»
