Стужа

«Трагедия» не всегда трагична и воспринимается не всегда трагически, «хотя всегда остается трагедией». Никакая трагедия не заставит мир волноваться. Ничто не трагично. Смешное могущественнее всего. В орбите смешного существуют «трагедии, в которые тебя толкают без всякого источника света, как в темную шахту». Отчаяние по пустякам. «Как будто бы есть действительно страшное». Он уронил свою палку, и я бросился поднимать ее. «В каждом случае всё принимает свои приметы. Мороз, например, для кого-то — обмороженные уши, а для кого-то — южный городишко… Наконец, мороз может означать и гибель целой империи, как мы знаем». По его мнению, практичнее было бы носить обмотки, и он говорит: «Почему люди отказались от обмоток? Такого рода гамаши нигде и не купишь. А делать на заказ требует много времени и денег и нервных затрат». Кроме того, всякое приобретение для него — такая проблема, что в конечном счете он перестал вообще что-либо приобретать.

«Просто ужасно, что в трагедиях логично вновь и вновь искать неимоверные трагедии». Он вопрошает: «Что есть состояние страха? Означает ли это такое состояние, когда человек сталкивается с тем, что он наверняка знает или чего наверняка не знает и потому боится?» Слово «неимоверный» звучит у него совсем глухо. Иногда я слышу за своей спиной слово «чахлый». «Неимоверное горе. Разве это не есть неимоверное счастье? Неимоверная уязвимость связей, сложившихся в мозгу?..» Человек пребывает в «своем факте», и: «Но ведь существуют только судебные исполнители и те, кто их боится и не желал бы быть никем, кроме как судебными исполнителями…», и еще: «Небо покрылось бы гусиной кожей, если бы знало нечто, о чем мы ничего не знаем. Жуть? Это густеющий по вечерам мрак между скалами». А когда он еще и останавливается и разражается хохотом, всё действительно выглядит жутко; когда он, вот как сегодня, вдруг ткнув мне в спину палкой, сказал: «Идите в низину. Идите же!» И тут я с благодарностью взглянул на огни гостиничных окон, которые оказались менее чем в десяти шагах от меня.

Завтра будут хоронить возчика, который попал под полозья собственных саней. Хозяйка получила от его семьи извещение. Здесь всегда извещают о смерти особыми листками, которые прибивают к дверям домов. Часто, когда речь идет о погребении местных, такие листки можно увидеть на дверях всех домов, а в последние дни появились похоронные извещения в связи с гибелью на пожаре крестьянки и задавленного лесоруба. Это целый лист бумаги, обрамленный черной линией сантиметровой ширины. В тексте сообщается: когда покойный родился и когда умер; кто его родители и кого из близких он оставил на этой земле; где его похоронят и где будет отслужена заупокойная месса. Указана также профессия усопшего. Все родственники названы полными именами. Гроб с телом парня еще несколько дней назад был установлен для прощания в доме родителей покойного, на теневой стороне. Хозяйка чуть свет уже собралась в дорогу и через лощину перешла на ту сторону, чтобы поскорбеть над покойником при родителях. Несчастный был обручен, через три недели он и его невеста собирались сыграть свадьбу. Всё уж было готово. Кроме похорон, из-за которых приходится теперь торопиться и заниматься непривычным делом. Невеста не отходит от постели суженого, с колен не встает. Всё молится. На еду и глядеть не хочет. Хозяйка говорила с родителями. «Уж какой был здоровый да молодой», — говорит она. Родители покойного предложили ей остаться пообедать, но ей надо было обернуться уже к десяти и заняться готовкой. Изо рта покойника много крови излилось, говорит она. «В уголках рта запеклось и побурело». Может, не убивались бы так, «если б он не был единственным сыном, что лежит теперь бездыханный в своей комнате под саваном матери, который она сама для себя приготовила и своими руками вышила». «Когда умирает единственный ребенок, родители тоже умирают», — передала она слова матери. Он, как мало кто из сверстников, был веселым и «грамотным». Даже книжки читал, которых никто больше и не читает, а невеста — первая красавица. Отец не велел ему еще раз на лесосеку ехать, но не смог удержать. Теперь изводит себя упреками. «Надо было стоять на своем», — говорил отец. Двадцать два года было парню. Когда умирает человек моложе тебя, страшно становится. Почему? За что? Они всё размышляли, в каком гробу хоронить сына: в белом или в черном, выбрали черный. Как-то вдруг. На столе оставили посуду, из которой он мог бы есть, если бы вернулся тогда домой живым. Хозяйка считает, что «завтра на похоронах, поди, не будет так много народу, как на похоронах крестьянки».

День двадцать четвертый

На погребении молодого возчика тоже было много народу. Хозяйке досталось место, так сказать, в первом ряду, в течение всей церемонии она стояла у открытой могилы и плакала. «Сил моих нет. Всегда плачу, когда хоронить иду», — говорит она. Гроб с возчиком несли четверо его бывших одноклассников. Священник сказал что-то про «короткую, но богоугодную жизнь». Невеста стояла между обоими родителями, тоже вся в черном. Процессия двинулась вокруг могилы, каждый взмахивал над ней кропилом, только художник и я оставались на некотором удалении, у кладбищенской стены. Не дожидаясь встречи с родственниками, мы покинули кладбище, спустились по передней лестнице на деревенскую площадь и скромно встали в сторонке. Оркестр заиграл марш, и грома было предостаточно, как водится на сельских похоронах, которые обходятся без скорбной тишины. Еще во время погребения из окон и дверей ближайшей гостиницы доносилось звяканье посуды, приготовленной для поминок. Из бочек выбивались пробки. Под ножами дымилась свежекопченая ветчина. Я подумал о том, что и у нас в Л. похороны протекают по такому же образцу. Может быть, еще помпезнее, поскольку народ более зажиточный. И тут я вдруг задумался о последнем пути какого-нибудь бедолаги, о том, как хоронят кого-нибудь из богадельни, со стройплощадки, из железнодорожного барака. Того, кто «не из наших». Такое я тоже наблюдал, а если бы и нет, то мог бы себе представить. Тут обходится без всякого шума и без отпечатанных извещений, так как на это нет денег, наскоро мажут морилкой гроб из дешевой древесины и тут же, над перенесенным с постели покойником, приколачивают последнюю доску. Никому и в голову не приходит, что, может быть, следует попрощаться с телом. Да и где? В богадельне? В убогом жилище железнодорожника? В столовке электростанций? В конторе целлюлозной фабрики? Нет, поскорее бы заколотить гроб. Какой там священник, его и известить-то не успевают, а часто и не вспоминают о нем вовсе. К чему? Живодер копает яму глубиной два метра двадцать, согласно инструкции, и в семь утра, не собрав и горстки людей, даже из тех, кому делать нечего, живодер и пономарь тащат гроб к яме, опускают и скорехонько закапывают. И рабочий снизу, из долины, может быть уверен, что ни одна собака на его похороны не придет. Другое дело, если он погибнет по всем правилам — как жертва несчастного случая на производстве, тогда его проводит часть коллектива, какие-нибудь слова скажет инженер, а умри он своей смертью, не на рабочем участке, никто и не пошевелится. Жена и та дома останется ввиду холодной погоды и хворости детей. Да и зачем вообще кому-то тащиться на кладбище? «Знатные похороны, — сказал художник на пути домой. — Странное дело, ведь я был тем, кто обменялся с возчиком последними словами. Ни одна душа об этом не знает».

Меня знобило. Во время похорон я опять вдруг подумал о том человеке, которого живодер встретил на перекрестке, возможно, это была развилка, где у лиственничного леса начинается дорога к реке. Мне он представлялся человеком, который находится в таком же положении, как и хозяин. Видимо, он тоже знает, что такое небо в крупную клетку. С детства брошенный всеми, может быть, сирота, третируемый успевающими учениками, караемый учителями, в хвост и в гриву гоняемый солидными ремесленниками и, наконец, почитаемый за дурачка хозяевами. Неясно, в каких отношениях с ним находится хозяйка. Наверняка она его хорошо знает. Судя по тому, как она реагировала на слова живодера, логично предположить, что она его даже «любила». Разве не говорил живодер о некоем «акте мести», который станет злым роком для этого точно из-под земли выросшего человека? Он одолжил ему денег лишь потому, что, вполне вероятно, разговор заходил о какой-то работе, на которую тот устроился. О работе на литейном заводе наверху, у железной дороги, в тридцати километрах вверх по течению. Его убогая одежда бросилась живодеру в глаза. По одной из реплик я мог заключить, что этот человек не женат. Сотни раз в своей жизни он менял место работы. В войну, после огнестрельного ранения, на год был прикован к больничной койке. «Опять он в наших местах околачивается», — сказала тогда хозяйка, и еще: «Он его преступником сделал». Это серьезное обвинение. На кладбище, где всё почернело от траурного облачения людей, которые оттеснили нас, художника и меня, к стене, я увидел человека из тех, что «стучатся во все двери и всегда остаются за порогом», а когда напьются вдребезги, их просто спихивают с дороги, как дохлых кротов. Я мог бы задать художнику вопрос: нет ли какого-либо четвертого лица в добавление к треугольнику — хозяин, хозяйка и живодер? Он, наверное, сказал бы, что это и есть главная фигура во всех перипетиях, на которые до гробовой доски обречена вся четверка. Нет, не хочу я затевать этот разговор. А может, художник и не знает ничего о том, кто «во всем виноват» и не должен «на глаза появляться». Художник погнал меня к выходу и своей палкой вытолкнул на деревенскую площадь. «Я как раз думаю об одной фразе Паскаля, — сказал он, — о таких словах: "Наша натура — движение, полный покой означает смерть"». Эта фраза, добавил он, «совершенно обескураживает» его. Когда люди, участвовавшие в похоронах, спустились с кладбища, художнику захотелось задержаться на площади. У него возникло желание послушать пару музыкальных вещиц, которые собирался сыграть оркестр. Было холодно, и нам пришлось притоптывать, чтобы не отморозить ноги. «В сущности, это прекрасный обычай — провожать покойника с музыкой. Спровадить его, хорошенько выпив и закусив». Оркестр играл, а воздух разрывали выстрелы ракетниц.

Мне неожиданно вспомнился живодер с собачьим трупом в рюкзаке. Мое поведение в ту странную ночь тоже было более чем странным. Целыми днями пытался я объяснить это поведение. Меня охватило тогда невообразимое волнение. Сейчас мне его трудно даже себе представить. Всё уже миновало, но я знаю, что всё это так и было, и чувство отвращения не покидало меня, стоило мне подумать о гостиничном столе. По утрам действительно в воздухе пахло собачьей шкурой. Зная, что хозяйка отправилась на кладбище, я наведался на кухню и в кладовку, которая, как это ни странно, оказалась незапертой, но не нашел ничего. Всё было аккуратно прибрано и сияло чистотой, чего давно уже не наблюдалось. Должно быть, подумал я, мясо и шкуру она держит в подвале. А подвал она заперла. Ключ от него, как утверждает художник, она носит на теле. Мысль о том, чем может быть завален подвал, вызвала у меня новый приступ отвращения. Тут меня позвал художник, и мы, как всегда, двинулись к деревне, в направлении кладбища, я впереди, он сзади. Отовсюду на дороге к кладбищу стекались люди. Сплошь крестьяне. Я вновь обратил внимание, что на мужчинах не было пальто. Только костюмы или пиджаки и брюки из различных грубошерстных тканей. Нас обогнали сани, до предела набитые людьми. Я подумал о том, какую игру ведет хозяйка с живодером, а какую — он с ней. Я спросил художника: «А сколько лет живодеру?» Я не мог определить его возраст. «Мужчина в расцвете лет», — ответил художник. «В расцвете лет», — повторил я и тут же спросил, что это значит — «в расцвете лет? Какой это возраст? Когда он наступает? Живодеру лет сорок?» — спрашивал я. «Вполне возможно, что и сорок, — ответил художник. — А почему вас, собственно, интересует живодер?» Я и сам не знал, почему мне пришло в голову поинтересоваться возрастом живодера. «Так, взбрело вдруг в голову», — ответил я. «Как все-таки странно, что я был последним, кто говорил с возчиком, — сказал он. — Лицо у парня самое обыкновенное, а сколько народу пришло на похороны. Его высокие сапоги так и сверкали, потому что фонарь оказался прямо над ним. Ведь к тому времени давно уже стемнело».

Во время похорон я не раз припоминал шум падения мертвой собаки, брошенной на пол хозяйкиной спальни.

По дороге домой он вновь завел разговор о государстве и правительстве, о нейтралитете. Художника разгорячило какое-то мое нелепое высказывание. Государство, по его словам, таково, каким его изобразил Платон, в противном случае ни о каком государстве и речи быть не может. «Государства не существует. Государство — фикция. Государства никогда не было». Что же касается нашего государства, то, не говоря уж о том, что оно вовсе не государство («уже не государство!»), это нечто столь же смехотворное, как и «маленькая визгливая макака-резус в большом зоологическом саду, где весь интерес притягивают к себе, естественно, лишь красивые, холеные экземпляры леопардов, и тигров, и львов — звери рыкающие! Только рык можно принимать всерьез, а визг смешон! Уважение вызывает лишь мощный рык! Визг посрамляется рыком! Великий рык перекрывает жалкие визги! Глава нашего государства — «председатель союза потребителей», наш канцлер — «сутенер с блошиного рынка». Наш народ выбирает между мясниками с боен, жестянщиками, напыщенными ничтожествами в рясах, между мародерами и унтер-мародерами. Демократия, «наша демократия» есть величайшее надувательство! Наша страна лежит у Европы в желудке, неперевариваемая, как «хромая нога, самой Европой заглоченная по недомыслию». Даже «наш танец мертв, наши пляски и наши напевы мертвы! Всё — подделка! Всё — мишура! Всё обратилось смешным опустошительным дурачеством! Национальное у нас — наш национальный позор! Это, знаете ли, визг, такой ничтожный в сравнении с рыком, в сравнении с великим рыком! Всё — один лишь визг! Всё смехотворное, всеобщее, общеопасное визжание! Слабоумное шутовство и мания величия стали партнерами, которые перевизгиваются и, представьте себе, рука об руку выплясывают прямо к пропасти, это закадычные партнеры по верещанию, трели слабоумия, да будет вам известно, фиоритуры отвратительного визга!»

Всё вокруг — какой-то варварский китч. «Да, государство само слабоумно, а народ жалок. У нас смешное государство. К тому же вся наша дребедень еще и высокомузыкальна. Мещанский разврат… для меня это слишком мерзко: верхний жировой слой и всеобщее растущее отупение населения… мы находимся в стадии абсолютного разложения. Наше государство, — заключил он, — есть притон двусмысленности, бордель Европы, с отличной мировой репутацией».

Всё, в чем состояло его несчастье, открылось ему совершенно внезапно, «в тот день, если хотите знать, дату которого я мог бы вам точно назвать, как и описать людей, с которыми тогда общался; это были горожане, жители большого города, намертво прикованные к тому, что они сделали своим миром в жизненном пространстве какой-нибудь фабрики или в преуспевающем антикварном магазине в центре города, или кучкующиеся вокруг какого-либо изобретения, на котором они заработали уйму денег; или же это были просто счастливые люди, знать не знавшие, почему и откуда привалило счастье, их это не заботило, им даже в голову не приходило задаваться таким вопросом, с ними я постепенно вступал в многолетнее общение, которое подтачивало, страшно утомляло и отталкивало меня. Целые ночи проводил я в их обществе, просматривал горы фотографий; передо мной наизнанку выворачивались чужие мозги, рассыпались грязные шутки, и я вынужден был смеяться и смеялся, пил, и снова смеялся, и засыпал, часто на полу, а потом я вновь и вновь должен был всуе поминать имя искусства; и я был так жалок, что это, казалось, притягивало их, это убожество во мне, выражаемое всем моим видом, оно притягивало их, и они брали меня с собой, таскали по разным местам и хотели раз и навсегда срастить меня с их жизнью. И это длилось вплоть до того момента, до того самого дня, когда я понял, что должен обрубить концы и уже не поворачивать назад, поворот уже невозможен, и я просто поставил точку и начал свой путь, вдали от их мира, который не сходился с моим, лежал в другой плоскости, я хотел жить дальше в своей, что ни час убеждаясь в том, что нигде не нахожу своей стихии, ни там, откуда я бежал бесповоротно, ни там, к чему прибивался, и ни там, куда меня почему-то тянуло, толкало; так я, подобно беглому каторжнику, не разбирая дороги и путая следы, и бежал, только бы не попасть в руки преследователей…» Это и было его несчастьем — не иметь нигде прибежища, «вообще уже ничего не иметь».

«Представьте себе, — сказал он, — вы вдруг выходите из дома и идете по улицам, от одной бессмыслицы к другой, по улицам, которые сплошь черны, черны, и черные люди плывут в своем темном потоке и быстро, будучи столь же беспомощны, как и вы, проходят мимо вас… Вы стоите на какой-нибудь площади, и всё черно, всё вдруг меркнет внутри и снаружи, откуда ни взглянешь — черно и как бы взбаламучено и непонятно, чем взбаламучено, разрушено всё… Может, вы и увидите где-нибудь узнаваемый предмет, но всё сокрушено, и разорвано, и разбито; вы в первый раз обопретесь на свою палку, которую до сих пор использовали лишь как дубинку, отбиваясь от людей и собак, а теперь опираетесь на нее и плывете, точно по свинцовой лаве, а повсюду видно только одно — новая чернота… люди не знают, то ли это начало весны, то ли конец… на вас надвигаются буквы вывесок, они стягиваются ко всем углам и ополчаются против вас, они собрались в страшный кулак, как какая-нибудь революция, и разрушают в вас всё, к чему с надеждой на помощь обращены живые души и живые твари, когда вы в еще более безнадежном состоянии пытаетесь добиться лучшего… вы видите людей и зовете их, нисколько не стыдясь, вы пугаете их в этой атмосфере, постоянно возбуждаемой всеми ветрами… вы застегнули свой пиджак на все пуговицы, и всё на вас застегнуто, а в голове — страх, вы боитесь расшибиться, с размаху налететь на всё, что будет на пути… на эти сумочки и палки, на эти завалы из сумочек и палок. Вы думаете, что спустились сверху, а другие поднялись с самого низа, и в своем отвращении не можете помочь себе… эти массы людей, теснимых устремленными только вперед рывками часовых стрелок… Вы ищете укрытия на скамье парка, но здесь уже сидят те, что поумнее, и еще утром позахватывали все скамьи, и погрузились в чтение огромных книг, и сметают бутерброды с огромных листов оберточной бумаги… и вам открывается всё убожество государственных чиновников, вся низость социальной опеки стариков… и вы зажимаете голову собственными коленями и силитесь не погибнуть и слышите, как корчится мир в вашей головной боли, в фантастических судорогах, в страшном насилии воздуха… В вашей комнате вам грозят обрывки ваших воспоминаний, здесь — это птицы, эта невероятная, налитая неимоверной силой чернота, это неимоверно запредельное состояние, да будет вам известно, этот синтез мировой порочности и миропомешательства, куда вас толкают, как несмышленыша, — в это состояние, тормозящее все мыслимые человеческие процессы… Полицейские и тележки с овощами — всё прет прямо на вас, будто норовит стереть с лица земли… глас народа… это я еще ребенком ощущал, как губительный процесс в мозгу… того самого народа, который затемнил мне слуховые проходы… для всех этих впечатлений; к вашему сведению, я всякий раз, когда касаюсь палкой земли, пробиваю себе дырку в голове, всё, словно экстатическим взрывом ритма, осуждается на нескончаемое мучение в дни, когда дует фён…» Теперь с языка не сходит слово «самоубийство». Оно в каждой фразе. Оттопыренным большим пальцем, в котором заключена вся его телесная сила, он мнет всё вокруг, мнет самого себя, подобно тому, как с патетической выразительностью давят пальцем жучка, обнаруженного на мебели.

«Я уже не могу найти себе применения, — говорит он. — Мне остается лишь моя обыденщина. Мировая рутина. Рвотный спазм от обрыдлой обыденщины». Почва под ногами, которую у него «всегда выбивали. Мои пробуждения так же будничны, как погружения в сон. Даже сновидения. А я бы предпочел иные, не будничные сны. Страшные сны, которые я иногда вижу, это страшные сны моего детства. Какая жуть, когда в них вынужден погружаться старик. Хоть бы чуть удовольствия. Всегда лишь новый шаг к леденящему удивлению и полное, поверьте мне, одиночество. Тут, слева от меня, вы, а в правой руке — палка. Вот две опоры, которые еще поддерживают меня. Вы не сердитесь на меня? Я уже и не знаю того, представьте себе, что было изначально моей концепцией… Да вдобавок эта неспособность всего прочего мира к собственному суждению… заведомое неумение ладить с талантом… Человек целиком состоит лишь из контраргументов по отношению к самому себе. Ведь так?.. Я изо всех сил пытаюсь понять самого себя и, представьте, знаю, что это удается всё меньше и меньше, и так было всегда. Элементарное истощение мозговой и мускульной силы. А всё, что я вижу, есть лишь слабая тень моего собственного существа, рассекаемая порой мощным потоком чужих мыслей», — говорил Штраух. Я думаю, легче заштопать рваную кишку, чем вести эти наблюдения. Я бы мог прочитать всё от начала до конца, но тогда мне стало бы просто страшно. Как звучит у него это «всё черно»! Будто всё, что бы он ни говорил и ни делал, предназначено не кому иному, как ему самому, будто он изначально уверен, что у всех прочих заткнуты уши. Это видно даже по тому, как он протирает ботинки бархоткой, которую всегда носит в кармане, как пытается всё на свете доказать с помощью своего Паскаля, зная, что ничего доказать нельзя. «Ничто не сулит ничего хорошего». Тут нас встречает запах полутушеного мяса в зале гостиницы.

Можно плыть на одном плоту с людьми, одной кучей с ними, дневать и ночевать бок о бок целые годы и ни на дюйм не сблизиться с ними, не зная их вовсе… Мрак, в котором тонешь, иногда, пожалуй, равноценен тому мраку, который позднее, когда всему придет конец, камнем затвердеет в нас самих. Наша кровь закаменеет, словно прожилки в мраморе. Тишина и покой отравят своей чумой все сущие пространства, днем и ночью повсюду развернется «смертельная жатва тишины». Штраух говорит, что не удивился бы, увидев себя в один прекрасный день совсем другим человеком. «Установив, что болезненный замысел, который природа связывала со мной, проскочил мимо цели. Ведь можно же такое вообразить». Ему было вздумалось поговорить об одном счастливом моменте своей юности, однако он тут же подвел черту замечанием: «Но ручьи, которые освежали нас, разве не порождает их ненастье?» Смыкая глаза перед сном, люди упираются взглядом в барашки морских волн «совершенно беспричинно, безотчетно, еще не во сне. Юность — послание к самому себе. То, что наступает потом, не имеет значения, технологическая фаза, не более». Но жаловаться на это опять-таки убожество. А убожество порождает старость. Старость и есть жалкое убожество. «Во всяком случае — не заслуга и уж никак не триумф». Немудрено проснуться на полоске земли, составленной из всех твоих прежних полосок, которых «всё больше и больше».

В последние дни пребывания в столице он ходил по конторам, чтобы ознакомиться с соответствующими регистрационными записями. «Я хотел многое исправить, — сказал он, — но меня не принимали, даже выставляли. К какому множеству чисел хочется всё же прикрепить свою жизнь», — заметил он. Так и бросает человека из дождевых потоков прямо в море, бесцельно и бессмысленно.

Мне вспомнилось, почему я выбрал практику в Шварцахе. На эту мысль навел меня Хонзиг. В анатомичке. Больница как больница, говорил он, не самая маленькая, не самая большая. Возможностей хоть отбавляй. Есть главврач. Есть ассистент и другие врачи, есть медсестры-монашенки. Всё это вблизи железнодорожного узла, у пересечения нескольких шоссейных дорог. Много несчастных случаев. Операции на легких приобрели широкую известность. Больница всегда переполнена, что зимой, что летом. В окрестностях можно заниматься спортом: коньки и лыжи. Народ в больнице хороший как в профессиональном, так и просто в человеческом смысле. Бесплатное питание, тихая комната. Само местечко — ни уму ни сердцу, зажато скалами, как и все высокогорные селения. Оно расположено у истоков реки, которая делает крутой поворот и несется на север, где еще не так мрачно, как среди скал. Я думаю о Шварцахе. Что он собой представляет? Частные коттеджики, доходные дома, церковь. И больница. Две парикмахерские конкурируют между собой. Территорию разрезает водопад. Как и в Венге, много беременных женщин. А рабочих мало, поскольку нет никакой промышленности. Но железнодорожников никак не меньше. Почтовые служащие. Что ни день — соревнования железнодорожников: по борьбе, по стрельбе, по прыжкам с трамплина, по плаванию. Старинная народная забава под названием «перхтенлауф», «хоровод призраков»: жуткие маски с рогами и косицами, со свернутыми носами и сдвинутыми ушами, выпавшими зубами, размочаленными языками — всё это обрушивается их носителями — лесорубами, мясницкими подмастерьями, молодыми скотниками — на зрителей; стариков они толчками валят с ног, детей лупят чем попало и могут не бояться суда, потому что всё это — многовековой обычай. Обильные грозовые ливни и сопровождающие их оползни постоянно меняют характер ландшафта. В домах — та же скука, что и во всех домах. Куда ни глянь — мужчины в черных, наглухо застегнутых пиджаках судачат стоя, сидя, глядя на водопад, они то и дело бранят своих жен за неотесанность. Раннее утро — время «диких» рабочих. Буйство глоток так оглушительно, что приходится закрывать окна… Бывают залетные театрики. Воздух переувлажнен, дети — рахитичны, все страдают плевритом, у всех больные бронхи. Вода здесь по невыясненным причинам таит в себе опасность многих заболеваний. Зато молоко всегда свежее и жирное, так как доставляется прямо с горных пастбищ.

День двадцать пятый

Скотокрады

«…Вот я и сделал невероятное открытие, — сказал художник, — одно из тех, что могут сразить на месте. Потрудитесь представить себе, мое изнеможение достигло в эти дни высшей точки, я постоянно рисковал сломать себе шею, я судорожно стискивал зубы, когда на уме было одно — утопиться, я чувствовал себя до ужаса беспомощным, я даже кричал, рвал на себе рукав. Видите!» — Он показал мне свой рукав, и я убедился, что он действительно разорван, более того, был вырван целый клок материи. Он ускорил шаг, чтобы хозяйка поскорее залатала ему дыру куском другой ткани. «Каким-нибудь из этих одеяльных материалов, которые так распространены здесь, в деревне». И вдруг он схватил меня за рукав и толкнул в какую-то яму, которую я не успел заметить, снег был глубок, я стоял по колено в снегу на дне, как я уже сообразил, дренажной канавы, куда я, будучи тяжелее, увлек за собой и художника. «У меня в ботинках хлюпает холодная вода», — сказал художник, когда мы выкарабкались «из полупогружения». Представьте себе, застынет человек в таком вот положении, и через минуту-другую он уже мерзлый труп, и смерть поднимается снизу вверх, такова беспощадно безошибочная тактика сверхстужи, это не передать словами, это ужасно. Но нелепый казус не помешал ему забыть про свое невероятное открытие. Я-то старался его отвлечь: прогулка была уже сорвана, надо было поскорее возвращаться и «до того, как холод всадит в нас новую болезнь», как выразился Штраух, прибыть в гостиницу, где наверняка уже натопили печи, и художник сказал: «Хозяйка при случае обдуривает меня и начинает топить за пять минут до моего прихода, а это нарушение договора, который я заключил с хозяйкой, это подкоп под меня. Из-за того что она всегда подгадывает растопку к тому моменту, когда ожидает моего возвращения, в моей комнате нет тепла, в моей комнате вообще нет тепла, ее надо непрерывно отапливать, в доме все комнаты холодные, понимаете, холодные, эти ужасные холодные к человеку комнаты». Однако сейчас его волновало не это, он опять вцепился в меня. «Я говорил о невероятном открытии, — вспомнил он. — Выйдя из лощины, я вдруг увидел, что ручей-то красный. Я подумал: ничего себе феномен, загадка природы! Но тут же разглядел: это же кровь! Я подумал: кровь, Бог ты мой, это же кровь! Я глазам своим не поверил, но весь ручей был наполнен кровью! Казалось бы, это моментально должно было подтолкнуть меня бежать вверх по ручью, сорваться с места, естественное побуждение и даже нечто вроде чувства долга, ибо то, что я увидел, было, несомненно, порождением преступления — я сразу понял, — преступления по отношению к человеку; мои глаза и нервы терзал "кровоток поразительно учащенного ритма", и я хотел побежать вверх по ручью, но вы знаете, как это бывает, я впал в мгновенное мучительное оцепенение: каково это, точно знать и даже видеть, да, видеть своими глазами, как совершается преступление, и, может быть, совсем рядом, в ста шагах от меня (далеко это происходить не могло), половодье крови, если хотите (зрелище, достойное кисти и пера), нечто неимоверное, кровавый ручей в снежных берегах, исчерченных черными сучьями, этим дикорастущим дрекольем… Но это было лишь мгновенным впечатлением, длилось какие-то секунды. Меня подмывало закричать. Я даже не вскрикнул. Попытка двинуться вверх по ручью не удалась, ведь я боролся с таким чудовищным представлением о неодолимости, что сам сделал из себя посмешище, мне кажется, вам наверняка знакомо это состояние: когда хочешь начать путь и не можешь сделать ни шагу, мозг подает сигнал, мозг бичом диктует свою волю телу, а тело — неприступный бастион, отражающий всякие команды… Но меня вдруг осенило — я сделал несколько шагов назад, к лощине, а дальше пополз, представьте себе, пополз на животе в направлении ручья и оказался, наверное, метров на сто выше того места, где я сделал свое открытие, оглядываюсь на самого себя и вижу: зверь! Какое-то чудовище! Я увидел свое хвостато-ластообразное унижение! Мне пришлось сползти вниз, чтобы подняться и через кустарник продраться к ручью. И вот, чтобы осуществить то, о чем я только что вам сказал, я добился неимоверного прилива сил. Представив себе, что здесь, чуть повыше, откуда бьет эта несчастная, такая великолепная в своей яркости кровь, совершается преступление, я наполнился такой сверхчеловеческой мощью, которая мне никогда и не снилась. Тут, — сказал художник, — я вдруг услышал какой-то шум, звук явно не природного происхождения, как будто щелкнули ножом, затем свист удара, падение. Я уткнулся в снег и попытался разогреть, растереть плечи поворотами головы, которые я вам уже однажды описывал. Всё в безотчетном состоянии. В полную силу работает только слух. Я услышал шорох какого-то осыпания, шум камней, катящихся по галечнику, слышал, как рвутся огромные стебли белокрыльника. А когда я почувствовал, что за мной наблюдают, шум начал стихать. Наконец я услышал три или четыре шлепка по воде, три или четыре раза кто-то пересек ручей. Я тут же подумал о мужиках, промышляющих рыбным браконьерством, и, хоть это было абсурдно в такую пору, я всё же решил: они самые — и выполз из своего укрытия. Мне было приятно найти подтверждение тому, что мое открытие имеет под собой реальную почву, что цветоощущение не подвело меня, что этот кровавый поток был не только кровотоком моего мозга, не только радикальным поражением фантастического группового заговора в столпотворении моих мыслей, что увиденное мною на этом участке ручья — не какая-то прихотливая галлюцинация, даже не просто комбинация человеческих представлений, но факт, такой же, как молния, удар за ударом оскверняемая громом; то, что я увидел, когда выполз на берег, было смешно до ужаса: головы, хвосты, мослы скелетов — всё, что осталось от коров. Мякотью и теплом свежей убоины всё еще пахло в воздухе, контрастом между холодом и ничем и между теплотой и ничем; рвотные выбросы ужаса на белом полотне снега; неповторимая картина: проклятием небес и ада разъеденная и разъятая и искромсанная анатомия расчеловечения. Как говорится, всего лишь образное представление, а позади, на другом берегу, уже как бы за пределами досягаемости — убегающие, беспрерывно работающие ногами виновники злодеяния». «Скотокрады», — сказал я. «Это была обычная сволочь, промышляющая кражей коров, мужики и бабы, возможно, из соседней общины. Между клочьями мяса и пятнами крови, между костями, хрящами и требухой на снегу отпечатались следы, среди которых можно было различить мужские и женские. Там валялся головной платок, я прибрал его — вещественное доказательство», — сказал художник. Мы шли, у меня промокли ноги и начался озноб, мы спешили в гостиницу, которую не могли разглядеть, так как туман размыл вдруг всё, «кроме примитивнейших телесных контуров мира». Художник сказал: «Я хочу назвать эту картину «Резня», эта картина всосала в себя всё пережитое в момент созерцания, которое для нее потребовалось. Были отчетливо видны следы бегства скоторезов. Следы угоняемого скота. Видно было помрачение светил, как видно подлое смертоносное плебейство. Было видно слово «беззащитность», здесь, на земле, на снегу, этот подлый тайный шифр, к вашему сведению, а на небе ясно виднелось слово «гнусность». Странное дело: когда в обрубках плоти еще теплилась жизнь, меня заинтересовал процесс смертельного окоченения, которое здесь совершается в миллионах вариантов. Я нагнулся и погрузил ладонь в кровь и смешал ее со снегом. Я бросал красные снежки! Красные снежки бросал. Да будет вам известно! Сначала я благоразумно поостерегся открыть хотя бы один из тех больших глаз, которые почему-то были закрыты все до единого, я не решался увидеть этот большой смиренный глаз коровы. Я воздерживался до того момента, пока не справился с искушением растаять от жалости, которую всякая скотина питает к человеку, и я открыл коровий глаз, один из этих огромных, остановившихся, застывших, обескровленных миров. Воры, — сказал художник, — действовали по точно рассчитанному плану. Всё произошло в таком месте, которое вряд ли кто еще видел, кроме меня, в одном из недоступных уголков, может быть, в самом недоступном. Скотокрады, должно быть, хорошо знали местность. Я до сих пор не заявлял о том, чему был свидетелем. Надо бы, конечно, сходить к жандарму и поставить его в известность. Вероятно, об этом происшествии уже знают. Ведь, как я потом обнаружил, в лощине тоже было много крови. Через лощину ходит жандарм. И богомольцы ходят в церковь лощиной. Наверняка все они видели кровь. А в одном месте, к вашему сведению, кровавый след уходит в сторону, к месту преступления. Воры, должно быть, были оснащены всем набором убойных инструментов. Я же слышал щелчок складного ножа, удары молота, дубинки, звук пилы, внезапно оборвавшийся. Меня тоже услышали. Перекидали мясо в мешки. Бросились к ручью. Перешли его и в два счета оказались на том берегу, в лесу, в безопасности. Я ровным счетом ничего не смог бы предпринять. В моем состоянии, человек в таком состоянии, как у меня, в подобных случаях ничего поделать не может. Он просто убегает, уносит ноги, подальше от крови и шорохов злодеяния. Непонятно почему — место преступления не только манило меня, тянуло меня к себе естественным магнитом ужаса, оно имело надо мной власть. Я полз, как уже говорил, на манер животного. Понимаете, я был просто отдан во власть этой картины. Тепловатый запах живодерства стоял, как под стеклянным колпаком, — продолжал художник. — А потом это безмолвие, в котором я задохнулся бы, если б не растер лицо снегом. Тут разделали трех-четырех коров, подумал я, трех-четырех, не меньше. Я нашел три хвоста, три хвоста нашел. И еще три головы к ним. Но ведь должно-то быть четыре, казалось мне. Всё это было непонятно, представлялось — именно четыре коровы. Маленькая телячья голова лежала в кустах, уже погруженная в воду, голова кровоточила. Стало быть, три коровы и один теленок, поэтому и три хвоста». В гостинице художник показал мне платок, найденный на месте преступления. Мы уже подошли к дверям, когда он в темноте, наступившей сегодня вскоре после полудня, вытащил из кармана пальто какую-то окровавленную тряпку и протянул ее мне. Я держал ее, поднеся к свету, падавшему от входной двери через стеклянную прорезь, и увидел, что это головной платок. «Страшная вещественная улика, — сказал художник, — не так ли? Легко вообразить, что речь идет о человеческих жертвах. Но это, я думаю, было бы даже не так жутко, поскольку при этом нельзя было бы смеяться, трястись от хохота. А я при виде столь ужасно растерзанных животных разразился смехом, диким хохотом. Знаете, что это значит? Страшное должно иметь свой смех!» Мы вошли в гостиницу, а затем проследовали на кухню, где стащили с себя пальто и пиджаки, но первым делом — обувь. Сняли и брюки, и, наконец, поскольку на этом настояла хозяйка, а художник, кажется, вовсе не противился, — даже кальсоны. Хозяйка должна залатать ему рукав, аккуратно вшить новый кусок, сказал художник. Мы встали лицом к стене, а хозяйка пошла наверх, чтобы принести из наших комнат чистые сухие кальсоны, носки и брюки. Тепло, идущее от печи у нас за спинами, снова вдохнуло в меня жизнь. «Сейчас она (хозяйка) воспользуется случаем, чтобы наскоро затопить у меня печку, — предположил художник, — ведь она, как я вам уже говорил, и не думала топить. Ее напугало то, что мы уже в доме. Она очень просто перехитрила меня. Надо же мне было иметь глупость плясать под ее дудку и раздеваться на кухне, выставлять себя перед ней в смешном виде. Ну не смешно ли полуголым стоять у стены. Вы не замечаете, что это смешное, совершенно идиотское состояние, как будто тебя для забавы поставили к стенке. Это же казнь!» — вскрикнул художник. Он укутался в пальто, прикрыв нижнюю часть туловища и ноги и сказал: «Про случай с коровами никому ни слова, держите это при себе, как держу я. Необдуманно обнародованное свидетельство, да еще в таком дурно пахнущем случае, кончится невероятной мерзостью строгой судебной туфты. Мое дело — сторона. Прошу вас, больше об этом ни слова. Ни единой душе. Ни малейшего намека». Затем он добавил: «Сейчас время темных смертоубийственных дел, всё жилье оглушено тупостью снегопада. Всякая сволочь свинчивает замки с ворот хлевов и поднимает дубинками скот. Ночной воздух иссечен палками, бьющими по ногам и крупам.

Переодевшись, он примостился в передней и начал мне читать что-то из своего Паскаля. Речь всегда идет «о полном несчастье, — прокомментировал он, я не понял, что он имел в виду. — Всегда об одном-единственном хулиганстве». Он сказал: «Вычислить то, что убивает». И еще: «Смерть поганит всё». Он уедет, чтобы сойти с поезда в каком-нибудь городе идей, он прервет поездку, у него такая цель, которая «не терпит прибытия, не может допустить прибытия». Я пошел в свою комнату и сказал самому себе, но так, чтобы это прозвучало громко и, отскочив от стен, обрушилось на меня: «Я больше этого не выдержу!» Я прилег, полистал Генри Джеймса, ни разу не подумав об этом авторе. Встал. Начал ходить по комнате. Снова лег. Я почувствовал отвращение к бесстыдству одной фразы, которая бросалась в глаза на странице открытой посередине книги. Я бросил книгу на пол. Как всё дурно пахнет, подумал я. Всё вдруг стало лишь смрадом, даже самое мимолетное представление, даже уходящее за все горизонты. Ничего, кроме смрада. Я спустился вниз и сел за резервный стол. Все ели с большим аппетитом, даже художник так энергично работал челюстями, что мне стало противно. Я вообще не мог ничего есть, даже к супу не притронулся. Художник удалился восвояси, а я тем временем уже стоял посреди кухни и неожиданно ввязался в дебаты, которые, должно быть, уже давно хозяйка вела с живодером. Речь шла о богатых людях, об охотничьих обществах. Они совершают свои набеги три-четыре раза в году, и спускают собак, и стреляют зверям в лопатки, а потом в лесу часто находят благородного вида пряжки, и пояса, и клапаны для ушей, и непарные гамаши. Временами господа (художник говорил: вельможные) завладевали этим «грязным захолустьем». Кто такие богатые? — рассуждали они. И не находили ответа. Всё сводилось к тому, что они поневоле должны ненавидеть богатство, чтобы с самого начала не быть отлученными от него. Тут мне вспомнилась фраза, которую вчера сформулировал художник: «Бедность может только глазеть на богатство, больше ничего». Живодера охотники нанимали часто. Всякие там старинные, древние фамилии собираются «время от времени с видом гордых сумасшедших, чтобы калечить природу». Вчера вечером художник назвал охоту «божественным разумом с тривиальными человеческими приметами». У живодера я поинтересовался: «А вы побывали на охоте в ущелье?» Ущелье живодер счел особо излюбленным урочищем для охотников, оно издавна славится волчьим воем. Я вспомнил свои счастливые охотничьи вылазки. С детства я вдоволь вкусил охоты и на крупного, и на мелкого зверя. «Охота — единственная форма отношений между мировыми державами: между зверем и человеком, человеком и зверем, человеком и человеком, зверем и зверем, и никакого злорадства», — сказал когда-то мой отец. Чтобы избежать встречи с художником, я попытался как можно тише проскользнуть в свою комнату. Однако он уже заслышал меня и незамедлительным зовом: «Зайдите!», который прозвучал как строгий приказ, втянул меня в свою комнату. Я очутился в полной темноте. «Вы чувствуете эти стены? — спросил художник. — Быть обреченным на замерзание в таких стенах — катастрофическое сумасшествие. Садитесь!» Он пихнул меня в одно из кресел. «Всё, в сущности, бессловесно, — сказал он, — так же бессловесно, как и отвратительно, так же бессловесно, как и заморочено аргументацией». Он хотел, чтобы я оставался при нем. Я это чувствовал. Будто напяливал на меня свое пальто и норовил плотно застегнуть все крючки и пуговицы на вечные времена. Это всё, чем от него веяло. Но в этой мучительной ситуации он произнес: «Идите! Ступайте же! Я хочу, чтобы вы ушли!» И он начал теснить меня к двери. «Это непростительная ошибка — считаться с людьми. Большая ошибка считаться с кем-либо. Я всегда совершал эту ошибку. Всегда совершал эту ужаснейшую ошибку, я всегда считался с людьми!» — приговаривал он. Мне уже было невмоготу, и я побежал вниз и выскочил из дома. На свежем воздухе я быстро пришел в себя. У меня было такое чувство, что художник, этот самый Штраух, этот человек, подчинил меня своей власти. «Да, да», — подтвердил я собственную мысль и быстро пошел в сторону кладбища. И после второго «Да, да» — поспешил обратно. Всю дорогу я не мог думать ни о чем другом и вообще ничего не видел, все мысли сводились к одному: художник взял власть надо мной. Он затянул меня в свои образы, в мир своих представлений. Меня, просто-напросто своего бессильного наблюдателя. Я вдруг почувствовал себя в застенке. Но и это представление было из числа представлений мастера. Я — уже не я. Нет, нет, это уже не я. Меня распирало от ярости. Его помыкание мною достигло вдруг броневой твердости, о которую я беспомощно бился головой. Вот и это сравнение, эта скособоченная мысль и всё, что я думаю, вижу, говорю и уже осуждаю, — разве всё это не Штраухова работа? После обеда я попытался уснуть, не удалось. Я поймал себя на том, что покорно следую формулам и взглядам Штрауха, его «патологистике» и «абсурдистике». Я услышал собственные речи, беспрестанно кромсаемые его длинным языком. Лишь уже в сумерках, когда наши пешие походы подходили к концу, я мог снова отпихнуться от Штрауха. Как от гиблого берега. Не бессмыслица ли всё это? Не знаю. Бессмысленно то, что я сейчас пишу, ведь пишу я глубокой ночью, в «безграничном невежестве тьмы».

О скотокрадах и коровьей бойне все, конечно, успели прослышать, и живодеру пришлось отправиться к ручью, чтобы набить мешки тем, что осталось от коров, и доставить это добро домой. Он воспользовался санной упряжкой бургомистра, я мог бы поехать с ним, но в конце концов передумал, да я ничего бы и не увидел, так как снег всё уже успел замести. Он отломал от голов рога и привез их вместе с хвостами. И описал всё совсем иначе, нежели Штраух, однако то, что он сказал, подтверждало суждения обоих относительно этого дела.

Люди были взбудоражены, в последнее время часто уводили коров и варварски забивали их где-нибудь у проточной воды. «Скорее всего, это были три коровы и один теленок», — размышлял художник внизу, в зальчике. Глядя на него, живодер спросил, откуда он это знает. Ведь, кроме него, живодера, об этом никто ничего не знает. «Это лишь предположение, — ответил художник, — всего лишь предположение». И тут же сообразил: «А разве вы не нашли там шесть рогов, три хвоста и четыре головы?» — «Так-то оно так», — согласился живодер, но он никому об этом не рассказывал и про количество не говорил. «Должно быть, всё же рассказали», — ответил художник. Живодер был немало удивлен.

До самой ночи шли разговоры о скотокрадах. Художник еще раз поведал мне всю историю, но сейчас, когда я услышал ее во второй раз, она подействовала на меня отталкивающим образом и, можно сказать, оттолкнула в лучшую сторону. Меня буквально тошнило, было такое чувство, что художник смакует эту историю, с необычайной приятностью щекочущую его просто в силу возбуждаемых ею жутких, темных, как бездна, ощущений. Хозяйка немедленно сварила хвосты, уже за обедом все без малейшего отвращения хлебали суп. И я тоже. Живодер сказал, что буквально закидал собак свежими костями. Все смеялись по поводу супа, который «нам воры спроворили»! От смеха у них валились ложки из рук. Но тем не менее всё было съедено. Художник ел и помалкивал. Он выглядел так, будто хранит какую-то великую тайну. Разумеется, обо всей этой истории он знал больше других. Но от своего решения не отступал. Он никому не сказал, что слышал возню воров, а может, и о том, как застал момент их исчезновения в лесу. «Черная беспорядочная мельтешня бегства и грубое переволакивание мешков на тот берег», — говорил он в прошлый раз. Он не вполне уверен, что это впечатление имеет реальное основание, что это не фантазия. «Тут не одна лишь фантазия», — сказал он. В последнее время отмечено много случаев подобной кражи скота. Но только ни единого следа «этой сволочи» нигде не обнаружено. «Теперь ищи ветра в поле», — говорили они. «Да, — сказал художник, — снег заметает все следы. Ворье на снег и рассчитывает. Снег укрывает их преступления». Инженер, подошедший тем временем к столу, сообщил, что ближе к полудню ему удалось сделать наблюдение, которое могло бы вывести на воров. «Следы», — сказал он. Потом, часа два спустя, следы исчезли. Уже в полдень «не было ни малейшей зацепки».

День двадцать шестой

«Всю ночь я пролежал в своей комнате, на полу, если хотите знать. Другой, наверное, поднял бы крик, начал бы стучать, чтобы привлечь внимание. Если бы снизу не тянуло таким холодом, — сказал художник, — снизу идет страшный холод. Я замерзаю, потому что голова вытягивает из тела всё. Совсем даже не холодно, а я мерзну. Как бы и чем бы ни укрывался, всё равно мерзну. А голова снова становится непомерно огромной, вздувается, всё это развернулось в какой-то полусон: громадная голова дышала и едва не раздавила мне грудь. Бедра были такие холодные, что я ощупывал их, опасаясь, что они уже помертвели, и голени и ступни, которыми я, к вашему сведению, всё время шевелил, чтобы разогрелись… На сей раз этого не произошло, и вообще нет такой методы, которая помогла бы согреть меня… "Дожидаться утра?" — спросил я себя и закрыл глаза. Но уже одно это смыкание век означает мучительную вивисекцию всего моего существа. И резкое усилие открыть глаза тоже! Я открываю глаза медленнее, чем кто-либо, и закрываю их так же медленно. Глаза, рот и уши у меня одинаково чувствительны; они такие большие и поэтому причиняют мне страшную боль. Большая берцовая кость и ключица обтянуты совсем тонкой кожей. Нервам не за что зацепиться. Часы текут всё медленнее, скоротать ночь становится всё труднее. Да и своего Паскаля я уже не могу читать. Ни единого слова. Ни буквы. Скоро истощится весь запас мыслей о том, как можно одолеть ночь. Вскоре, не говоря уж о голове, на теле не останется ни одной точки, которая при нажиме не отзывалась бы неимоверной болью. Что бы я ни делал, к головной боли прибавляются и те боли, которые я чувствую, когда ставлю куда-нибудь ногу, когда трогаю что-нибудь рукой, независимо от того, с чем и где я соприкасаюсь, это пытка, это такая боль. К тому же всходы мыслей бьют по внутренним стенкам черепа; каждый раз такое чувство, что голова вот-вот разлетится на куски, стоит мне только перейти от одного образа к другому. Эти беспрестанные толчки мыслей доведут меня до безумия. Вы, должно быть, думаете, никто не способен к такому самообладанию. Всякий предмет, попавшись мне на глаза, причиняет мне боль. Каждая краска, которую я не могу не видеть. Всякое воспоминание, неожиданное и случайное, всё, всё. Я уже не могу смотреть в корень, в причину какой-либо вещи, так как это в мгновение ока уничтожило бы или свело бы меня с ума, так что всё мне покажется полным безумием, а сам я окажусь тварью окаянной. Понимаете?! Я уже перешел границы…»

«У меня возникает ощущение, — сказал художник, — что моя голова — это мое тело, и наоборот. Ночью, знаете ли, я как-то по-особому, робко загребаю воздух ногами… как будто эта голова наполнена ядовитыми газами, и, как о великом облегчении, мечтаю о том, как кто-нибудь вонзит шило мне в голову… тогда обнаружилось бы, что голова моя состоит из твердого вещества, она разломилась бы… Я страшно боюсь наткнуться на что-нибудь жесткое, какой-нибудь острый предмет, это смешно… как будто у меня над левым глазом нависла огромная опухоль. Мои ноздри, эти огромные воронки, сравнимы с воздухососными щелями доисторических животных. Я чувствую: мой нос состоит из бесчисленного множества сосочков, втягивающих воздух. В каждый из этих сосочков я могу погрузиться, может проникнуть моя исследовательская натура… легкие, да будет вам известно, работают уже совсем не инстинктивно, я всё время боюсь, что они разорвутся. Легкие — единственная часть организма, которая не причиняет мне никакой боли. И меня это пугает, представьте себе: одна из их камер вдруг не выдержит этого давления — и тут цепная реакция… такое знание внутренних процессов моего организма… Я могу вникнуть в состояние каждого моего органа и почувствовать его… каждый орган для меня — основательно выверенное понятие, давно уже устоявшаяся боль… И нечто неимоверное… Печень, селезенка, почка, эта тройственная мука, понимаете… к тому же еще и мука моей головной боли, которую я вам уже описал. Мука головная и мука телесная, к вашему сведению, взаимно неуступчивы, на то, да будет вам известно, и существует целый подземный мир мук, муки духа и властвующие где-то муки души… я мог бы разложить свою голову на миллионы фрагментов и изучить ее законы: этот механизм уничтожения! Эту живописнейшую долину моей боли, без горизонтов, да будет вам известно, без всякой осязательности, без обморочной немощи…» Он сказал: «Я цепляюсь за людей, которые вынашивают нечто определенное, мучение духа». И затем: «Лучшие задатки, лучшие предпосылки — всё идет прахом, всё, к вашему сведению, что противоречит абсолютному безмолвию. А в вас я обнаруживаю поистине незаурядные черты характера… да и слушать вы умеете. Что до меня, то моя твердость почти беспредельна. И дело тут не в плаче и смехе, как многие думают. Нет. Разумеется, ваш возраст чреват великой опасностью: способностью сделать из себя всё и, в конце концов, ничего не сделать… Поскольку вы, как и все люди, не знаете своего часа. Никто не знает, когда наступит его время, именно так!.. Никто не знает, где начинается крутой спуск или крутой подъем… где погружаешься в самотек жизни и когда она становится просто-напросто прозябанием. Большинство людей с тридцати лет гробят себя в сексуальности. Потом они уже просто пищеприемники. Некая удивительная мудрость порой открывается мне, когда вы высказываетесь, высший смысл, кристаллик ясности, философский взлет, который укореняет всё в высшем измерении. А это и есть смертельный взлет».

«Может быть, это шорох снегопада или звук падения птицы на мостовую, есть тьма возможностей распознать, что это… А часто лишь запах тысячелетий, внезапно уловленный вдохом… Однако у вас наверняка возникает перед глазами картина, уже забытая за десятки лет. Вот вы видите дерево, вы видите окно, но вы не видите на самом деле ни дерева, ни окна, а видите какой-то город и какую-то страну, и реку, и человека, который просыпается, увядает, протягивает вам руку, ударяет по руке… Разве не так? Это вопросы, которые всегда занимали меня. Звуки: моей палки, упирающейся в снег, голоса священника, или когда живодер взваливает на плечи свой рюкзак… Изучение этих вопросов можно длить вечно, развивать их до страшной степени бесчеловечности, до неприличия, даже, если хотите знать, делать из них нечто религиозное и всё, что противоположно религии… Религия. Смотрите: мое дерево, моя палка, мои легкие, мое сердце, моя молчаливость, моя настороженность, моя увечность… Прогресс усиливает тотальную манию величия, прогресс в моем мозгу, где возможен прогресс, а возможен он только там, где ничто не прогрессирует, к вашему сведению… Может быть, это то, что удержало меня от самого крайнего! Самый яркий признак моей натуры — ретирада моей персоны. Вам это может показаться странным, отталкивающим, но это так. Причины и следствия у меня тождественны по смыслу. Наука, знаете ли, нечто совершенно для меня чуждое, я всю жизнь отбивался от нее, иначе моя натура была бы использована во зло… Конечно, мое насквозь сентиментальное пристрастие ко всё еще внятным картинам моего прошлого ставит меня в невыгодное положение. И есть еще нечто — злорадство! О том, что прошлое состоит только из злорадства, стоит поразмыслить, это заслуживает кардинального исследования. Хватаешься за пустоту и не видишь цели… Так ведь оно?» Он говорит: «Голова вдруг оттеснила к стене людей, которые были в зале, и тех, что сидели за особым столом, всех, живодера, жандарма, инженера, всех, хозяйку и ее дочек. Во сне. Моя голова выросла взрывообразно, она стала больше, чем пространство зала, и выдавила всё. Такой мощный смертельный удар во всех направлениях, не щадящий мельчайших неровностей. Эффект жутчайший. И всё же голове не хватало сил взорвать гостиницу. По лицу стекал сок людей, которых моя голова уничтожала, превращала в кровавую кашу гигантским скачком своего роста. Вещи и люди стали неразличимы в этом месиве. Чувства людей и вещей тоже. Чувства тоже! У меня потемнело в глазах. Слезы мешались с кровавой кашей, я не мог и пальцем шевельнуть. В углу зала, между окном и стойкой, нашлось убежище моему маленькому телу, но и оно было страшно стиснуто. Мне было не вздохнуть. А этот сладковатый привкус на губах! Я пытался противиться наплыву этого месива, не пускать его в себя, но это не удавалось. И хотя язык еще обладал силой выталкивать это, но вкус пробивался. Я не мог дышать. Уши были приплюснуты к самому потолку, представьте себе, я ничего не слышал. Всё произошло с такой молниеносной внезапностью, что я не успел никого предупредить — ни вас, ни инженера, ни хозяйку, ни живодера. Для меня это было величайшей бедой. Я плакал, потому что убил всех. Череп силился взорвать гостиницу из страха быть задушенным. Голова могла легко теснить стены, но это не открывало доступа воздуху. Не было ни единой щелки, стены растягивались, точно резиновые. Я с ума сходил. И вдруг голова сморщилась до прежних размеров, а раздавленные люди и вещи, вся эта каша, вообразите себе, твердыми сплющенными листами попадали на пол… И вдруг эти пластины вновь превратились в людей. Все сидели на своих местах, пили, ели, заказывали блюда, рассчитывались, а хозяйские дочки, представьте себе, скакали через скамейки как ни в чем не бывало. Я проснулся с ощущением страшной усталости и понял, что сбросил с себя шерстяное одеяло. Я встал и снова прилег и плотно укутался. Однако между бодрствованием и сном я снова сделал в высшей степени интересное, хотя и болезненное, открытие: в моей комнате стояла хозяйка, она пыталась расшугать черную стаю птиц, облепивших дерево, которое стояло в центре моей комнаты. Она хлопнула в ладоши, стая взметнулась, и тут всё померкло. Я встал и решил сделать холодную ножную ванну. Это действительно принесло облегчение. Во всяком случае, больше не было никаких видений. Пожалуй, так, ведь я тихо сидел на кровати и листал своего Паскаля. Пожалуй».

Рассуждения о высоте, глубине и обстоятельствах

«Должен вам заметить, — сказал художник, — что всякий дальнейший шаг замышляется совершенно иначе, что дальнейший шаг совершенно иначе осуществляется; это те же самые добродетели и те же самые вопросы, те же разъемы внимания, те же впечатления, те же причины, но до ужаса иные следствия… Только мне трудно вам объяснить, я мог бы заговорить с деревом, с силуэтом, да-да, я заговариваю с силуэтом, с растяжимым до безумия понятием, но вы человек, чье состояние чутко ко всякому звуку. Я мог бы указать вам, что, привлекая такое понятие, как "бескровные ландшафты", его просто выращивают и надувают, как воздушный шар, гигантский шар, употребляя неслыханную силу легких, выдохом всего неимоверного универсума, и тогда появляется возможность движения и за пределами теневой стороны мира наших представлений… Я не избегаю столкновения с невероятнейшей степенью холода, которая воспринимается мышлением как нечто истинное и острое, как нечто в высшем смысле жалкое и смешное… То, что я сказал, — весьма неверный кружной путь подлейшего разрушения человека, нет, вы послушайте: я осуществляю здесь "переохлаждение памяти", которую осмеливаюсь назвать просто «внепочвенной», я бы сказал, я отвлекаюсь, уходя в самого себя с тем, чтобы самого себя оставить в покое! Хотелось бы сказать: мой мозг отстраняет меня от родственных отношений с миром, уводит меня от меня самого, уводит от коварства изобретений, которые сделали возможным мое угасание… В кромешной тьме убеждает только непонятность. Понимаете?! Я хотел бы отдать вас во власть какого-нибудь чарующего сравнения, как бросают в океан собаку, как бросают птицу в глубокое подземелье, как оставляют человека наедине с его памятью, чтобы вы знали: это не высота, это не глубина, что высота и глубина — смешные пустяки в сравнении с обстоятельствами, что катастрофическое — забава в сравнении с милосердным… но ради этих своих идей я должен буду скоро исчезнуть, сгореть ради этих понятий, меня никогда не покидала мысль о сожжении, необходимость сжечь себя всегда была моей тайной славой, тайным узлом обстоятельств этой славы… Когда я приостанавливал умирание, я всегда замышлял, делая это, учинить великую путаницу… когда я кончал со всеми своими идеями… Понимаете?!. Я собираюсь в дорогу и обманываю мир, я битком набиваю чемоданы и обманываю мир… Я меняю тысячу поездов и обманываю мир… Я отвлекаю его внимание от того места, куда приезжаю. Ведь конец — не более чем дурнота, которую вызывает просто прогнивший человек… И уж если даже конец терпит крах, я вынужден сносить это безмерно тупое, коварно обставленное оговорками соитие, эту муку, которую злой рок отпущенного мне существования превращает в какой-то дьявольский, точно нацеленный заговор. Я вовсе не думаю о смерти, — сказал художник, — я вовсе не думаю о славе… я вовсе не думаю о разврате, о разврате распада».

Скалистое ущелье

«Такое ощущение, что мозг вдруг оказывается всего лишь машиной, что он еще раз аккуратно оприходует всё, чем его били, третировали раньше в течение часов, дней, даже недель; что какое-нибудь слово приводит в движение, низвергает целую лавину выверенных слов, целые кварталы словесных конструкций и не допускает, не может допустить ни малейшего изъятия. Будто карликовый диктатор, невидимый и неприступный для людей, дергает за рычаги чудовищного механизма, и он заставляет всё двигаться и крутиться в страшном нарастании шума, с которым ничего нельзя поделать…» Он продолжал: «Попытайтесь представить себе ущелье в скалах, расцвеченное прекраснейшими красками вселенной, прежде всего акварелью, оттенками живой плоти, ущелье, куда входит человек, по приказу входит. Вы можете, если захотите, дать ему в руки чемодан, надеть на него шляпу, вы можете облачить его в узкие одежды в соответствии с вашим чувством практической необходимости, с вашей внутренней благонамеренностью, ибо таковы же и грезы, обратные моему представлению, которое я вам сейчас навязываю, — некий человек с чем-то фантастическим за спиной, с грузом разочарования в своем обществе, бесконечно удаленном от всех общественных слоев; всё направлено лишь к одной цели: погубить человека, толкнув его к своему концу, раздавить его чудовищной памятью, этим понятием, которое заслуживает наилучшего применения, лишить его способности и к росту, и к умалению… Этого человека вы сообща со мной, придумавшим его для вас и для себя, толкаете в ущелье, вы кричите на него, осыпаете его пощечинами, упрощаете его, воображаете чем-то вроде шума деревьев, осколков скал, зубовного скрежета страха, чтобы суметь присоединиться к нему; вы олицетворяете собой испуг и постепенно лишаете его страха, подводя к тому, что было некогда завещанием умерших… Человек чувствует близкую кончину, но уже не сопротивляется… из-за невозможности ощутить в истине боль. Он убаюкан вашими уловками… Таким образом, мы с вами сейчас отправили этого человека по дороге в ад, сотворили и отправили в ад, дату можно обозначить как седьмой день творения… последний, всеконечный день творения… Потрудитесь вообразить, что существует еще лишь воздух, всё остальное в этом человеке — всего-навсего смешная экстравагантность, некое чувство, которое кое-как плетется за его обратившимся в ничто мозгом… Этот человек еще может иметь какие-то точки опоры в пленяющем его мире: мать и отца, например, разные города и занятия наукой, опыт ремесла, абсолютно примитивный каннибализм животного, недоразвитого мозга, который мы склонны считать избранником всех наук… мне пришло в голову одно имя, жалкое, совершенно пресное, так называемое кладбищенское имя, парящее над местом последнего упокоения, над своей цементной могилой… вы его угадали? Вы угадали эту ужасную гримасу самого страшного? Я вижу, что своим поучением, составляющим четвертую часть моего естества (четверть приходится на идею поучения, четверть — на идею отвращения, четверть — на идею бренности и еще одна четверть — на идею ничего-и-ничего больше)… своим поучением я разбудил в вас страсть к противоречию, и это полностью соответствует моему устремлению и совпадает с устремлением вымышленной мною фигуры, которую мы можем назвать учителем, я нахожу, что учителя — лучшие из выдуманных фигур, учитель — не что иное, как выдуманная фигура… Итак, этот учитель углубляется в ущелье и приходит к своей цели: в здание школы. Но что это такое? Дом, в котором учат чему-то, чего никто еще не знает, еще не может знать… я не хотел бы особо распространяться, я скажу: учитель отдает себе отчет в том, что уже ничто не поддается изучению, что всё потонуло в невежестве, всё достигло своего конца и находится в начале, и так далее. Он распаковывает вещи, освобождая от них чемодан. Вы видите эту картину?» Я ответил: «Да, я вижу эту картину…» — «Не теряйте ее: учитель распаковывает свой чемодан, он убеждается в том, что в школе холодно. Он затапливает печь. Расставляет свои книги. Он входит в классную комнату, он вдруг узнает имена детей, которых будет учить — вы подумали о детях? — видите, он уже знает, как зовут детей, которых будет учить. Он говорит себе: хорошо бы сейчас мои книги ожили у меня в голове! Вы учли такую возможность? Видите: учитель думает о прошлом, он может думать только о прошлом, поскольку только в прошлом и может думать. В людях вообще нет ничего необычайного, — сказал художник. — Мозг помышляет о каких-то прорывах, атаках, которые собирается предпринять, но атаки мозга — нечто невозможное. Иное дело — плоть: тут сплошная наступательность, в которой отказано мозгу… Что сказали бы вы на такие слова: учитель был откомандирован в ущелье на свою погибель… открыто, удобопонятно, без всяких там глубокомысленных соображений, в порядке оскорбительного наказания. Несмотря на то что он знает, куда его завело, слышал, что значит оказаться в ущелье, он всё еще думает о своих уроках, о возможности учить: ведь я же учитель, вероятно, рассуждает он… Вы еще видите этого учителя? В том состоянии, в которое я его искусно погрузил? В его безысходность, которую я знаю в совершенстве, ибо я — антипод безысходности? Итак, вы видите его — полярность на пути между двумя толчками животного бытия… Я не задаюсь вопросом: что можно было бы сделать с этим учителем? Уже не задаюсь… Поскольку стоит зима, я с приятным ощущением уверенности могу дать волю снегопаду, священному снегу священной зимы, покрыть им землю, навалиться на школу, забить всё ущелье, я чувствую в себе желание применить тонкую тактику измора, отнять у этого учителя все силы, остановить в нем кровь, довести его мозг до точки замерзания, остекленить его… Если вы еще пребываете там, где учитель возится со своим чемоданом… если вы всё еще видите его у печки… на дороге к охотничьему домику, а я вот еще перед началом большой стужи позволил себе представить дом какого-нибудь священника со всеми причиндалами земного самоублажения… Видите: теперь учитель замкнулся в своей пагубной фантазии, ход мысли медленно загоняет его в самого себя, в идею "нескончаемого снега"… Пожалуй, следует поостеречься называть такое развитие событий «историей», — сказал художник. — Видите: сейчас я в самой гуще снегопада, в равномерном токе снега… окружающий мир, наше понятие окружающего мира становится мягким, ватным в той мере, в какой вынуждено принимать демонические черты… какая-то дьявольская тишина лишает мозг права на сосредоточенность, подталкивая к высшим достижениям, к неповторимости всех ощущений… Однако я слишком хорошо знаю, будь у вас, как и у меня, возможность совершать какие-то действия в отношении учителя, вы поступили бы совсем иначе, вы вписали бы его в идиллическое добродушие, в обыденный ход жизни, в колебания юных упругих фибр, в исковерканные пороки, в искаженные представления о конце и уходе, как это видится юности, а не в великие пороки, не в великие печали, не в великие представления о конце и уходе, какими они открываются старости… вы закупорили бы учителя в своей низкой лжи, вы заставили бы его, скажем так, просто жить! А я не заставляю учителя жить, я не вправе принуждать его к этому, мой учитель не будет жить, он никогда не жил, он не вправе жить, мне претит жизнь учителя, она неприемлема для меня: я должен убить его, заставить умереть страшной смертью, второй смертью, ибо для меня учитель мертв уже давно… И вот я слышу шуршание снегопада и треск деревьев… наступление ледникового периода, дробление человеческого уныния… теперь передо мной встает неимоверная декорация смертельных кристаллов, в которую должен войти учитель. Я вижу, как его существо трогательным образом всё еще противится уничтожению, как его голова отбивается от ордера на арест, подписанного смертью… как у него вдруг отказывают ноги; как всё в этом человеке идет вразнос, как этот учитель угасает, умирает… учитель мертв… Теперь смотрите, — сказал художник, — я заново создаю свой мир: я вернулся в первый день творения, во второй, в представления обо всех незряшных днях творения… учитель растворился в воздухе моих устрашающих состояний, учитель улетучился в безответность, в «безликость». Художник пал жертвой диких чар интеллектуального ужаса, какого-то необузданного, животного интеллектуализма… Вы следите, — спросил художник, — за сценографией, которую я попытался зримо развернуть перед вами, сумели вникнуть в нее, не упустив мельчайших деталей?» Я не ответил. «Видите, — сказал он, — только импровизациями, только великими открытиями малого, мельчайшего и самого ничтожного ужаса может еще услаждаться мозг, сердцевина мысли… греметь своей собственной силой… творить для себя первозданный мир, первобытный мир, ледниковый период, могущественный каменный век подчинения… Исходишь из какого-нибудь ничтожного, никчемного, единичного случая, отталкиваешься от ничтожного субъекта, который вдруг покоряется вашей воле… От представления об осквернении, от обоснованности осквернения самим осквернением… свою жертву бросаешь на месте, заметаемую снегом, обрекая на тление и распад, как разлагающееся животное, с которым не побоялся однажды спутать самого себя… Вы понимаете? Жизнь — это чистая, яснейшая, мрачнейшая, кристальная безнадежность… Есть лишь один путь — через снег и льды, в человеческое отчаяние, туда, куда должно идти, нарушив супружескую верность рассудку».

Чтобы избежать неясностей в этом «кромешном ужасе», просто не допустить их для себя и того, кто это читает, исключить раз и навсегда, я хотел бы указать на зачин всей этой импровизации, то бишь из осторожности еще раз вернуться к первой фразе воспроизводимого мною «злополучного разгула мысли», который, как мне кажется, я просто вытянул из художника, с беззастенчивостью его собственного прихотливого мозга, а именно к словам: «Мозг вдруг оказывается всего лишь машиной…» Я был настолько изнурен, что вынужден был как можно скорее лечь в постель, не в силах записать ни единого слова, даже сегодня не могу, хотя у меня вроде бы достаточно причин продолжать, беспрерывно фиксировать слова, и «идеи» и «разъемы внимания»… Я так устал, я безмерно устал…

Мои письма ассистенту Штрауху

Первое письмо

Уважаемый господин ассистент!

Мне действительно удалось систематически вникать в проблематику существования Вашего брата, не без некоторой, пугающей меня самого бесцеремонности и доли неискренности: в эти первые дни я довольно легко сумел добиться сближения с ним, а вообще вышло так, что он сам навязал мне свое общество; позволю себе рассматривать это как особую удачу, ведь Вы опасались, что в силу крайней нелюдимости Вашего брата я, возможно, не смогу даже подступиться к нему. Таким образом, к немалому своему удивлению, я оказался вдруг лицом к лицу с человеком, из которого, можно сказать, без помех вытягиваю историю его болезни. Тут я должен сразу предупредить, что вся ситуация, с которой я столкнулся в Венге, в том, что касается Вашего брата и его окружения, не принимающего, как мне кажется, художника и не принимаемого им, оказывает на меня какое-то невероятно завораживающее воздействие, с которым я, однако, справляюсь. Выдерживать предписанную мне линию ясного, рационального понимания вещей в порученной Вами сфере деятельности (я чувствую себя связанным уговором, памятуя о нашей последней беседе) представляется мне возможным, а в дальнейшем — и вполне естественным. Здесь я хотел бы подчеркнуть, что во всем следую нашим соглашениям относительно моих действий в Венге, поэтому, надеюсь, впечатления, будто я приступил к заданию исходя из ложных предпосылок, возникнуть не может. С самого начала я старался исключить все медицинские параметры данного случая, сознательно ограничившись, так сказать, естественным, индивидуально-личностным «поведенческим комплексом» Вашего брата, обусловленным природой его личности. Мне кажется, я уже нашел свою научную (не в смысле медицинской науки!) методу исследования, некий путь выявления истины, путь сополагающихся, взаимопроникающих и корреспондирующих друг другу возможностей непосредственного восприятия, что вселяет надежду на полезные результаты. Единственная трудность заключается в следующем: Ваш брат целиком поглощает всё мое время, и в моем распоряжении остается (а это даже с натяжкой не назовешь достаточным) только ночь, чтобы делать свои заметки и, как предусматривалось, фиксировать всю палитру внутреннего мира и его внешние проявления, выверять это своими впечатлениями в различных, пусть даже узких, ракурсах, рассматривать под всеми «острыми и тупыми углами», чтобы хоть в какой-то мере соответствовать перспективе этого неизменно двойственного взгляда на интересующий нас случай, чтобы, так сказать, на документальной основе разобраться в личности Вашего брата, как мне представляется, невероятно лабильной, временами «невменяемой». Осмыслить это поистине феноменологическое, принятое на себя крушение, представить это крушение в виде некой упорядоченной системы, а внутри самого порядка — в оппозиции к этому порядку. Итак, по ночам я записываю то, что наблюдаю днем. Мне кажется, в случае с Вашим братом речь на самом деле идет о захватившем меня лишь сейчас понятии фантастического человека бездны. Моя мысль через призму этого понятия направляется к его цели. Вопрос в том, насколько глубоко можно проникнуть в несоразмерность Вашего брата. Получается так, что Вы можете от меня ожидать не больше чем грубый абрис лишь поверхностной структуры этой личности, не больше чем не выходящую (даже при самом добросовестном подходе) за пределы фосфоресцирующих реакций этой структуры, равно как и более глубоких (скорее всего, погруженных во мрак) потоков и противотоков (изменений), принимающей во внимание прежде всего лапидарный материал визуального свойства — вспомогательную информацию, которую я собираюсь затем, на основе сделанных мною записей, передать Вам. Вспомогательную информацию о неимоверно лабильном дефицитарном состоянии, которое следует охарактеризовать как состояние полного заблуждения и, на мой взгляд, уже не поддающееся никакому трансферу. То, что Вы поручили мне (по каким бы мотивам это ни было сделано), я вправе рассматривать как знак особой благосклонности, как (теперь это для меня очевидно) важный этап моего всё более активного освоения собственно медицины и даже всего моего развития. Насколько могу судить, это задание во многих отношениях весьма значимо для меня. Но было бы, несомненно, ошибкой уже сейчас выставлять себя перед Вами этаким благодарным практикантом, когда еще не решена ни одна задача, когда не сделан даже первый шаг в каком-либо направлении. И моя миссия не достигла еще даже первой сколько-нибудь важной стадии реализации. Не ждите от меня, вопреки моим обещаниям, регулярных корреспонденций из Венга.

Второе письмо

Уважаемый господин ассистент!

Вы учили меня тому, что такое шокотерапия и что значит столкнуть безумие с умопомешательством вплоть до ужасающей пограничной черты обоих понятий. Должен сказать: то, что приходится терпеть здесь Вашему брату, и есть какая-то иная, возможная, не дисгармоничная разновидность шокотерапии, о которой Вы однажды мельком упомянули; она не имеет ничего общего с техникой, она — всего лишь зависимое состояние контрстрадания душевно больной личности, против которой постоянно выступает ее сомнительный, озлобившийся на людей визави. «Это может быть и человек, — сказали Вы как-то, — на исходе тысячелетий». Если бы приведенная фраза не принадлежала Вам, я бы подумал, что это — продукт мыслительной деятельности Вашего брата, то и дело исторгающего подобные умозаключения. Этой шокотерапией является Венг, олицетворяющий один из видов терапии, охарактеризованной Вами столь же добросовестно, сколь и расплывчато как дьявольская терапия, которая нацелена на лечение вообще и менее всего на лечение как душевное или физическое развитие, на лечение психосоматического развития, это и описанная в книге Кольтца «терапия направленного внутрь взрывного уничтожения». Венг — своего рода шок. Для Вашего брата это, разумеется, некая структура состояния со своей беспощадной, разлагающей мозг сверхметодикой, которую Вы сами когда-то, в один из вечеров у Вас в комнате, обозначили как «распад ледниковых отложений в отдельном человеке». Мне кажется, речь идет о болезни, с несообразной бессовестностью — в отношении всего — компенсируемой возвратом в своего свирепого возбудителя (явившегося из определенной подвижной в своих границах массы материала наследственности), о болезни, которая уже не может отделиться от возбуждения, от его сути и бытования. Могу ли я говорить о внутренней патологии порядка наследования? Я всё более убеждаюсь, что уже не занимаю вообще никакой позиции, поскольку не хотелось бы всё сводить к «энергии позиций». Вспомните Ваше собственное высказывание на нашей единственной совместной прогулке в этом году: «Состав крови перестает вдруг поддаваться коррекции». Ваш брат, думается мне, пребывает в таком состоянии, будто сбился с маршрута (даже со всех сразу) именно теперь, когда решающим было бы знание забытого направления. «Моя голова могла бы быть там, куда у меня уже не тянутся никакие связи», — сказал он сегодня. Должен заметить, что я могу возвыситься до высшей степени несамостоятельной точности, если, вот как сейчас, надо наглядно показать какое-то выделяемое им фактосложение, которое, как мне кажется, «застряло на месте». Сейчас у меня время открытого доступа к Вашему брату. Но затянувшийся день открытых дверей уже изнуряет меня, и я, кажется, почувствовал себя вдруг неспособным к предписываемому Вами во всех случаях прямолинейному продвижению, и вообще к какой-либо акции мозга, в данный момент закосневшего, по-моему, в «тривиальной беспозиционности». Возможно, Вы не поверите, но порой я чувствую себя погруженным в точно такой же мистицизм, как и у Вашего брата, в этот «нисколько и никак не поучительный мистицизм ускользающего от всякой интеллектуальной ясности до-научного мышления». Меня приводит в возбуждение констатация того факта, как неожиданно открывается мне — так со мной всегда — еще недавно до неприличия темный для меня мир Ваших понятий. Будто надо лишь сбросить с себя, миновать то, что мешает ясности мысли; теперь, однако, я должен сказать — медицинской мысли, так как у Вас медицинское мышление в отличие от Вашего брата, его мышление, как он сам выражается, «есть аморальное межпространственное мышление без собственной функции». Впрочем, демоническое и обыкновенное у Вашего брата идет, в сущности, одной дорогой к своей цели, всё «по-скотски бесчеловечно громоздится», как говорит Ваш брат, на пути к смерти. Но всё это весьма далеко от схем доказательности, тупой прямолинейности, которые только и стоит ценить, как Вы всегда говорите. Ничто не тяготит Вашего брата больше, чем отсутствие контакта с Вами. Было бы упрощением говорить здесь о некоем братском комплексе, в диагональной контрарности по отношению к отцовскому комплексу, который ныне насквозь изучен. Сегодня могу уже сообщить об одном открытии: создается впечатление, что Ваш брат страдает от того, что ему слышатся какие-то реплики, «целое воинство реплик», которые «беспрерывно вносят беспорядок в одержимое логикой мозговое вещество». Мои мысли, даже мое ощущение, целиком основанное на мыслях, убеждают в том, что это желательное для Вас положение вещей, видимо, врывается в общее состояние Вашего брата, но было бы ошибкой говорить о каком-либо выводе, должен признаться, что и всякое мое предположение моментально оборачивается бессмыслицей, почти осязаемо ощущается как сам по себе безгранично враждебный человеку, самоуверенный продукт распада. Всё тут же дробится на частности. Я стремлюсь к ясности, но вижу, что никак не совладаю с этим мышлением, более того: предположения, которые я делаю, овладевают мной. Тем не менее надеюсь, что, проанализировав свои впечатления, позднее, когда придет время, смогу быть полезен Вам. Возможно, я просто внимательный стенограф, стоящий на кочке лжи и обмана (в области обыденного: ведь я выдаю себя за студента-правоведа) и варварского раболепия, послушно-подневольный стенограф. Даже так: всё возбуждает мою мысль, как и в этом особом случае. Краски, запахи, степень холода — эта нарастающая, всепроникающая стужа, которая поощряет невероятное расширение понятий, имеет здесь огромное, всё более грандиозное значение. Я вынужден просто запретить себе увлекаться деталями, докучать Вам частными производными этой интересной в климатологическом отношении (вот уж действительно «распад ледниковых отложений в отдельном человеке») климатологической и клинической целокупности. И я не позволю себе подробно останавливаться в письмах на различных жутких аспектах правосознания в отношении моей функции как наблюдателя. В возможность изменения Вашей позиции касательно, в частности, того, что Ваш брат человек пропащий, я не верю. Я не верю в нормализацию (излечение), свидетельствую, что его состояние ухудшается на глазах.

Третье письмо

Уважаемый господин ассистент!

Ваш брат фактически живет в постоянном заблуждении, полагая себя существующим в нескольких жизнях одновременно, равно как и в ужасающем его самого заблуждении, что он угнетаем этими различными одновременными, готовыми к совершенно и всегда непредсказуемому взаимопереходу существованиями, которые сам он рассматривает как «немыслимый материал своих инцидентов». Он говорит о каком-то «биче хроматического самоунижения» и о «философии взвинченного птичьего перспективизма нечистого мышления». Отсюда он как бы естественным образом выводит магнетическую природу своей предрасположенности, своего развития, своей бесплодности. Эта бесплодность, понимаемая им как приговор недостойных человека основных прав, есть то, что дает ему способность к жизни и столь же обоснованно — к смерти.

По моим наблюдениям, Ваш брат, «несмотря на постоянное сопротивление, строится» в принципе лишь из двух определяющих сфер жизни: из политической и того, что Вы называете «иллюзией обстоятельств». Эти две жизни протекают совершенно разжиженно через общую геометрию твердых, неуклонных решений и с такой же естественностью — через неизменно подвижное внутреннее пространство, которое Вы охарактеризовали как «всеохватное в своих связях ничто». Здесь в лице Вашего брата я имею один из великих примеров этого представления, в соответствии с которым политический человек есть мечта, а упрощенно мечтающий — нечто политическое, оба же они — в отношениях вечной взаимной подотчетности. Вы сами когда-то сказали, что подумываете о сочинении под названием «Человек мечтающий и человек политический». На своем брате Вы могли бы самым прекрасным и неопровержимым образом проверить собственный взгляд на одно из таких явлений; Ваше сочинение возникло бы как зеркальный образ ощущения, которое уже в силу замысла представляется совершенством, да, это совершенно. Мне кажется, что такое взаимоотношение между иллюзорным и политическим в человеке, что для меня поучительным примером воплощено в Вашем брате, ярко обозначает мужское начало, мужское во всех половых проявлениях, обозначает его с изумительной общепонятностью. Мечтание подобного человека не разбирает ни дня ни ночи, не знает ничего политического, равно как и политическое в таком человеке не знает ни дня ни ночи и ничего мечтательного. И всё это вне всяких границ, установление границ здесь никогда даже не предусматривалось. Подобно тому как и то и другое — иллюзия и политика — существуют в таком человеке сами по себе и образуют единое целое, самым таинственным образом создается их равновесие, и притом совершенно человеческое равновесие. Тут я мог бы сказать, что человека, который в равной степени является политическим и мечтающим, мы вправе счесть тем, кто ближе всего стоит к совершенству, только он, в силу своей природы, должен сторониться прокрустова ложа всякой классификации, противиться ранжиру, ведь иначе это был бы проясненный человек! И всё же «болезнь распада» в этом «божественном двуединстве», которое может знаменовать собой момент величайшего человеческого взлета (пусть даже без начала и конца), есть не только суровый проясняющий партнер, но вновь и вновь по необходимости совершаемый объектом всех этих предпочтений шаг, равносильный залпу «всех разрушений сразу». Ваш брат — действительно объект всех гибельных катастроф.

Еще раз вернусь к тому, в чем только я постигаю возможности такого человека, как Ваш брат, а именно, к политическому и к визионерскому (к мечте) в нем самом: политическое в данном случае может быть фактом его повседневной жизни, равно как и его визионерством (его мечтой), я назвал бы это ночью его экзистенции, а мечтательное, соответственно, — его днем; определил бы как день и ночь его сущности, но без границ между ними, следовательно, — как его ночь без дня и его день без ночи. Но что есть человек политический? Что означает мечтательный, мечтающий? Ведь, возможно, в Вашем брате и с ним явилось то, что мне хочется назвать смертельным затишьем, накоплением всепопирающей силы унизительного человеческого разрушения. Мы вместе совершаем долгие прогулки из леса в лес, из дола в дол. Стужа не прощает неподвижности при длительном пребывании на свежем воздухе, не допускает даже мысли, даже в мыслях остановиться, мы с ним мгновенно замерзли бы при этой мысли, погибли бы при таком ходе мыслей, как погибают звери, когда из страха поддаются искушению остановиться в такой жуткий мороз. Находит какой-то «чудовищный соблазн отдаться стуже». Я цитирую сейчас Вашего брата с бесстрастностью переподчиненного ему репортера, «с такой мукой» пытающегося связать «строки мировой памяти». Сегодня Ваш брат сказал: «Мой мозг пошел в набор». Надо же так высказаться. Подумать только, он сказал: «Весь мой мозг подвергнут верстке». Вас он упомянул лишь однажды, один-единственный раз; тут проступила одна из черных крапин его мрака, в который он, вероятно, порой «неосознанно выплакивается». Вашей сестре, живущей в Мехико, он считает себя обязанным при странном отсутствии всяких связей. Он из тех людей, которые упорно не желают выразить хотя бы что-то и постоянно вынуждены выражать всё, из тех, что перекрывают потоки собственных мыслей, но всегда бессмысленно и бестолково; изливаются в самоубийственных речах; по-настоящему ненавидят себя, поскольку мир их чувств, против воли понимаемый как кровосмешение, самым свирепым образом ежедневно рвет их на куски. Мне хочется сказать: услышьте своего брата.

Четвертое письмо

Уважаемый господин ассистент!

Среди сверхстрахов есть некий доминирующий — следовало бы сказать — самый обыкновенный страх, который гнетет Вашего брата, постоянно вытесняя его из одного состояния и ввергая в другое, всё более беспощадное (беспощадное по отношению к художнику). Люди обходят его. Я тоже стараюсь сейчас сторониться, изнемогая от усталости, от такой усталости, которую я и описать-то Вам не берусь, я избегаю встреч с ним и не могу не встречаться. Я же отдан его власти. Простите меня! Он просто впихивает меня в свою дряхлость в форме фраз, как суют слайды в диапроектор, который потом на экранах моего (и его) сознания сам воспроизводит все эти ужасы. Разумеется, Вы хотите побольше знать о своем брате, а я хочу попытаться сохранить свои силы. Известно ли Вам что-нибудь о восточных языках, на которых он говорит? О его «азиатской жилке»? О его внештатном учительстве? Это большие, совершенно самостоятельные, никому не ведомые территории его поистине ломаной экзистенции. Еще в детстве он подвергался нападкам. И как раз с Вашей стороны. Вы что-нибудь знаете об этом? Он во всем противопоставлен Вам, и еще более от того, что Вы, будучи его братом, не являетесь таковым. Он живет в каком-то «непонятном мире понятий». Палка в его руке действительно много для него значит. Я весьма далек от построения какой-либо системы, однако хочу обратить Ваше внимание на тот факт, что даже теперь он не избавлен от своего детского страха перед захлопывающимися за его спиной дверями. По его словам, он страдает также за «поколение обреченных на бессонницу»! Мысль постоянно уводит его на кладбища, «улепетывает на кладбища». Вы понимаете?! Интересно и другое: его отношение к музыке, его отвращение к государству, к полиции, к ранжиру. Его ужасная страсть превращать вопрос в искаженный ответ. Неотвязные мысли «о жутких дорожных происшествиях», «об утаенных за стенами семейных катастрофах», которые остались в далеком прошлом. Кроме того, пристрастие к цирку, к эстрадным ревю, ко всему непутевому. Он говорит о своем «шутовском царстве». Вы никогда не пробовали подступиться к своему брату? С помощью каких-нибудь уловок? Поскольку Вы врач, я думаю, контакт с ним был бы для Вас тем более важен. Или же я не зря боюсь, что Вы вообще никогда не имели контакта со своим братом? Ведь весь день он отдыхает от ночи, и наоборот. Он всегда таскает с собой «мысли». Я думал, что сумею уберечься от воздействия Вашего брата. Теперь же чувствую себя пораженным его недугом, этой неуклонно прогрессирующей болезнью. Ваш брат помрачается в той мере, в какой меркнет мир, меркнет всё вокруг и внутри. Мир — это «последовательное ослабление света», — говорит он. А сегодня вечером: «Всё во мне пересохло, всё во мне как совсем обмелевшее русло, как обескровленная артерия». Так как мне не ясно понятие безумия, оно мне не ясно, а лишь привычно, я не могу сказать, что Ваш брат безумен. Он не безумен! Сумасшедший? Нет, тоже нет. «Перекличка со смертью», по его словам, вот что создает шум в его мозгу. Сегодня я увидел его совершенно голым, он сидел на кровати и изучал свое тело.

Вы подумаете, что я пренебрегаю своими обязанностями, поскольку так давно не писал Вам. Вы можете предположить, что использую Ваши деньги, чтобы себе здесь отдых устроить! На самом же деле я стал вдруг воспринимать это задание как страшное наказание, наказание и назидание. Факт тот, что я пропитан мыслями Вашего брата. Его упреками в адрес всего на свете. Не болен я, еще не болен по его милости, но насквозь осмехотворен. Он показывает мне «уродства земной поверхности, обусловленные уродствами универсума». Для меня тоже всё вдруг помрачилось. Вы должны простить меня, это письмо продиктовано безрассудством, за которое я не несу ответственности. Поздно. Но я хотел бы попросить Вас поразмыслить о «детской лжи», которую Вы всегда распространяли о своем брате. О «лжи», которой Вы на протяжении всего Вашего детства и всей Вашей юности осыпали брата. Не уверен, что моя миссия здесь не оборвется по истечении тринадцати-четырнадцати дней.

Поскольку Вы не ответили ни на одну из моих реляций, предполагаю, что, даже если Вы можете быть просто недовольны мною, Вы не пожелали ничего изменять в существующем положении, не хотите, чтобы я немедленно вернулся. Это было бы и бессмысленно, и бесцельно. Разумеется, я рассчитываю на надлежащее продолжение моей практики в Шварцахе…

Пятое письмо

Уважаемый господин ассистент!

Всё медицинское — темный лес, где сумрачны все пути, сейчас я со своей «беззащитной головой» бреду по лабиринту нашей науки, которую я назвал бы, пожалуй, самой славообильной среди всех наук, наводящей ужас на все науки сразу, которые, в отличие от нашей, есть нечто мнимо научное, хотя и наша — лишь подступ к науке. Я не могу ее представить как совокупность знаний, исходя из возможностей нашего мышления, ее можно лишь почувствовать, и то лишь во всех ее предполагаемых изменениях. Медицинская наука — это, вероятно, тесно связанная с суевериями цепочка темных мест, это отважно пробитые скважины, может быть, в давно погребенную геометрию мира. При этом всё, состоящее из клеток, плотское, низшие формы циркуляции неустойчивой органики всё больше теряют свое значение, наверное, перед единственно естественным, соприродным самой природе — перед мраком, не имеющим границ. Наша наука — такая наука, из которой всё исходит, должно исходить, и всё, пусть даже высшего философского ранга, имеет в ней и от нее всё. Пользуясь выражением Вашего брата, которому я всё более чувствую себя обязанным, в некоем сродстве с ним, основанном на фантастичности достойных обратного преобразования размышлений, утверждаю: «Наука о болезнях — самая поэтичная из всех наук».

Не хотелось бы упускать случая записать для Вас несколько, как мне кажется, совершенно замечательных фраз Вашего брата. Конечно, я действую абсолютно бессистемно. Это для меня невозможно. Это определенная стадия, которую прохожу и я тоже. В числе прочего Ваш брат сегодня сказал: «Трагедия связана со всеми трагедиями вообще». И затем: «Всякая ценность ничтожно малоценна, злая участь ничтожности в ничтожности собственного, равно как и разведенного с собственным, мира». Эти слова он произнес, очнувшись после долгого обморочного забытья, я застал его лежащим в своей комнате и поначалу, как Вы можете себе представить, похолодел от ужаса, подумав о мгновенном параличе сердца. Он сказал: «Всё почти черно». Он будто бы движется «через азотный чад первобытного ада». Вечером я от него услышал: «Земля, мир — всё налилось кровью». Это необычно. По его словам, он всегда вел существование, которое, будучи «как ниже, так и выше всех экзистенций, не достигло своего экзистенциального минимума».

Да, если бы сразу вдруг выяснить, что такое органы. Но возможно, у Вас уже сложилось в голове, оформилось заключение о том, что кажется во мне неизлечимо запущенным. Может быть, операция? Наша наука знает это, но действует по-иному, по «страшному принципу», построенному на рассуждении: «Всюду одна кажимость!» Если бы я мог когда-нибудь подобраться к «завиральным книжкам» Вашего брата. Вы знаете о существовании таких книжек, в которые он записывает всё, что занимает его на протяжении многих лет, десятилетий?

Я могу отмечать здесь лишь опорные моменты, но и это вдруг кажется мне чем-то вроде прискорбного помешательства.

Мы с ним затеяли сегодня игру: кому из нас обоих удастся довести своего партнера до слез? (В эту игру, как я теперь знаю, Вы часто играли со своим братом.) Ваш брат проиграл.

Шестое письмо

Уважаемый господин ассистент!

Самоубийство заложено в материнской утробе, как однажды заключили Вы. Оно начинает совершаться в момент рождения самоубийцы. Вся прожитая Вашим братом до сей поры жизнь была таким «разнузданием самоубийства». Погоней за уничтожением всего, из чего состоит этот человек.

Возвращаясь к этой исходной субстанции, к этому «оглушающему всеобщему состоянию», он сейчас всё снова говорит еще и о «способах самоубийства», о конкретном приеме, который, как мы понимаем, приведет его к финалу после растянутой на целую жизнь муки развития. Смелость мысли о том, что самоубийство каждого отдельного человека есть не что иное, как уходящая в глубину тысячелетий подготовка к нему, отрицать нельзя. Ваш брат (теперь уже почти не знающий сна!) материнское начало называет не иначе как началом самоубийства. Для него зачатие человека (налагающего на самого себя величайшие кары рассудка) — это решение отца (в первую очередь) и матери (во вторую) произвести на свет свой продукт, своего ребенка, как бы вызывая процесс перманентного самоубийства, это внезапное опережающее чувство, предсказывающее, что «новое самоубийство уже совершилось».

День двадцать седьмой

«Какой-то дьявольский страх, представьте себе, всегда удерживал меня от самоубийства. Кроме того, из глубинного мрака наплывали всякие раздумья, вообще происходило общение с самим собой, во мне весьма отчетливо отражалась некая норма. Убеждения моей человеческой натуры, это чудовищное состояние развития ума и моего внутреннего мира…

Да, я всегда умел отстраниться от самоубийства, от всех этих неисчислимых случаев безграничного разочарования, эксцессов, преступлений, наследственных наклонностей, этих непосильных для человека трудностей… К вашему сведению, я, как и все люди, всю жизнь общался почти всегда только с самим собой в этом странном неудобном мире, где нет никаких законов… нет даже возможности толком рассмотреть его… я был слишком небезразличен, если хотите знать, я всегда был человеком решений, противоречий, страха…»

Материал наблюдений за Штраухом (в моей памяти) разросся неимоверно. Кое-что, по мере возможности, я записал. Я мог бы прислать отчет. Но способ, каким объясняют состояние животного, не приложим к человеку. Моя задача — своего рода учебное пособие. Для художника Штрауха от моей миссии наверняка не будет никакой пользы. Почему? Ассистент Штраух, вероятно, станет меня расспрашивать. Я сумею привести ему кое-какие фразы и наглядно изобразить походку художника. Теперь я могу сказать, почему Штраух приехал в Венг. Почему он расстался с Веной. Почему сжег свои картины. Почему он ненавидит. Почему уходит в леса. Не спит. Я знаю почему! Я могу передать, что и как он говорит и почему его носит на волнах между сумасшествием и тотальной неприязнью; что он ощущает при встречах с хозяйкой и при виде живодера с заплечным мешком. Почему, на кого и на что он плюет. Я знаю, чем он всё время мается, знаю, что за человек художник Штраух, этот постоянно преследуемый, считающий себя бесполезным созданием, бывший живописец, узы которого с братом и сестрой и другими людьми существуют лишь на бумаге и который на самом деле всегда был один, так отчаянно одинок, что это невозможно себе представить даже с помощью моего отчета. Это сравнимо с одиночеством мухи, оказавшейся зимней порой в городской квартире, где на нее ополчаются все взбудораженные обитатели, пока не размажут ее по стене, ибо чувствуют себя жертвами назойливости этой мухи, ее жесточайших атак. Они сбегаются на один пятачок и молча решают доконать эту муху, этого зверя, как выражаются они в воинственном упоении, — это чудовище! — которое отравляет воздух и праздничный вечер, они даже не ведают, что это за существо и что творится в нем, пусть даже это всего лишь зимняя муха в большом городе. Я наблюдал художника Штрауха, подглядывал за ним, я лгал ему, как требовало мое задание, и сводил его с ума своими вопросами, а еще больше — своим молчанием, нанося порой удары прямо в голову, в затылок — самое его больное место. Я тяготил его своей молодостью. Раздражал своими планами. Своей робостью. Своим неумением. Своей капризностью. Я веду речь о смерти, не зная, что такое смерть, что есть жизнь, что есть всё это… всё, что я делаю, я делаю в неведении, да, и я обременяю его, губя и его, и себя тоже. Губя? Наконец я попытался сегодня даже описать самые различные способы самоубийства, чем поверг его в полный мрак. «Самоубийство — моя натура, да будет вам известно», — говорит он. Он рассекает палкой воздух, точно чудовище, которое перестало быть таковым, он лупцует воздух пространства, где уже нет никаких небес, нет даже ада. Воздух, рассекаемый его палкой — это воздух, и ничего больше, и, как мне стало ясно, даже не одна из стихий.

«Наступает день, когда приходишь домой и понимаешь: отныне надо за всё платить, и с этого момента становишься старым и мертвым. В один прекрасный день кончается всё, хотя жизнь может, наверное, длиться, сколько ей будет угодно. Умираешь раз и навсегда, и вся красота, всё, что есть и чем может быть счастье, богатство, — всё на свете ушло от тебя безвозвратно». Художник говорит это как бы про себя, не мне. На деревенской площади, куда мы пришли, не намереваясь заранее, поскольку просто кружили по дорогам, целиком погрузившись в свои мысли, он сказал: «Какой же это ужас, собачий лай! Я всю жизнь ненавидел его. И всегда боялся укуса бешеной собаки и смерти от бешенства. Уже дорога в школу была насквозь пролаенным беспутьем! У меня сердце сжималось в судороге, представьте себе. Собаки набрасываются на человека и страшным ударом лап опрокидывают его. Хозяева натравливают своих псов на людей, которые ничего не сделали ни им, ни их собакам. Вас могут страшно искусать! Вот набросится освирепевшая туша, и это может кончиться вашей гибелью! Доги… — сказал художник, — доги-мясники и волкодавы! Лай! Шагу не ступить! Ненавижу собак! У моей сестры, к вашему сведению, гостиничная собака вырвала однажды кусок бедра. А хозяин даже не извинился. Хоть бы ужаснулся!.. Вопьется в тебя такая вот тварь, и все ваши усилия напрасны! Нередко они отрывают карманы пальто! Нападают сзади на старых тугоухих людей, а их потом, может быть, через несколько дней хватает сердечный удар. Когда я прихожу сюда, собаки бегут мне навстречу, и я вынужден пару раз взмахнуть палкой, чтобы они оставили наконец меня в покое. Без палки мне здесь не жить!» Когда миновали кладбище, он заметил: «Крестьянские похороны — некий ритуал. Покойника обмывают, завертывают в льняное полотно, кладут на помост для прощания, снова обнажают и облачают в воскресный костюм». У изножия произносят предписанные, переходящие из века в век молитвы. Молятся поочередно братья и сестры покойного, потом родители, потом родители родителей, дети, внуки. Или же другие родственники. Они поют скорбные песни со средневековым текстом, которого никто из них не понимает. На латыни. По всему дому развешиваются портреты усопшего. Его пожитки собирают, сортируют и надписывают именем того, кто должен их получить. Они просят покойника о заступничестве на небесах, куда он, по их представлениям, удалился. Они задают ему вопросы и получают от него ответы. Они кропят его святой водой «и произносят его имя как заклинание».

Всё это пронеслось у меня в голове: балаганщики, эксцентричный бродяга с его «летучим театром», труп собаки, похоронные процессии, поступки хозяйки, муж которой, томящийся где-то далеко в тюрьме, точно на привязи, и вынужденный горбатиться ради куска требухи и миски баланды, никогда не привыкнет к деревянным башмакам и дерюге, а на соломенном тюфяке и в наручниках на запястьях, может статься, обретет для себя убежище. Кто знает. Всё, что мелькнуло в голове, было неотделимо от ощущения стужи, и это чуть не свело меня с ума. Тянулось сумасшедшее утро, кромсаемое музыкой духового оркестра, меня дурманило от пива, копченостей и воскресных костюмов с их странным человеческим запахом. Вспомнилась минувшая ночь. Подумалось о том, как всё далеко друг от друга, о том, что всё нереально и тем не менее существует как нечто привычное и незначительное. День сегодня выдался холодный, как никогда, и я написал в больницу, чтобы мне выслали мое зимнее пальто, иначе я не вынесу стужи. И книгу Кольтца, так как я не думал уезжать. Теперь мне не уехать. Опять всё те же дороги, всё это сжимается, свивается, как веревка, и хлещет по мыслям. Вот на моем столе начатое письмо моему брату и мой Генри Джеймс, который скоро будет дочитан до конца. На улице, должно быть, стало еще холоднее. Час от часу холодало столь же стремительно, как и темнело. Когда я слышу, как художник, пыхтя, поднимается к себе, мне становится муторно. Сейчас я должен приниматься за дело, излагать какие-то мысли о нем. Ведь надо было составлять отчет. Мне было неясно, сколько ему лет. Как он ходит и что означает его походка? Как он встает, как садится? Что и как говорит?! А я? Как отношусь к нему я теперь? Прежде всего я обманщик. Вчера он пронзил меня взглядом и спросил: «Юриспруденция, говорите, это правда?» Я ответил: «Да, юриспруденция». И тут воцарилось молчание. Долина утопала во мраке, точно бездыханная от безветрия. Потом повалил снег. Потом послышались выстрелы со стороны леса на теневой стороне, но то, что доносилось помимо выстрелов, когда я в одиночестве брел в гостиницу, не могло быть ревом оленя. «Мир сжимается в моем сердце», — сказал художник. Это записано? И не бессердечно ли фиксировать такие дикости, какие я записываю сейчас? Вынужденная необходимость. И возможно, всё это лишь потому, что меня принуждают. Что это? Разговоры, которые я веду с художником? Вряд ли. Какие-то узловые пункты? Во всем черта болезненности, о чем говорил его брат, «и всё же есть страшная дистанция». По чьей вине? Но теперь я так неплохо знаю важнейшие фрагменты его жизни. Однако ничего не могу с ними поделать. Слишком большой снегопад всегда разделяет нас. В памяти мелькнула картина: он сидит на кровати и рассматривает свое тело. Что ему видится? Болезнь, с которой «он всё же по разные стороны»? Страшно было слышать, как он вчера разговаривал с железнодорожником. Страшно было видеть, как он всегда признавал правоту другого, который ровным счетом ничего не понимал, ничего не мог понять. И как он теперь признает правоту за всеми. Все его слова — признание правоты. И в самом деле, он всегда до предела бессилен.

Каждый возраст разделен целыми верстами с миром, который тиранит его в своих интересах. Иногда на него, художника, находят состояния давних лет, вызванные каким-нибудь запахом, который связан, например, с кофейным полдником в доме бабушки или с кудахтаньем кур где-нибудь на большом крестьянском подворье. Кроме того, не первый раз чудится запах кондитерской в большом городе, зальчика, где сидели какие-то поистине нездешние дамы. «Мгновения бытия трехлетнего существа возвращаются к тридцатилетнему». Теперь он видит их из иной ситуации иного ужаса. Его остужают деревья какой-нибудь аллеи, которая ассоциируется с домашними заданиями второго класса народной школы. С посещениями церкви, имевшими в детстве привкус определенного отрезка времени, так же как и подневольное исполнение таких повинностей, как вылезать из постели, ложиться спать и решать арифметические задачи. Волшебные чары, навеваемые ладаном, «славой в вышних Богу» и мадоннами из дерева, изготовленными по заказу священника местным токарем. В пору учебы, означавшей — ходить учиться и учиться возражать. В пору истовых вечерних молитв. И затем: «Допустим, в гостинице прозвучит какое-нибудь слово, — сказал художник, — и оно сделает меня таким, как двадцать лет назад». И еще: «Человек никогда не бывает одним и тем же». Мгновения прошлого, изначальные ощущения, забытые и восстановленные на том месте, где были оборваны: в лесу, в церкви, во дворе школы. Город и деревня чередовались для него по прихоти родителей и деда с бабушкой, а по прихоти политики скитается в этом мире и он, и его мысль, стоит только назад оглянуться. «Всё слилось, всё свалялось, — говорит он, — я мог есть даже там, где всё было заблевано и самого тянуло блевать, и я же мог так усовершенствовать свои манеры, что и принцессы бы подивились». Он играл как самые низкие, так и самые высокие роли. «Я всегда был гением перевоплощения». Он, «как никто, овладел искусством не выделяться. Торжественная церемониальность и изысканный стол были для меня таким же привычным делом, как жевать бутерброд в оберточной бумаге». Однако это не только игра: «Я до мозга костей был человеком, обходящимся замасленной оберточной бумагой, но и таким, кто умеет благородно вкушать, и всё же больше тем, кому приходится иметь дело с едой в оберточной бумаге…» Детство: школы и больницы, разговоры о профессии, которые приводили только к одному итогу — отчаянию родителей и деда с бабушкой. Вечная дерготня, связанная с опекой, на которую его обрекли. Прекращение вспомоществований именно в тот момент, когда он нуждался в деньгах, «как никогда»! Устройство на работу, одна попытка за другой. «Я выполнял любую, самую грязную работу». Попытки проскочить туда-сюда, поступить в высшее учебное заведение, в одно, в другое, в третье. Всюду — неудача. Недели постельного окоченения. Шатание по улицам и голод, отнимавший способность принять какое-либо решение. Брат и сестра закрылись в своем «таинственном мире». Смерть дедушки, бабушки, смерть родителей. Возвращение. Фабрика, ставшая удавкой для всяких мыслей.

«Я часто встаю среди ночи, — сказал художник, — вы же знаете, я не сплю. Представьте себе эту голову. Если я уж выбрался из постели, я начинаю ощупывать руки, потом ноги, медленно двигать ими, что очень трудно, поскольку я не сразу достигаю равновесия. Именно из-за этой вот головы, если хотите знать, стоит мне только подняться, и возникают проблемы с равновесием, я должен остерегаться резко вставать с постели. Я стою совершенно раздетый, прислушиваюсь, напрягаю слух: снаружи вроде бы никакого движения, в гостинице тоже, словно вымерло всё человечество. Птицы, должно быть, сидят на ветвях, эти черные зимние птицы, но они даже не шелохнутся. Подойдешь к окну, выглянешь, а на деревьях птицы: толстые оперенные грудки, им уже не запеть. Не знаю, что за порода, но это всегда одни и те же птицы. Я пытаюсь несколько раз пройтись по комнате, так, чтобы голова не раскалывалась от боли, которую вызывают усилия при ходьбе. Знаете, каково быть человеком, которому неимоверной боли стоит дышать и ходить одновременно? Я осторожно присаживаюсь к столу и начинаю писать заметки, заметки обо всем, что меня занимает. Но не тут-то было, дальше третьего или четвертого слова дело не идет… разумеется, страшно, когда хочешь что-то записать… и вдруг эта мысль, которая только что была в голове и казалась вполне убедительной и ценной, пропадает вовсе. Ночи для меня — муки смертные, да будет вам известно, я коротаю их тем, что занимаюсь изучением своего тела: я сажусь перед зеркалом и рассматриваю себя. Не всё же разделываться с высокоумными вопросами. Поэтому я сейчас часто устраиваю длительные сеансы простого телосозерцания. Это единственное, оставшееся мне удовлетворение; оно смягчает боль, буча в голове стихает, жар и возбуждение уже не нарастают. Я переваливаю через ночь, через ужасное отчаяние, если хотите знать, которое запечатлено на стенах, исцарапанных моими ногтями. Видите, — сказал художник, — у меня сломаны ногти. Голова обдает такой неимоверной болью, что я и описать не могу».

Вернувшись в Шварцах, я прочитал в газете «Демократишес Фольксблатт»: «На территории Венгской сельской общины в прошлый четверг пропал без вести человек без определенных занятий, некий г. Штраух из В. Ввиду затяжного снегопада пришлось прервать поисковые мероприятия, в которых принимали участие и представители жандармерии». Вечером того же дня я закончил свою практику в Шварцахе и уехал в столицу, где продолжаю свою учебу.

Венделин Шмидт-Денглер. Томас Бернхард: смысл и значение[6]

1

Можно ли так вот запросто полностью передать читателям другого культурного региона смысл и значение такого феномена, как Томас Бернхард? Можно ли вообще говорить о его «значении», если мы читаем Бернхарда на другом языке и в совершенно иных социокультурных обстоятельствах? Пристало ли вообще говорить о значении? В любом случае, начну с наблюдения: Томасу Бернхарду за последние двадцать лет удалось завоевать позицию классика современной литературы, и это касается не только Австрии или немецкоязычного региона. Бросается в глаза живой интерес к нему в романских странах: в Италии, Испании и Франции переведены почти все произведения Бернхарда. В Великобритании отношение к нему более сдержанное. Этот автор явно меньше говорит англо-саксонскому common sense. Однако и в Англии, и в США Бернхард по меньшей мере признан как крупный автор, пусть и лишь для посвященной публики. Бернхарда восторженно приняли читатели славянских стран, а с недавнего времени внимание к нему (в среде специалистов) проявляется и в России, и в странах бывшего СССР. Любопытно, что в Южной Корее, например, существует Общество Томаса Бернхарда. Нас радует и представляется очень важным то обстоятельство, что интерес к Бернхарду проявляется и в Китае. В любом случае можно говорить об известности, которая возникла не только за счет издательской рекламы или на уровне личных культурных связей. Литературная критика в разных странах мгновенно реагирует на публикации Бернхарда и о Бернхарде, и это позволяет сделать вывод, что его произведения явно обладают качествами, которые воздействуют на читателей поверх барьеров, возникающих из-за различия культур и языков. Следовательно, его стоит рассматривать не как единичное австрийское (или немецкое) явление, а скорее как пример того, что даже в те времена, когда повсюду слышны жалобы на плачевное состояние литературы и на ее жалкую роль в обществе, существует то, что можно гордо именовать подлинной литературой, литературой мировой. Это совершенно трезвая констатация фактов, основанная на конкретных данных. Другие авторы могут быть более популярны, — возьмем, к примеру, Стефана Цвейга, — однако Бернхард вызывает стойкий интерес у людей самого разного происхождения и образовательного уровня, и этот интерес заслуживает некоторого объяснения.

2

Насколько отмеченное нами внимание к Бернхарду дает повод радоваться, настолько же оно дает основание и задуматься, ведь оно в определенной степени вытеснило интерес к произведениям писателя. Их место занимает — и прежде всего в Австрии — личность писателя и его эскапады. Бернхард превратился в своего рода звезду масс-медиа в меньшей степени благодаря своим книгам и в большей — из-за продуманных и умелых провокационных поступков, с помощью которых ему удавалось возмутить коллективное сознание австрийцев. Все говорили о Бернхарде, о его заявлениях и выступлениях, но не о его книгах. Воздействие Бернхарда на своих современников стало частью его творчества и одновременно отчасти поглотило его. Бернхарду удалось вырваться из гетто, в которое наша западная цивилизация заключила литературу. Он стал знаковой фигурой, и, как мне представляется, стоит задаться вопросом, какие стороны его личности и творчества сделали его, по крайней мере в пределах европейской культуры, столь значительным автором. И я предлагаю читателю вернуться от скандалов вокруг Бернхарда к книгам Бернхарда и внимательно к ним приглядеться.

3

Бернхард за свою относительно недолгую жизнь (1931–1989) оставил обширное творческое наследие: опубликовано девять романов, пять повестей, четыре сборника новелл, два тома прозаических зарисовок, пять автобиографических книг, восемнадцать полномасштабных пьес, несколько коротких драматических произведений, три книги стихов, а также многочисленные интервью и письма. Стоит упомянуть и о том факте, что его рукописное наследие по объему примерно равно опубликованному (правда, речь идет прежде всего о его записях и набросках из раннего периода творчества, примерно до 1960 г.).[7] То есть мы имеем дело с огромным корпусом текстов. Нам известно, что количество написанного не решает дела, однако уже эта фантастическая работоспособность писателя может внушать уважение.

Если же речь заходит о том, чтобы в рамках данного ограниченного объемом послесловия к роману «Стужа» дать оценку всему творчеству писателя, то задача мне предстоит нелегкая. Надо сказать, что год от года (а я пишу о Бернхарде уже давно) эта задача становится не легче, а все труднее. Чем дольше я занимаюсь его произведениями, тем больше загадок в них нахожу. Позволю себе наметить некоторые узловые моменты, на основании которых попытаюсь объяснить, в чем заключается обаяние творчества классика современной австрийской литературы и чем вызван стойкий интерес к нему.

Поначалу обратимся к книгам австрийского писателя. У того, кто читает Бернхарда, возникает впечатление, что его произведения отличаются особой стилистической гомогенностью, что написал их автор, который владеет герметичным и только ему присущим языком, что по этой причине тексты его похожи друг на друга, что фразы и целые абзацы внутри его книг вполне можно менять местами, коротко говоря, что монотонность, бесконечные повторы, вновь и вновь возникающие обороты, своего рода спиралевидное развитие текста — все это порождает особый поток, мощный водоворот, который втягивает в себя читателя. Монотонность текстов Бернхарда, вне всякого сомнения, — один из наиболее заметных признаков, однако, присмотревшись внимательнее, легко заметишь тончайшие оттенки и различия. В искусстве и художественной критике во все большей степени обращаются именно к этим тончайшим нюансам. В одном из интервью Бернхард наметил очень точный образ, помогающий нам охарактеризовать кажущуюся монотонность его книг: «Когда смотришь на белую стену, то обнаруживаешь, что она вовсе не белая, не гладкая и не голая. Если долгое время находишься в одиночестве, если привыкаешь к одиночеству, научаешься ему, то там, где для обычного человека не существует ничего, открываешь для себя бездну интересного. Обнаруживаешь трещины в стене, едва заметные сколы, бугорки, замечаешь на ней и в ней разных насекомых. Какое огромное движение в этой самой стене происходит.

В самом деле, и стена, и книжная страница совершенно похожи друг на друга».

К этому образу стоит отнестись серьезно: тексты Бернхарда предстают своего рода белой стеной, и они побуждают нас смотреть на них, как мы смотрим на белую стену, воспринимать все трещины и сколы, ощущать «огромное движение» в них. Это значит, что для постижения Бернхарда требуется выбрать определенный угол зрения. Читатель не имеет здесь дела с изображением социума, как этого ждут обычно от великих реалистических романов. Повествовательная перспектива у Бернхарда существенно иная: многоцветье красок жизни редуцируется до однотонности, и мы имеем дело с белой поверхностью. Попробуем же подойти к этим произведениям с типичной для Бернхарда формулой отрицания, понимая процесс «стирания», «изничтожения» красочной фрески на стене и ее замены на белую поверхность как некую исходную метафору.

Речь идет о процессе отрицания, «изничтожения», «корректуры» («Изничтожение», 1986 и «Корректура», 1975 — так названы два его романа). Речь идет и о том, чтобы «стереть», уничтожить само рассказывание историй, традиционное повествование. Томас Бернхард назвал себя однажды «разрушителем историй», тем, кто сразу обрывает повествование, стоит только занимательному сюжету «показаться из-за бугорка прозы». Тем самым Бернхард выступает против одной из наших основных жизненных потребностей: все мы хотим и любим рассказывать разные истории, любим повествовать. Бернхард же заявляет (как многие авторы до него, в том числе Рильке и Музиль), что время рассказывать истории кануло в прошлое. Всеохватное, адекватное миру повествование, рассказывание более невозможно, оно дробится, распадается на фрагменты. Подобным же образом он поступает и в своих пьесах, систематически разрушая диалог как основу, которая оживляла бы драматическое произведение. Предприятие это вполне рискованное, ведь драма живет диалогом, конфликтом. Бернхард же переводит их в монолог, и искусство монолога приобретает свое оригинальное выражение в его повествовательной прозе и драматических произведениях. Бытует мнение, что все это крайне скучно, и эта монотония многих критиков приводила в замешательство. О Бернхарде писали как об «альпийском Беккете и человеконенавистнике», однако параллель с Беккетом стоит рассматривать лишь как относительно достоверную. Именно благодаря монотонии Бернхард создает на сцене напряжение. Один из персонажей произносит монолог, другой молча слушает его, и зрителю вдруг становится ясно, насколько важен этот молчащий и слушающий персонаж. Его молчание в конце концов оборачивается критикой того, о чем в пьесе говорится. Бернхард заставляет актеров совершать на сцене самые простые действия. Один из персонажей гладит белье, или кому-то подают костюм, чтобы он оделся; на сцене возникает обыденность, повседневность, представленная в пантомиме, и действия, молча выполняемые актерами, по мере движения пьесы приобретают весомость и выполняют определенную функцию. Существует лишь немного драматургов, которые могут столь суверенно, как Бернхард, обращаться с великим искусством молчания.

Однако зрители и читатели обнаруживают, что их лишают красивых историй, эффектных финалов и развязок: произведения Бернхарда заканчиваются как бы вдруг, в них все остается открытым, они сами открывают нечто. Ему известно, что в искусстве более не может быть ничего закругленного, ничего завершенного, он знает, что эстетический выбор в пользу фрагментарности, незавершенности есть честный выбор художника. Истории, которые рассказывает Бернхард, невозможно пересказать, любая из них ускользает от попытки с помощью нашей интерпретации превратить ее в нечто целое, завершенное.

Бернхард сбивал с толку своих читателей и критиков в первую очередь тем, что его прозу нельзя было мерить теми мерками, которые мы прилагаем к реалистическим произведениям. «Все в моих книгах искусственно», — не раз подчеркивал он. Он осознавал, что отображение реальности невозможно и в лучшем случае удается создать ложное ее отражение. К этой сфере воздействия его произведений относится и язык безапелляционности, абсолютизация суждений и оценок, выносимых его персонажами. Каждый, кто читал книги Бернхарда, находился под впечатлением бурного потока абсолютных степеней сравнения, высказываний исключительно резких и претендующих на абсолютность и всеохватность.

5