Помоги проекту - поделись книгой:
— Так точно!
На лице у мамы растерянность. После минутной паузы Боренька говорит:
— Разрешите обратиться?
И докладывает, что на прошлой неделе получил две четверки и одну пятерку.
Насладившись произведенным впечатлением вполне военного человека, Боренька переходит на гражданский язык.
Через полчаса все суворовцы пойдут строем в городской кинотеатр. С ними пойдут и мамы, только, конечно, не рядом, а по тротуару. И каждая, мысленно обнимая всю стройную колонну этих черных с красными погонами фигурок, не оторвет счастливых глаз от одной из них, — самой родной. Там, в кино, они опять сядут рядом и наговорятся обо всем.
Но почему у одной мамы такое опечаленное лицо? Где ее мальчик? Не заболел ли? Нет, он только что был здесь и теперь поднялся наверх. Но в кино он не пойдет: на прошлой неделе он получил двойку, и теперь должен усиленно заняться.
Грустно маме: она уже привыкла каждое воскресенье ходить с сыном и всеми его товарищами в кино. Но офицер-воспитатель прав. И, вытирая покрасневшие глаза, мама шепчет: «Ничего, пойду со всеми, а он пусть сидит: так ему и надо…»
Пишут родители
Если родители живут близко, они не раз в году навестят сына. Офицер-воспитатель устанавливает с ними живую связь, узнает от них все подробности о своих воспитанниках. Но как быть, если мама живет в далекой Эривани или в Ленинграде, а папа воюет в Пруссии?
Загляните в толстую сумку связиста, когда он только-что принесет ее с почты в училище. Среди многих писем, адресованных самим суворовцам, вы найдете там несколько десятков с надписью: «Офицеру-воспитателю».
«Переписка с родителями, — замечает в своем дневнике преподаватель Изюмский, — одна из важнейших сторон педагогического процесса». «Отец моего сына, Сергея Кораблинова, — пишет с фронта офицеру-воспитателю Подосинову мать воспитанника, — погиб, защищая родину. В те дни я не смогла сидеть дома и ушла мстить тем, кто нас с Сережей осиротил и разорил.
Из писем сына знаю, что взаимоотношения у него с предыдущим офицером-воспитателем были неладными. Мальчика тогда поспешили зачислить в „неисправимые“ и этим вооружили против себя до того, что он рвался перейти в другое отделение. С вашим приходом и более тонким подходом к Сергею, он „нашел себя“ и свое место в коллективе и сейчас, как будто на хорошем счету. Ведь из Сережи можно лепить все, но только лаской. Вы должны понять меня.
Он у меня единственный, и я хочу, чтобы Сережа вырос честным, полезным, красивым, в лучшем смысле этого слова, человеком. Пишите же мне о нем подробно».
Колхозный бригадир белорус и работница подмосковной швейной фабрики пытливо спрашивают: «Учится ли Юра музыке?» «Научился ли Шура читать книги? Ведь он дома читал сначала середину, потом конец… Зажила ли у него ранка на подбородке?»
И офицер терпеливо отвечает, что да, Юра начал учиться по классу рояля, а ранка у Шуры на подбородке уже поджила.
Офицер-воспитатель внимательно прислушивается к советам родителей.
«Может быть, Ване мешает природная застенчивость спросить о том, что непонятно?» — подсказывает В. В. Макарова в письме старшему лейтенанту Рачковану.
«Одна деталь о Вале, — пишет отец двух воспитанников училища Чучукин, — он впечатлительный мальчик и болезненно воспринимает незаслуженные замечания, грубость. Но зато стоит ему просто указать на недостатки или ошибки, и он всегда поймет».
И, склонившись над листками, исписанными разными почерками, офицер-воспитатель вновь и вновь чувствует, как важно изучать каждую черточку в характере своих воспитанников, как ответственна, трудна и благородна работа воспитателя.
Заграничные друзья
— Здесь живет мой приятель, — сказал мне один воспитанник и ногтем провел под кружочком на географической карте.
— В Дейтройте?! — удивился я. — Далеко забрался.
— Он не забрался, он там родился. Его зовут Сесиль Крайт.
— А… где же вы с ним познакомились?
— С Сесилем? По-настоящему, мы еще не познакомились. Но мы переписываемся.
Оказывается, весть о суворовцах проникла во все концы света и отовсюду суворовцам пишут письма их друзья-однолетки: Этли, Джим, Мэри, Ника и даже Чан-Су-Лин. Суворовцы охотно отвечают. Особенно любят они писать о великом полководце, чье имя носят с такой гордостью. Вот два письма из такой переписки.
«От Эдны Парсонс.
Ист-Динская классическая школа.
Синдерфорд Глочестер.
Дорогой русский друг!
Прежде всего опишу себя. Мне 13 лет, я очень маленького роста, у меня светлые волосы и голубые глаза. Учусь я в Ист-Динской классической школе. Школа разделена на три здания или три группы: Хокинс, Ралей и Дрейк. Я учусь в Хокинсе. Вот уже девять лет, как Хокинс держит серебряный кубок, за обладание которым борются все три группы.
У нас дети занимаются сбором листьев наперстянки, которые затем идут на изготовление лекарств. Наперстянка — полевой цветок.
Я живу в Динском лесу. Летом здесь чудесно. Неподалеку от нас река Северн, куда я езжу с сестрами на пикники. Я много читаю: это мое любимое занятие.
Надеюсь, дорогой друг, что вы мне напишете и расскажете о себе и о вашем интересном училище.
«От Игоря Ильницкого.
Новочеркасское Суворовское военное училище.
Здравствуйте, дорогая Эдна! Я получил ваше письмо, за которое очень благодарен вам. С удовольствием буду переписываться с вами. Мне тоже тринадцать лет. Отец мой был офицер Красной Армии и погиб на фронте, сражаясь с немецкими захватчиками за нашу дорогую Родину.
Учусь я в Суворовском училище. Вы, конечно, слышали или читали о Суворове. Это был гениальный полководец. В детстве Суворов был хилого сложения, но он упрямо закалял себя: обливался холодной водой, в любую погоду спал при открытом окне, скакал на лошади под проливным дождем. Военную службу он начал простым капралом, а кончил генералиссимусом. Он участвовал в шестидесяти трех сражениях и ни одного не проиграл. „Воюют не числом, а уменьем“, — говорил он. И всем нам завещал: „Возьми себе в образец героя древних времен, наблюдай его, иди за ним вслед, поровняйся, обгони… Слава тебе!“ Последним его словом в жизни было: „Вперед!“
И вы знаете из газет, Эдна, что для русской армии это слово есть закон. Скоро Красная Армия возьмет Берлин, как брал его Суворов.
Наше училище закрытое: в нем мы и учимся и живем. Наши преподаватели и офицеры-воспитатели почти все участвовали в Отечественной войне. Они воспитывают в нас мужество, стойкость, честность, прямодушие. Мне учиться здесь еще четыре года, после этого я поступлю в военное училище и буду летчиком. Я прилечу в Америку, как летал когда-то Чкалов. Вот тогда мы и увидимся с вами.
Я тоже много читаю. Кроме того, я люблю рисовать.
Увидеться со своим заграничным другом мечтает не только Игорь Ильницкий: мечтают об этом все, кто ведет такую переписку. Но каждый мечтает по-своему: если один летит к своему другу на самолете, то другой — на специально придуманном для этого аппарате, а третий пересекает океан на военном учебном корабле. И каждый при этом переживает массу приключений.
Самые маленькие
Я иду по коридору. Скоро будет сигнал «отбой». Через пять минут все коридоры наполнятся топотом ног, веселыми выкриками, смехом, возней, звонкими словами команды. Сейчас же — тишина, и только слышен равномерный шелест веника, которым метут пол.
Вдруг кто-то близко сказал:
— Тэйк аут йё копи букс.
Через неплотно прикрытую дверь донесся шелест раскрываемых тетрадей. «Ага, — догадался я, — урок английского языка». И вспомнил слова генерал-лейтенанта Игнатьева: «Одной из отличительных особенностей русских культурных людей являлось во все времена отличное владение иностранными языками. Суворов свободно читал в подлиннике на латинском языке произведения своего героя — Юлия Цезаря, прекрасно говорил и по-французски, и по-немецки. В наши дни воспитанники Суворовских школ должны превзойти нас, старых кадетов, в знании иностранных языков».
«И превзойдут! — убежденно думал я, прислушиваясь к английскому говору за дверью. — Но кто там занимается? Вероятно, старшеклассники: уж очень уверенно говорят».
Запела труба.
— Зэ лессн из овэ! — сказал мужской голос. — Гуд бай, пюпылз!
— Гуд бай, комрэд тичэ! — прозвенел хор голосов.
И из класса, вслед за седоусым «англичанином», повалили самые маленькие фигурки, каких только можно увидеть в училище.
— Приготовишки! — воскликнул я. — Так вот кто разговаривал здесь по-английски!
— Они! — весело ответил молодой коренастый офицер, проходивший в это время по коридору. И представился:
— Капитан Чичигин, начальник приготовительного класса.
О Чичигине, как о лучшем офицере-педагоге, я уже слышал.
— Скажите, — обрадовался я случаю подробнее узнать о малышах, — неужели они так же, как и все, выполняют военный режим. Да их, наверно, утром не добудишься?!
Мы пришли с капитаном в его кабинет.
— Вы правы, — сказал он, усаживая меня, — с ними было трудно. Но… — ласковая улыбка осветила лицо капитана. — Но очень уж интересно!..
И он мне рассказал о маленьких.
В сущности, они в училище, так сказать, сверх плана. Приемный возраст — десять лет. Но — война. Многие дети погибших оказались в тяжелом положении. Пришлось открыть два подготовительных отделения. Среди принятых были даже семилетки. Никто из них раньше в школу не ходил. Для них было все ново: сесть за парту, взять карандаш, раскрыть тетрадь. Они не знали ни букв, ни цифр. Тем более трудным показался им военный режим училища. Никогда, вероятно, не забудут они, как впервые надевали форму. Они были несказанно горды. Подумать только — настоящий военный костюм! Не тот «военный», в который некоторые родители наряжают своих детей (в том костюме и сами дети не чувствуют себя всерьез военными), а такой военный, в котором только попробуй не отдать честь сержанту, не говоря уже об офицере! Но вначале они чувствовали себя с непривычки связанными. Форма ведь обязывает всегда быть подтянутым, опрятным, иметь военную выправку. Потребовалось три или четыре месяца, прежде чем малыши научились заправлять гимнастерки, зашнуровывать ботинки, затягивать ремни. Добудиться их было, действительно, не легко. Только немногие поднимались сразу, остальные, услышав трубу, еще крепче закутывались в одеяло, и их трудно бывало развернуть.
— Когда вспоминаешь обо всем этом, — смеется капитан, — то просто не верится, что так было всего год назад. Теперь они без всяких усилий над собой вскакивают при первом звуке сигнала и безукоризненно заправляют свои койки. Они бегают на лыжах, пишут сами родителям письма, имеют на счету по пятьдесят и больше прочитанных книг. А как при встрече со старшими становятся в положение «смирно» и провожают их весело-задористыми глазами, вы это видели сами.
Случай в кино
— Все это так, — сказал я, — но не боитесь ли вы?..
— Что этот режим отберет у ребят их детство? — отгадал мою мысль капитан. — Нет, мы никогда не забываем, что наши воспитанники — дети и что они не могут жить без ласки, как растение без света. Офицер-воспитатель должен заменить мальчику и отца и мать. Конечно, ни панибратства, ни фамильярности в отношениях воспитанников с офицером не может быть. Недопустимо, чтобы во время службы воспитанник ласкался к офицеру. Но в других случаях офицер всегда ответит лаской на ласку ребенка. Я часто бываю, с ними в кино. Однажды ко мне на стул взобрался воспитанник Денисов. Заметив это, другой суворовец — Кандыба стал оттаскивать Денисова от меня. Я обнял их обоих — и мировая состоялась. Но другим было завидно, и через несколько минут ко мне уже жалось их пять-шесть: один, завладев моей рукой, перебирал на ней пальцы, другой гладил мою голову, третий задремал у меня на плече. В такие минуты они бывают особенно откровенны и рассказывают о себе все свои маленькие тайны… А сколько радости, сколько смеха в зале, когда в вечерние часы затеем мы игру «в кошку и мышек»! Особенно, если мышкой бывает Кандыба.
«Дай бог тебе побольше росту!»
— Вы вторично упоминаете имя Кандыбы. Это не тот ли воспитанник, о котором рассказывает все училище?
Капитан усмехнулся.
— Кандыба у нас один. Да, пожалуй, такой Кандыба один и на всем свете.
Воспитанника Борю Кандыба я увидел в тот же вечер, в клубе. Старшеклассники привели его в зал, поставили на стул и аплодисментами заставили читать стихи. Маленький черноголовый мальчик вздохнул, как бы говоря: «Ну, что с вами делать!» и прочитал… нет, не прочитал, а рассказал, — так у него это вышло просто, по-домашнему:
Стихи эти, написанные сержантом Лариным по известному стихотворению Солодаря, в училище знают все наизусть.
Знают также все, чего Кандыба больше всего боится и чего он совсем не боится. Дело в том, что для поступления в Красную Армию надо иметь не меньше ста сорока пяти сантиметров росту, а Кандыба пока, имеет только сто шесть, и хотя потихоньку подрастает, все же у него нет уверенности, что ко времени окончания училища он достигнет законного роста.
— Помню, — рассказывает старший лейтенант Дорошенко, — стоит перед дежурным офицером черноголовый мальчик-с-пальчик и робко рассказывает, что папу его убили немцы, что он приехал в Суворовское училище учиться и что он только ростом маленький, а так ему уже восемь лет. Его приняли. В тот же день, в бане, старшина озабоченно докладывал дежурному офицеру: «Что прикажете с Кандыбой делать? Ни костюм, ни белье ему не подходят. Такому надо шить по особому заказу». Из бани старшина нес Кандыбу на руках.
В спортивном зале, увидя, как его одноклассники прыгают с мостика в один метр вышиной, Борис оробел и прыгать отказался. Когда урок кончился, и все воспитанники ушли из зала, Кандыба остался. Он помялся, потом спросил: «Можно прыгнуть к вам на руки?» Я сказал: «Можно». Он прыгнул три раза мне на руки и ушел несказанно счастливый. Вы представляете мое изумление, когда на другой день он смело взобрался на мостик, ловко спрыгнул прямо на пол и тут же спросил: «Какая оценка?» Я сказал: «Пять». «Ага!» — торжествующе воскликнул он. Оказалось, он нашел во дворе каменный забор, под которым лежала куча песка, и до тех пор прыгал с забора на эту кучу, пока окончательно не победил страх перед высотой.
Я очень заинтересовался этим мальчиком и целый час беседовал с ним наедине, Он сидел на стуле, не доставая ногами пола, пыжился, как воробышек, и на все вопросы отвечал сначала по-военному: так точно, никак нет. Потом освоился и стал посвящать меня в свои тайны. Между прочим, он признался, что обманул генерала.
— Как! — вскричал я. — Вы обманули самого генерала?! Начальника училища?!
— Да. Мы его вместе с мамой обманули. Мы сказали, что мне восемь лет, а мне только семь было. Это — чтоб меня приняли.
— Отчислят, — сказал я. — Как только узнают, немедленно отчислят.
— Нет, не отчислят, — убежденно ответил Кандыба. — У меня же по всем «пять». Только накажут немножко.
— Но ведь суворовец не может обманывать!
Мальчик лукаво прищурился.
— А я тогда суворовцем еще не был. И тут же неожиданно спросил:
— А вы тоже знаете стихи? А ну, прочтите. Только наизусть.
Я вспомнил стихи Лермонтова и прочел:
Прекрасные черты
Офицер-воспитатель Подосинов вернулся из отпуска: он ездил в Калининскую область за своей семьей. Воспитанники спросили:
— У вас и мальчик есть?
— Есть, — ответил Подосинов.
— А когда вы нас познакомите с ним?
— После того, как поправится. Он в дороге приболел.
В перемене воспитанники закрыли дверь в коридор и стали шептаться. А к концу дня делегация из трех воспитанников явилась к своему офицеру-воспитателю и вручила ему изящно сделанный пакет.
— Товарищ старший лейтенант, отделение просит передать это вашему сыну.
Оказывается, весь класс отказался в этот день от половины своего сахарного пайка, чтобы сделать больному мальчику подарок.
Офицер был смущен и растроган.
…Начальник физической подготовки Дорошенко был почти убежден, что с двенадцатиметровой дистанции никто не сможет три раза подряд метнуть мяч в центр круга.
— Кто это сделает, тот получит в награду часы, — сказал он.
Вышел воспитанник Грачев.
— Разрешите, товарищ старший лейтенант?
И по команде: «Огонь!» три раза подряд Юра влепил мячом в самый центр круга.
Восхищенный Дорошенко вынул из кармашка свои часы и передал Грачеву. Тот был несказанно счастлив. Схватил часы и умчался.
А спустя немного вернулся к офицеру и, подавая часы, сказал:
— Зачем мне они, товарищ старший лейтенант! Я их или разобью или потеряю. Пусть они будут лучше навсегда у вас. А я, когда захочу узнать, который час, приду к вам и спрошу.
…Маленький Савельев ленился, баловался, уроков не учил. Воспитанник старшего отделения Вшивков привел Савельева в часы самоподготовки в свой класс и посадил рядом с собой за парту. С тех пор маленький Савельев учит уроки в комнате старшеклассников. А к Вшивкову он привязался, как к родному брату.
…В училище мальчики принесли дурную привычку давать друг другу клички.
Недавно в одном классе было единогласно решено: из уважения друг к другу кличек не давать никому.
Поделиться книгой: