Помоги проекту - поделись книгой:
— Сударыня! — Кто-то — Ро! — держал ее за свободную вторую руку. Уже знает… Откуда? Хотя было же третье письмо. — Я… Лэйе Астрапэ, он вернется! Сейчас… Сейчас Жильбер найдет что-нибудь выпить, и я отвезу вас… Куда? В Ноху? Ко мне?
— Что?
— Он вернется! Вы слышите?!
Вдова и мать маршалов спокойно отняла руку.
— Разумеется, вернется. И я не понимаю, почему известие об исчезновении одного из теньентов Западной армии отменяет поиски средств на выплату жалованья гарнизону Олларии.
То, что его бестолковое сочувствие не требуется, Робер понял сразу. Арлетта Савиньяк не желала говорить о пропавшем сыне, и двое мужчин — военный и законник — послушно вызвали ожидавших в вестибюле чиновников и занялись составлением реестра. Один из переписчиков, бывший таможенник, узнал шпалеры с медвежьей охотой, некогда заказанные в Алате Колиньяром. Порфировые вазы принадлежали Фарнэби, а сервиз с леопардами в свое время был изъят у мэтра Капотты в качестве доказательства причастности братьев Ариго к октавианским погромам… Должно быть, Дикон выкупил его, чтобы порадовать Катари.
Этот дом напоминает скороспелую дважды вдову, — внезапно заметил мэтр Инголс, о котором погруженный в не слишком веселые мысли Эпинэ почти забыл. — Когда женщина, потеряв мужа, спешно выходит замуж за того, кто ревнует к прошлому, а вскоре теряет и нового супруга, она выглядит так же.
Робер вяло удивился нахлынувшей на законника поэтичности. Дикон переделывал дом Ворона в свой пол-осени и зиму, но юг упрямо просвечивал сквозь север, и выглядело это непристойно.
— С этими вещами придется… решать нам. Несомненно, — согласился своим обыденным тоном законник. Напоминать об очевидном адвокат считал ниже своего достоинства, а мысль, что не пойманный до сих пор убийца пойман уже не будет, так как встретил либо друга, либо, что вероятней, мародеров, была очевидной.
Опись продолжалась. Мэтр отдавал указания, графиня Савиньяк ровным голосом перечисляла, что некогда хранилось в той или иной комнате. Иноходец оказался достаточно не нужен, чтобы пойти взглянуть на приговоренную к смерти икону, благо церковь запереть никто не удосужился. Церковь, в которой меньше всего думали о Создателе…
Раньше Робер не был уверен в чувствах Ворона, теперь он не сомневался: Алва любил Катари не меньше, чем она его, иначе это святилище было бы невозможно. Дикон не зря велел уничтожить образ женщины, живущей, именно живущей в остановленной гением весне. Очарованный Иноходец не сразу сообразил, что упрямо держащийся в воздухе запах лилий ему не чудится — в вазе на самом деле жили белые цветы. Кто их пронес в опечатанный дом, Эпинэ не представлял, разве что наслушавшийся Карваля Сэц-Ариж. Или сам Никола? Нет, не станет Карваль снимать свои же печати, чтобы вознести молитву чужой святой или своей королеве. Значит, Жильбер не просто так запыхался. Прежде чем передать письма, адъютант забежал в церковь, а прежде чем войти в дом, побывал в Старом парке…
Мысли о Сэц-Ариже потянули мысли о жалованье, которое на следующей неделе нужно во что бы то ни стало выплатить. Взимаемых с торговцев и мастеров налогов с пошлинами не хватало даже на городские нужды, оставалось пустить в оборот какие-нибудь ценности, но Катарина и так заложила почти все, что могла, оставив лишь то, что разбазариванию не подлежало. Никола заговорил о том, что в столице все еще немало богатых домов и богатых семей, и тут мэтр Инголс напомнил, что соберано Алваро в свое время содержал не один гарнизон, а всю армию Талига. Робер бросился за советом к графине, и та нашла идею превосходной.
— Алва полагают это одной из обязанностей Первого маршала, — сообщила она, — а в обязанности регента входит оплата самых неотложных долгов.
Мысль казалась отличнейшей, кто же знал, что они найдут не золото, а ковры и хрусталь. И еще икону… Робер еще раз всмотрелся в грустные, невозможно синие глаза сестры, не выдержал, опустил взгляд и… обнаружил то, за чем они, собственно говоря, и явились. Это было ужасно, потому что ноги Октавии-Катарины тонули в усыпанной бриллиантовой росой траве, а к голубому платью льнули сапфировые незабудки. Гарнизон получит свои деньги, если ограбить Катари!
Робер не задумывался, во что он верит и верит ли, но церковные воры были отвратительны. Даже Альдо разрушал, но не грабил, правда, у Октавии из Старого парка было нечего взять, кроме красоты.
- Уходи, — тихо сказал женский голос за спиной, — уходи к своим цветам… Алое к алому… Жизнь к жизни…
Эпинэ обернулся. Сестра теребила светлую косу возле вазы с лилиями. Тень чужой любви? Печаль уцелевшей в полдень тени? Не считай свою боль несчастьем, предоставь ненастье ненастью, раздели печали немногих, уходя по иной дороге… Катари!
— Уходи. — Свет зеленых глаз, мерцанье жемчуга, шум листвы, странный, что-то напоминающий шорох. Ветер в тростниках? Здесь?
— Здесь ничего нет и не будет, но мы будем там, я и ты… Долго, очень долго. Уходи…
Женщина, подобрав платье, пошла, точно поплыла к себе нарисованной. Сверкнули алмазные росы, где-то зажурчал ручей.
— Катари, твой сын жив! Его назвали Октавием…
Улыбка. Бред. Сон наяву. Голубизна и зелень, сонные лилии и плачущие маки, блеск драгоценных камней, свет живой росы. Ты вдыхаешь печаль понсоньи, ты не видишь, не ждешь, не помнишь, под ногами хрустнули стебли дальним эхом песни последней. Ждет луна и устали звезды, поздно звать и не верить поздно, лунной тиной брезгует море, жизнь со смертью уже не спорят. Рассыпается прахом время, серой пылью летят мгновенья… Жгучей, мертвой, последней пылью… Пыль… Она скрипит на зубах, забивает глаза и горло, но если больше нечем, придется дышать ею!
— Странно, откуда здесь лилии? — Там, где стояла Катари по-кошачьи щурится другая женщина. Темноволосая и не слишком молодая. — Последний раз я видела такие в Рафиано.
— Они растут в Старом парке. — Робер протер глаза, будто их и в самом деле запорошило. — Я сам видел… Эти сапфиры…
— Если они настоящие, мы нашли что искали, но как их взять у Катари?
— У Катари? — Арлетта сощурилась еще сильнее. — Раньше я сходства не замечала, но ты, пожалуй, прав…
— Вы ее видели? Я про икону!
— Конечно. Домовая церковь Алва традиционно посвящена Октавии, как и домовая церковь Олларов. Франциск не великий, не зная, как еще выразить любовь к супруге, поменял прапрабабкино лицо на Алисино, а розу в ее руке украсил рубинами. Соберано Алваро ответил с присущим ему изяществом. Похоже, эти сапфиры ускорили развязку.
— Так это сделал не Рокэ?!
— Разумеется, нет. Соберано привыкли платить за Талиг. Гарнизоном, хоть бы и столичным, больше, гарнизоном меньше…
— Хорошо, — с трудом произнес Робер, — мы возьмем камни.
— Погоди. — Теперь графиня смотрела вниз. — Откуда здесь плащ?
Плащ? В самом деле… Старый, вернее старинный, плащ лежит на ступенях мертвой птицей.
— Дик говорил, на нем лежал меч Раканов…
— Закатные твари! — с чувством произнесла графиня. — Какая же я тупица!
Бедный Ро ничего не понял, но тут бы и Бертрам не сразу сообразил, а вот она могла бы!..
— Ро, меч все это время был в доме.
— Конечно, ведь церковь не открывали…
— Ее могли открывать каждый день, меч был в тайнике. Альдо думал, что, собрав реликвии, обретет силу, Росио узнал об этом от Левия, а Марсель подтвердил. Получив меч и оставшись простым смертным, анакс был обречен на глупости. Рокэ собирался с помощью наслушавшегося «Рамиро» Окделла выставить любителей древности в Гальтару. Тебя как неверующего оставили бы в столице, которую ты бы без помех сдал.
— Алва думал, что я сдам город?
— Не думал, а знал, но нам важен тайник. Вряд ли там хранили лишь меч.
— Ди… Ричард Окделл говорил, что на мече не было пыли, а на ступенях была. Выход возле иконы!
— Выход нам не найти, разве что разберем стены. — Ли знал, как войти и выйти так, что не видели ни слуги, ни болтавшиеся поблизости шпионы, теперь эту дорогу узнал Марсель, но оба далеко. — Меня не посвящали в подробности, но тайные входы в этом доме не являются выходами, и наоборот. Скорее всего, Росио в церковь не выходил, просто бросил с порога плащ, а на него — меч.
Рамиро Второй пришел к Дику. Они пили в спальне вино «Черную кровь»… Если это был Алва… Нет, это сон — человека, с которым провел вместе целый год, не узнать нельзя.
— Я не узнала, — резко бросила Арлетта. — Я почти испугалась. Росио… Ты не представляешь, во что он превратился!
К тому же в бокале Окделла был… достаточно веский довод. Этот молодой человек проснулся в своей постели со свежей головой и запертой изнутри дверью. Конечно, он счел ночной разговор сном.
— Но про меч ему сказал другой Рамиро… Он признался сестре. Это было отражение в зеркале…
— В каком зеркале?
— Над камином. В гардеробной при спальне…
— Отлично! — Теперь Арлетта поняла все, потому что в Савиньяке к спальне хозяйки примыкала точно такая же гардеробная с зеркалами. Подарок Алонсо прелестной Рамоне. Секрет, который Алва доверяли возлюбленным и женам, но у Росио нет жены… Могла быть, но Эмильенна Карей верна своей первой любви до последней ненависти. Распоряжаться тайнами друзей всегда неприятно, но деньги необходимы, а церкви, любые, лучше не разорять.
— Мы сейчас пройдем в спальню, которую занимал Окделл. Если я права, то до… переделок это были комнаты герцогини. Ты останешься ждать, пока я тебя не позову, и не впустишь в гардеробную никого. Мэтра Инголса тоже. Если я найду… что-то ценное, я тебя позову.
Она нашла. Зеркало, как и в Савиньяке, отражает зеркало. Две точки. Еле заметный «изъян» на стекле и такой же на половице. Вставить шпильки, именно шпильки, которых нет у мужчин. По крайней мере, дома это устроено именно так И здесь тоже! Узкая щель, невысокая лесенка… Пол потайной Комнаты на уровне каминной полки. Здесь еще ни разу никто не спасался, хотя, вернись хозяин в Октавианские праздники часом позже, Хуан загнал бы в тайник если не Окделла, то монахов. Если, конечно, знал… Росио слишком многое таскает в себе, как и Ли, и она сама.
Не рыдать над письмами о пропавшем сыне, а искать деньги для солдатни — как это грубо! Ее не поняли бы ни мэтр Капотта, ни дура Одетта, ни даже Жозина, но деньги она почти нашла, а рыданий не будет! Нужно помогать Ро и ждать вестей из Придды. Арно найдется, вернулся же Ли из Гаунау. Хороша бы она была, выпустив на волю даже не страх, ужас. Это за Арно она не боялась… За старшего Арно, пока во двор на взмыленной лошади не ворвалась беда. И за младшего не боится, ведь он просто на войне, а после Борна… Борнов… весь страх достался змеям.
Графиня Савиньяк мысленно приказала себе не сходить с ума и вернулась за свечой и огнивом. Ро послушно сидел в бывшей спальне Рамоны. Герцогини Алва, бывшей графини Савиньяк, урожденной Раймонды Карлион… Герцогиня Окделл тоже урожденная Карлион. Если судьба начинает издеваться, она делает это тонко.
Шесть невысоких ступеней, как и в Савиньяке. Внутренний замок открыт — то ли Росио забыл, то ли наоборот.
Придерживая дверцу рукой, Арлетта подняла свечу. Комнату чуть ли не наполовину загромождали сваленные второпях ценности. Хуан про тайник знал, и графиня почувствовала себя менее беспардонной. Переднюю часть комнаты кто-то… Росио наскоро расчистил. Если при открытом «окне» смотреть снизу, из гардеробной, увидишь черные шкуры, странные подсвечники, старинное оружие. Ночью любой решит, что заглянул в бездны времен… Женщина усмехнулась и повернула крайний подсвечник; внутренняя рама послушно скользнула вбок. Теперь верхнюю и нижнюю комнаты разделяло обычное стекло. Между рамами что-то светлело. Женщина наклонилась и подняла скомканный платок, знакомо и неприятно жесткий. Росио изображал раненого Рамиро, но кровь была настоящей, и показывать ее кому бы то ни было Арлетта Савиньяк не собиралась.
Глава 4. ТАЛИГ. ОЛЛАРИЯ
Графиня вернулась и снова ушла, забрав свечу. Наверняка что-то отыскала, но спросить у Робера язык не повернулся. Чтобы после писем о пропавшем сыне заговорить первым, нужно быть либо Левием, либо скотиной. Иноходец вслушался из гардеробной не доносилось ни звука, оставалось караулить чужой секрет, и Робер караулил, то присаживаясь, то обходя покинутую спальню. На столике у кровати пылились Черные с золотом песочные часы. Эпинэ бездумно повертел их перед глазами и обнаружил очередного золотого вепря. Часы гоже остались от Дикона… Наверняка подарок какого-нибудь набивавшегося в друзья подхалима, а настоящих друзей у мальчишки не нашлось. Был сюзерен, была любовь, и верность первому уничтожила вторую. Арлетта тысячу раз права — Ричард решил, что Катари помогла убить Альдо, и схватился за кинжал. Верность у Окделлов в крови, Айри тоже осталась верна и своей любви, и своей королеве…
Робер вернул никому не нужную безделушку на стол. Тоненькой струйкой, отмеряя минуты, потек песок. Иноходец не собирался засекать время, просто так получилось. Что ж. когда струйка иссякнет, он постучит в гардеробную. Графиня на сердце не жалуется, но Жозина тоже до последнего молчала, а загаданного времени хватит, чтобы перечесть записку ставшего чуть ближе Ариго.
«Сударь, возможно, при встрече мы почувствуем наше родство, но сейчас я пишу другу графини Савиньяк. Теньент Арно Савиньяк пропал, когда на дравшиеся в окружении остатки левого фланга обрушились смерчи. Потери чудовищные. То, что сейчас называется Западной армией, сопоставимо с тем, что два дня назад было ее арьергардом, причем стихия нанесла нам не меньший урон, чем дриксы. В нашем нынешнем положении мы можем искать пропавших, остается надеяться, и я надеюсь, хотя все, кто был вместе с Арно, погибли. Можно рассчитывать разве что на выносливость его мориска и умение всадника, но, боюсь, в таком случае теньент уже нашел бы возможность переправиться через Эйвис и присоединиться…»
— Монсеньор!
— Жильбер, я же просил!
— От генерала Карваля. Большая драка. Очень большая.
— Хорошо, докладывай.
Началось все в Мусорном предместье, на столичной «помойке». Мусорная площадь — местный рынок — подверглась изумительному по своей наглости налету нескольких десятков оборванцев из тех, что сползлись в город за последние недели. Пока стража собирала силы да подтягивалась, громилы знатно порезвились, разнеся все в куски и оставив после себя трупы вздумавших отбиваться торговцев. Предместье забурлило — терпеть подобное от чужаков местные не собирались, и примчавшемуся Карвалю пришлось заняться не столько поиском налетчиков, сколько восстановлением порядка.
— Что-то еще?
— Вам принесли странное письмо. Прямо сюда.
— Сегодня все странное.
На восковой блямбе отпечаталось нечто вроде полумесяца. Бумага казалась дорогой, но чудовищно замызганной.
«Монсеньор, прошу не трогать моих ребят. Мы поставим пришлых ублюдков на место сами. К вашим услугам».
И опять полумесяц, только намалеванный от руки. Ну, хоть одной заботой меньше!
— Передай Карвалю, что налетчики свое получат без нас. Да… Ты молодец, что принес в церковь цветы.
— Монсеньор… Я ничего не приносил!
Если не адъютант, то кто? Прячущийся в тайнике кэналлиец? Ангел Создателев? Да нет, Жильбер это, больше некому. В юности проще признаться в жутком злодействе, чем в сентиментальности.
— Робер! Можно вас на минутку? Только вас.
— Жильбер, встань у двери и гони всех.
…В гардеробной было сумрачно — кто-то опустил портьеры. Арлетта ждала со свечой, но тут же задула огонек.
— Смотри, — велела она, — не на меня, в зеркало. Вот Кабитэла, которую показали Окделлу. Того, что туда «украли» кэналлийцы, гарнизону хватит до осени. Не волнуйся, мы не возьмем ничего, о чем Росио пожалеет, да там ничего такого и нет просто золото и камни.
«В зарослях возле конюшен жил юный Слизень. Он не был ни одинок, ни голоден — дающие обильную и вкусную пищу лопухи росли здесь в изобилии, — и все равно Слизень чувствовал себя несчастным, ведь он был обречен смотреть на лошадей, которых ненавидел с рождения. Огромные, громко ржущие гривастые уроды оскорбляли мироздание самим своим видом, и хуже всех был Мориск, которого и лошади, и люди, и живущие при конюшне мыши с воробьями называли своей гордостью. Даже сторожившая двор собака и равнодушная ко всему Кошка расхваливали стать, резвость и выносливость Мориска, и чем громче звучали восхвалении, тем сильнее становилась ненависть Слизня.
Всякий раз, когда Мориска проводили мимо. Слизень терял сон и аппетит. Сородичи, которых занимали только свежесть и сочность листьев, не понимали обуревающих собрата страстей.
— Ну что ты беснуешься? — пеняли они ему. — Посмотри, как все хорошо! Идут дожди, лопухи прекрасно растут, что еще тебе нужно? Наша доля куда приятней лошадиной — мы свободны и никому не принадлежим, нас никто не взнуздает и не запряжет, мы, довольствуясь малым, имеем все, и только ты желаешь странного. Уймись, видишь, какой чудесный свежий побег? И вообще пора подумать о потомстве.
— Я не могу думать ни о потомстве, ни о еде, — отвечал Слизень, — пока земля носит это грязное, жалкое, ничтожное создание, которому воздают незаслуженную, оскорбляющую меня и Создателя хвалу. Вы можете жить своими никчемными заботами, я же не найду себе места, пока не восторжествует справедливость.
— А может, вам забыть про Мориска? — предложила слышавшая разговор Гусеница. — Когда его проводят мимо, закрывайте глаза, а вход в конюшню с нашего куста не виден.
— Какие глупости, — возразил Слизень. — Пусть эта негодная кляча проходит здесь редко, я ведь знаю, что она есть. Даже закрыв глаза, я не забуду, что она сейчас проходит мимо меня. Это отвратительно.
Гусеница удрученно замолчала, а Слизень безо всякого удовольствия скушал побег, на который ему указывали, и, устроившись на стебле, принялся ненавидеть. Так было и назавтра, и через неделю, а еще через день Слизень отправился к воротам конюшни. Лопухи там были пыльными и чахлыми, но мимо них ежедневно проводили Мориска, и ненавидеть оттуда было гораздо удобнее.
Когда лето подошло к концу, Мориск исчез, но Слизень не забыл и не простил. Он сидел на почти засохшем кустике и, закрыв глаза, представлял, как мимо ведут ненавистного коня. Это помогало, а потом Мориска вернули в конюшню. Он страшно исхудал, его ноги дрожали, и вдобавок жеребец хромал на заднюю ногу.
О, в этот миг Слизень был счастлив! Замирая от восторга, он вбирал в себя каждое неверное движение своего врага, каждое пятно на поблекшей шкуре, каждый тяжелый вздох. Но Мориска увели, и Слизень понял, что недостаточно насладился унижением проклятой клячи. Тогда он слез с куста и пополз к дверям конюшни. Камешки и соринки царапали нежное брюхо, песчинки налипали на тело, мешая двигаться, но Слизень стремился вперед. Он должен был видеть эту понуро опущенную голову, эти трясущиеся ноги, эти разбитые копыта!
Слизень почти миновал порог денника, когда над ним нависло нечто огромное, темное и тяжелое. Нога в грубом сапоге обрушилась вниз, положив конец и жизни, и ненависти, но судьба порой бывает милосердна: Слизень не услышал, как Конюх заверяет хозяина Мориска, что через неделю конь будет в полном порядке…»
Как всегда, сказочка записалась сразу. Как всегда, Арлетта запнулась на морали. Как всегда, стало немного легче. Сколько чернил и бумаги она извела, оставшись без Арно, но лучше так, чем биться в рыданиях или заживо умереть… Лучше так… Графиня пробежала глазами по строчкам и задумалась, глядя в окно. Она вспоминала — не сыновей и не мужа, Олларию, в которую ее приволокли по приказу Алисы. И тогда, и теперь город казался отвратительным и чужим, в Лаик и то было приятней, хотя Ли с Эмилем столица нравилась, а малыш Арно узнать ее толком так и не успел! Арно… Неужели, чтоб она наконец назвала младшего по имени, был нужен смерч?!
Постучали. Левий. Женщина уже знала его манеру, но если Он явился с утешением…
— Сударыня, я могу вам чем-то…
— Нет, — отрезала Арлетта. — Мой сын найдется.
— Мэратон! Да обретем мы утраченное, и да вернутся к нам те, кто дорог. Я имею в виду и себя. Пропала Альбина… Поверьте, потерять собственную кошку трудней, чем утешить дюжину вдовцов. К тому же из дюжины самое малое четверть в глубине души возносит Создателю не хулу, но хвалу. Разумеется, если они благочестивы.
— Меня в любом случае можно не утешать. — Шутка лучше носовых платков, на шутку она согласна. — Альбина не могла отправиться к коту?
Поделиться книгой: