Помоги проекту - поделись книгой:
Израэль Жерар
КИР ВЕЛИКИЙ
Жене моей, незаменимой помощнице в создании этой книги, с благодарностью посвящаю
ВВЕДЕНИЕ
История Кира II, или Кира Великого, быть может, самого привлекательного героя Древнего мира, освободителя народов, известна нам благодаря источникам, часто противоречивым, сомнительным и даже мифическим.
Авторы надписей, как правило, клинописных, сделанных на трех языках — древнеперсидском, арамейском и аккадском, ссылаются на события, описывая их в апологетическом стиле, свойственном властям предержащим и их льстецам. Тем не менее эти тексты имеют определенное значение, так как связаны с историческими фактами и с той оценкой, которую дали им авторы, люди, начертавшие на глине или написавшие на пергаменте назидательное послание современникам.
Так, анналы Синаххериба, Ашшурбанипала и многих других царей Ассирии, хроники Навуходоносора и Набонида, этих двух последних великих вавилонских царей, цилиндр Кира с надписью, сделанной после взятия Вавилона, считаются наиболее достоверными документами, несмотря на то, что их отрывочный характер не позволяет историку восстановить прошлое в полном объеме.
Вещественные памятники, обнаруженные за последнюю сотню лет энтузиастами-археологами, также позволяют лучше понять мысли и чаяния правителей, а также нравы общества той эпохи.
Не будем пренебрегать и свидетельствами древнегреческих историков. Хотя жили они гораздо позднее описываемых событий, однако и Геродот, грек, родившийся в Малой Азии в период персидского владычества, истинный «отец истории», а за ним и другие авторы: Ксенофонт, Ктесий, Страбон, Николай Дамасский, Диодор Сицилийский, а также вавилонский жрец Берос, — откликнулись на события, о которых им рассказали современники, получившие сведения уже из вторых или третьих уст от купцов, сказителей, писцов.
Сами по себе историки Античности строго придерживались услышанного ими от других, но все же и они грешат некоторым искажением исторической правды, вызванным главным образом хронологической отдаленностью событий, предрассудками и меняющимися политическими условиями. Так что и Геродот, и те, кто жил после него, пользовались информацией, в которой тесно переплелись история и миф, создавая сложную традицию, главной целью которой было удовлетворение любопытства их современников ко всему, что было необычно или ново.
Другим источником, более разнообразным, более богатым и легендарным стала Библия. В первую очередь это библейское
Следовательно, описание жизни Кира II основывается на толковании легенд и порою заставляет нас принимать легенду или миф за составную часть и источник истории.
Разумеется, в рассказе, представляющем, как «на сцене», жизнь Кира, невозможно сравнивать теории, упоминать тот или иной исторический труд и сопоставлять его с мнениями других авторов. Надо было делать выбор, принимать ту или иную линию, даже если порой при этом приходилось упоминать в примечаниях какие-то положения, которые мы не включили в ткань рассказа. Надо было представить жизнь Кира в виде перспективы; глава I этой книги, посвященная царям Ниневии и властителям Вавилона, помещает Кира II в контекст культурной и религиозной жизни, царившей в конце VII века до н. э., незадолго до того, как персы, руководимые ахеменидскими владыками, оказались вовлеченными в безумный вихрь, разбросавший их по углам мира той эпохи.
Так что некоторые события, описанные здесь, не всегда кажутся правдоподобными. Впрочем, на протяжении веков цари и летописцы считали эти описания истинными и, основываясь на своих убеждениях, порою делали выбор, имеющий решающее значение для судеб тысяч людей. В какой-то мере мы тоже попытались так сделать… сознавая, конечно, всю разницу масштабов!
Все даты, приводимые в этой книге, относятся к событиям, произошедшим до нашей эры. Так что система отсчета дат происходит в убывающем порядке. Мы не сочли нужным утяжелять текст, прибавляя к каждой дате: до Рождества Христова.
ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НА ПЕРЕЛОМЕ
Прежде всего — место действия: засушливая, выжженная солнцем земля под раскаленным небосводом; непрерывная череда гор и долин; большие и малые реки — эти безумные потоки, рыскающие в поисках своей дороги к морю; одним словом — бесконечная равнина с почвой, потрескавшейся от зноя; шум ветра с севера или востока, как непрерывное загадочное рычание, доносящееся откуда-то издалека, с заснеженных гор, а может быть, из глубины недр; бесконечно повторяющиеся бури, нарушающие тишину природы.
В самом начале первого тысячелетия до нашей эры пришедшие с севера и с востока арии захватили этот край, позже названный в их честь Ираном. Не были они ни расой, ни этносом, ни народом, ни нацией, а лишь людьми, попавшими в ловушку к многочисленному враждебному окружению, лишенными надежды и каких-либо средств к существованию.
Далекий край, откуда бежали эти люди (так называемое «арийское пространство»), затерявшийся в глубине азиатского континента и отрезанный от остального мира, находился где-то среди высочайших гор Гиндукуша. Отсюда дорога вела на «крышу мира», отсюда люди видели, как солнце садится за горы Урала, а на юге возвышается Кавказ, словно гигантский барьер, оставивший узкий проход на запад, к землям, позже названным Европой, и на юг, за бескрайнее плоскогорье между вершинами Эльбурса и нагорьем Загрос, к той странной равнине, что пролегла между двумя великими реками и получила название Месопотамия, где, кажется, собрались все блага природы: вода, мягкий климат, пастбища, обилие чудодейственного солнца.
В этом новом для них мире они постепенно приучились к необычной, но более легкой жизни. Однако инстинктивная тяга к миграции толкала этих людей все дальше на запад, до края земли, словно они шли вслед за солнцем, совершающим ежедневный свой путь, чей свет они обожествляли.
А еще дальше на западе, между неведомыми морями, распластались под солнцем бескрайние пустыни, искореженные жарой, словно приготовившиеся взорваться, превратиться в гигантские песчаные фонтаны, уносимые разрушительным ветром, налетающим неведомо откуда.
Здесь иные люди, раздавленные пылающим жаром небес и вместе с тем вечно ищущие хоть какой-нибудь признак жизни, будь то сухая былинка или глоток воды, странным образом боролись за выживание. Странность эта была сродни таинственному свету луны, необычному движению холодного светила по небосводу. Люди жили по лунному календарю, и звездное черное небо с частыми метеорами отсчитывало ритм их истории. Это были семиты — не раса, не этнос, не нация, не народ, а люди, ищущие укрытия, отчаянно борющиеся за жизнь, за продвижение вперед. Они шли на восток и на север, в ту сторону, где были горы, вода, дожди. Они тоже верили: тот край, что лежит между двумя весело журчащими великими реками, есть земля спасения, способная их прокормить.
Между ариями, за несколько веков захватившими обитаемый универсум, и семитами, кружившими в пределах своего горизонта, испокон веков жили другие народы, которые представляли местное население Азии. В результате войн, побед и разумного сосуществования возникали временные союзы или объединенные царства без династий. Так постепенно создавался мир на этой части земли.
Итак, есть место действия. Были люди. Нужна была власть.
В начале VII века[2] весь этот регион делили между собой четыре великие империи, достигшие политического равновесия. Севером Месопотамии владела агрессивная Ассирия с имперскими амбициями, а на юге царила Нововавилонская империя, наследница тысячелетней цивилизации Аккада и Шумера. Между Ниневией и Вавилоном, столицами этих стран, происходили жестокие столкновения, порождавшие ответную месть, но были и проявления близости, тяга к компромиссам, общность культурного и религиозного идеала. Незадолго до начала бурного периода, о котором пойдет речь, когда Ассирия была более воинственной, а в Вавилонии были больше развиты духовные богатства, обе державы примирились, и между ними некоторое время царило согласие. Севернее их, на полуострове Малая Азия, находилось царство Лидия, где правила династия Мермнадов, безмятежно пользуясь выгодой своего экономического положения во благо свое и населения, перебравшегося из Греции и расселившегося на азиатском побережье Средиземного моря.
Далеко на востоке, на высоком Иранском нагорье, защищенном от набегов кочевников высокими горами, вокруг столицы-крепости Экбатаны проживали мидяне. Их цари давно мечтали объединить все арийские племена, и древние, и те, что пришли недавно, в политический союз, который позволил бы оградить царство от набегов ассирийцев.
Ассирия, Вавилония, Лидия и Мидия меньше всего заботились о судьбе прежних царств Маны, Урарту или Фригии, унесенных ветром истории подобно тому, как был низведен до роли третьестепенной державы древний и славный Элам с его великолепной столицей Сузами…
Арийское племя, обосновавшееся на склонах гор, господствовавших над Сузианской долиной, имело своим главным городом Пасаргады. Вождю этого племени, Ахемену, был присвоен титул царя Аншана, по названию гор, на которых жило племя. Пасаргады сохраняли выжидательную позицию по отношению к окружающему миру. Казалось, этот народ ждал часа, когда сможет перевернуть весь восток, отцы и матери воспитывали в детях качества, проверенные веками: готовность к лишениям, строгую мораль, нетерпимость ко лжи и, что странно для того времени, уважение к другим людям.
В середине VI века Кир, царь Аншана, мечтая завоевать весь мир, покинул столицу и увлек за собой всех ариев, живших на землях, получивших общее название — Персия. Правители, царившие в соседней могучей Мидии, в богатой Лидии, в загадочном Вавилоне и даже свергнутые князья Ассирийской империи, разгромленной как по волшебству за несколько лет до этого, с удивленной улыбкой отнеслись к этому новому предводителю клана «пожирателей фисташек, запивающих их водою». И действительно, человек, начавший так свой взлет, не слыл до этого великим завоевателем, как остальные…
После первой же победы над мидянами Кир проникся уверенностью, что ему предстоит объединить весь мир, создать всемирную империю, нечто «целое», и предоставить каждому народу право оставаться самим собою. Этот царь маленького государства Аншан собирался установить на необъятных землях от Средиземного моря до Персидского залива, от берегов Сырдарьи до Нила такой строй, при котором каждый народ получит благосостояние, милость богов, уважение окружающих, а главное — мир.
Во все времена, особенно под влиянием ассирийцев, власти предержащие считали войну обязанностью, предписанной богами. Правители империй вели войны для расширения пределов своего царства, дабы увеличить могущество своих богов или чтобы доказать свою военную мощь, полученную по милости божества; периоды затишья они рассматривали лишь как привалы, необходимые для перестройки своих сил или для поиска повода вновь двинуть вперед свои войска.
Уже при Кире и после него, при его ахеменидских последователях, война перестала рассматриваться как религиозный ритуал. Столкновения между народами считались нарушениями божественной воли: Ормузд (Ахурамазда), великий бог персов, создал человека и мир для человека.
А кто, по мнению царя, должен пользоваться этим единством всего мира и всеобщего покоя? Шла ли речь только об удовлетворении божественной воли? Или речь идет также об объединении людей в великой империи, что умиротворило бы тем самым гордыню наций?
До установления Персидского царства никогда не вставал вопрос о человеке вне его принадлежности к обществу, в котором он жил. В месопотамских цивилизациях голос отдельного человека мог быть услышан, если это была жертва, а черты лица появлялись в произведениях искусства лишь на портретах властителей и их приближенных. Как заметил Роман Гиршман, страдания смертельно раненных животных выражены в произведениях ассирийских художников с большей силой, чем страдания людей, добывающих себе пропитание или сражающихся на поле боя, защищая интересы их господ, чье могущество, разумеется, угодно богам.
Жители Месопотамии, будь то рабы или свободные люди, подчинялись закону традиционного превосходства, основанному на земельной собственности или на военной иерархии. И рабы, и свободные люди использовались на работах по возведению храмов и дворцов во славу монарха. Их также забирали в армию, а ее задачей было распространить в мире власть царя.
Гнет божественных сил, давивший на плечи человека две с половиной тысячи лет тому назад, был и тяжелее и таинственнее, чем тот, что испытывали подданные политической власти. Все сферы человеческой деятельности имели своих богов. Общаясь с природой, человек на каждом шагу сталкивался с каким-нибудь божеством: бог воды, бог земли, бог растений, бог ветра, бог бурь, бог дождя, бог огня. А когда он с мольбой и надеждой поднимал голову к небу, то сталкивался с внеземными божествами, далекими, но намного более могучими, от которых человек чувствовал себя еще более ничтожным: солнце, луна, планеты, звезды, молнии, гром, и у каждого явления был свой бог.
Кроме всего этого бесконечного пантеона, составляющего их окружение, люди той эпохи были подданными династических божеств. Цари, их повелители, были посланцами богов и сами по себе — божества, они требовали удвоенной преданности по отношению к себе, поскольку могли точно судить о поведении своих подданных…
Люди так были заняты борьбой за выживание, что не успевали вглядеться в самих себя и окружение, в котором жили. Их политическое, экономическое и религиозное подчинение делало из них существа, лишенные подлинной жизни…
В начале VI века по сути дела ничего не изменилось. Однако похоже было, что такие цари Вавилона, как Навуходоносор, по примеру своего далекого предшественника Хаммурапи, провозгласившего свод законов, начали понимать, что каждый из людей — человек. Конечно, перед лицом политической власти житель Месопотамии был обязан всегда соблюдать покорность. Но мало-помалу стала пробивать себе дорогу мысль о необходимости индивидуальной целесообразности царских деяний. Еще очень далеко было до желания обеспечить счастье людей, но за неоспоримой властью владыки, жрецов и купеческой верхушки уже просматривалось робкое присутствие индивидуального сознания, способного оценивать окружающее и питать надежды. Все указывает, что именно тогда появился первый проблеск в умах людей о возможности их собственного освобождения.
Во всяком случае, Кир был современником этой перемены в сознании.
Этот перс появился на Ближнем Востоке, как мы уже сказали, не только со своей политической идеей создать империю, объединяющую всех людей, но и со своим пониманием божества, весьма отличающимся от того, которого придерживались большинство его современников.
На заре того же VI века, незадолго до установления власти Ахеменидов, по земле арийской бродил некий прорицатель, проповедующий справедливость и освобождение людей; он порвал завесу тьмы, назвав Ормузда создателем благой идеи, который «первым наполнил светом благословенные пространства» — это был Заратуштра. Человек, реформировавший первоначальную религию ариев, требовал уважать жизнь животных и осуждал кровавые жертвоприношения. Благодаря учению своего нового жреца Ахурамазда (Ормузд) становился всеобщим богом, и естественным, и метафизическим одновременно. Постепенно благодаря Заратуштре возник новый духовный очаг, привлекавший к себе одного за другим деятелей империи, создаваемой Киром и его последователями, которые словно подчинялись плану, задуманному без их ведома новым загадочным оракулом маздеизма…
Однако за много лет до возникновения династии Ахеменидов уже существовал другой очаг духовной революции: за семь веков до выхода персов из своих горных границ некий семитский народ совершал бегство из Египта. Ведомый своим предводителем Моисеем, он получил в пустыне, где царил бог Луны, откровение единого Бога, создателя неба и земли, провозгласившего устами избранного им народа моральный и духовный закон, высшей целью которого было освобождение человека.
Неизвестно, знал ли Кир Великий учение Заратуштры. Также неизвестно, признал ли великий перс в боге древних евреев единственного Творца Вселенной. Но наверняка известно, что Ахеменид применил на практике принципы свободы, сформулированные Заратуштрой, и что он позволил иудеям, сосланным в Вавилон, вернуться в свою страну, словно он действительно верил, что их бог только для этого дал ему возможность построить империю.
В эпоху Кира такой настрой умов к монотеизму начинал утверждаться среди народов Востока как результат духовного созревания их морали. Предугаданное Заратуштрой и провозглашенное Моисеем божественное единство, исключительная роль бога-творца прямо вели к идее персонифицированного бога, который наилучшим образом отвечал чаяниям людей той эпохи и того региона, загадочного Востока…
И в пределах своей империи, сам того не ожидая, Кир обнаружил проявления нового мышления, направленного на определение области идей, где боги уже не занимали главное место, это была положительная, рациональная идеология. Греки ионийских городов продолжали вместе со своими философами размышлять о природе. Они старались уточнить ее значение, не прибегая к мифам, согласно которым, например, у ветра должен быть свой бог так же, как у дождя, облаков, луговых трав и горных потоков. Эти философы не желали отдавать силы природы под владычество отдельных божеств. Еще категоричнее выступали они против того, чтобы происходившие у них на глазах физические явления приписывались воле людей, которым якобы подчиняются не только другие люди, но и силы природы. Конечно, никто из греческих мыслителей не рискнул бы отрицать важность или могущество божеств, но уже сам факт составления перечня знаний, не зависящих от трансцендентального вмешательства, был настоящей революцией. Так родилась абстрактная мысль, отрицающая подчинение физических явлений неким божествам.
Это не значит, что мудрецы из Милета или из других городов Малой Азии исключали необходимость искать за явлениями природы первоначальный принцип всего, некий невидимый задний план, нечто противостоящее естественному миру. Философы эти, казалось, готовы были потом вернуться к мифам, словно у них была ностальгия по возвышенному объяснению божественного происхождения Вселенной. Ведь и Фалес, и Пифагор, и Гераклит и многие другие, родившиеся или жившие в колониях на берегах Лидии, пытались отделить явления, свойственные природе и объясняемые особыми причинами, от мира мышления и религии, необходимого для сплочения всего здания, но не имеющего физической связи с ним.
Возможно, Кир и не заметил эту двойную революцию в греческой досократовской философии, ведь он был занят прежде всего политической организацией своей империи, а не умозрительными поисками теории познания. Великий царь, мечтавший о всемирной империи, был полностью поглощен поисками объединяющего принципа, не желая при этом прерывать связь между природой и божественными силами, связь, которую всегда признавала та цивилизация, к которой он принадлежал.
Киру, с его политической миссией, была бы ближе идея организации греческого полиса, о которой мечтали такие философы, как Солон афинский. Они начали применять на практике свои идеи еще до того, как внушили их жителям городов Малой Азии. По существу, греческий полис позволял оторвать политический строй от организации космоса, что делало более человечной общественную систему и, следовательно, более доступной для рационального объяснения.
Тотальная империя, о которой мечтал Кир, в политическом плане очень походила на греческий полис. Но все же эти два проекта существенно различались. Кир представлял себе организацию мира вокруг просвещенного монарха как божественного орудия, действующего в соответствии с высшим принципом в отличие от греческой концепции, более связанной со временем и с человеческим фактором.
Такая встреча между полисом греков и всемирной империей Ахеменидов не состоялась ни при Кире, ни при его продолжателях, хотя они и захватили часть заселенной греками Европы. Роль человека виделась очень по-разному в этих двух политических системах: у греков она представлялась во всем своем величии, а у персов ее почти не замечали. Преклонение греков перед человеческой личностью намного опережало свое время по сравнению с восточными колебаниями и сомнениями в отношении роли индивидуума.
Зато ассиро-вавилонские религии, учение Заратуштры и даже верования древних евреев привели Восток VI века именно к тому уровню духовной озабоченности, от которой греки так хотели избавиться, в частности, предоставив природе большую и положительную роль, уделив главное свое внимание заботам политическим и социальным. Греки начали внедрять эту человечную философию, которую восточные люди и в особенности Кир, возможно, интуитивно почувствовали. Персы обладали ключами от религиозных знаний, необходимость приобретения которых греки ощущали, хотя и старались преодолеть их с помощью разума.
На европейском побережье и в сердце Азии, в самых отдаленных уголках восточного мира, испытывая на себе непонятное ему давление духовных и естественных сил, в этом удивительном VI веке человек начинает ощущать смутную тягу к освобождению и к новому политическому строю, выраженному в идее полиса и в идее всемирной империи, чувствуя предзнаменование собственной свободы, словно ожидая момента своего выхода на сцену. Но человек еще колеблется между бунтом и покорностью. Он, быть может, уже знает, что ему надо понять окружающий мир, как обещание освобождения.
Во времена Кира Великого на севере и юге, на востоке и западе на человека действуют силы, как бы разрывающие его между естественным политическим строем принуждения и зарождающейся идеологией, содержащей в себе семена определения своего собственного существования.
ЦАРИ НИНЕВИИ, ЦАРИ ВАВИЛОНА
Два города: Ниневия, горделивая столица Ассирийской империи, царствующей на серебристых берегах Тигра, всех угнетающей и подавляющей; другой город — на Евфрате, в сердце древнейшей цивилизации, со всеми своими огнями, с вознесенными к небу башнями, храмами, дворцами и висячими садами, с шумной жизнью народа, не забывшего о былом величии, — Вавилон.
А третий город, раскинувшийся на холмах Иудеи, обитель Бога единого и неповторимого, с населением специфичным, пропитанным загадочными пророчествами, народом, отличающимся от других наций Востока, — Иерусалим…
Странная империя, эта Ассирия! В VII веке она простиралась от берегов Средиземного моря до Персидского залива, включая в себя часть Аравийской пустыни, горы Армении и побережье Каспия, она граничила с Египтом, страной фараонов, и с презрением попирала ступени Иранского нагорья и Средней Азии.
В середине этой огромной территории, на берегу Евфрата, раскинулся Вавилон, одновременно душа и сердце древней Аккадской империи, в то время уже покорной, но сохранившей духовное влияние; ее непобежденная гордыня время от времени пробуждалась и выливалась в сопротивление. К 688 году кроме Египта, чья столица Мемфис была, впрочем, какое-то время занята ассирийскими войсками Асархаддона, кроме нескольких мидийских и персидских племен, отброшенных в глубь иранской пустыни, не имея ни армии, ни настоящих сил, Ассирия, под безраздельной властью Ашшурбанипала, внука Синаххериба, господствовала над всем этим регионом.
Тяга ассирийцев к могуществу, как политическому, так и экономическому, была продиктована Ашшуром, богом этой страны и всего мира. Следовательно, служить ему — значит делать так, чтобы от судьбы ассирийцев зависела судьба всей земли. Первым долгом царей, жрецов и сановников Ашшура было расширять его владения. Церемония коронации монарха не оставляла никакого сомнения на этот счет: будущий царь давал клятву «расширять пределы» империи, а после каждого похода отчитываться перед Ашшуром о достигнутых успехах и докладывать, насколько далеко раздвинулись границы божественного величия. Поистине, идеология священной войны.
Завоевание народов, попавших под ассирийское владычество, лишало их какой-либо политической роли. Все они должны были или покориться, или погибнуть, их боги должны были исчезнуть и быть заменены другими, их государственное устройство ликвидировалось в результате полного подчинения. Ведь сказал Тиглатпаласар I, один из первых царей империи, в 1100 году впервые захватив Вавилон: «На месте города оставил я руины, усеял землю трупами людей, словно были это звери лютые, предал огню города, все разрушил, ниспроверг и оставил за собою развалины, я обратил в тяжелое рабство тех, что остались в живых, и перед ними воздал благодарственные молитвы Ашшуру, моему богу и господину».
Эта тяга к разрушению и господству не оставляла никакого места мирному согласию. Ассирийская империя никогда не заключала договоров на равных с другими державами, может быть, за исключением соглашения именно с Вавилоном, около 670 года, во времена Асархаддона; Ассирийская империя никогда не соглашалась ни на какой союз: по воле бога своего она должна была владеть всей землей.
Такой режим «вечного террора» отнюдь не способствовал завоеванию этим царством симпатии оккупированных им народов. На протяжении веков, особенно в период своего расцвета, в VII веке, Ассирия жила в состоянии постоянной тревоги. Повсюду, особенно на окраинах империи, время от времени возникали очаги сопротивления. Ассирийские войска были отлично организованы и являлись настоящей закваской национального единства. Их постоянно бросали то туда, то сюда, и действовали они только методом самого грубого подавления. Естественно, что в таких условиях армия была центральным органом империи.
При Синаххерибе главной ударной силой стали боевые колесницы с лучниками; к тому времени лук стал повсеместным оружием у семитских народов. Командование армии еще не превратилось в военную касту, которая могла бы представлять опасность для монарха. Но вокруг царей Ассирии не наблюдалось никакой системы благородства по крови. Только точное исполнение обязанностей позволяло подняться выше к следующему рангу власти. Все военачальники и чиновники царства назначались и отзывались сверху, и если порою кто-то начинал кичиться своим положением, ему быстро напоминали об эфемерном характере его успеха. Только царь имел всю полноту власти, ибо только он знал, чего хочет бог Ашшур, и потому выполнял его волю. Так, в 669 году, во время коронации юного Ашшурбанипала, все величие власти царя было выражено такими словами: «Он будет вашим царем и господином. Он может понизить сильного и поднять слабого, предать смерти того, кто заслужил казнь, и помиловать того, кого сочтет возможным. Вы будете слушать все, что он скажет, и будете выполнять все, что он прикажет. Вы не будете обращаться ни к какому другому царю или господину во вред ему».
Царь был поистине хозяином армии и радовался этому, как можно понять из слов гимна, который распевал Синаххериб, стоя на колеснице, уносившей его в бой: «Я возложил на голову тиару и корону, чтобы броситься в бой. Я весело мчался на грозной колеснице, поражающей врагов, и сердце мое пылало огнем отмщения. Могучий лук мне вручил Ашшур, а руки мои сжимали смертоносную палицу. Я смело и красиво атаковал целую армию подлых бунтарей…»
Скрытая подрывная деятельность вавилонян на юге империи мешала царям ассирийским, которые постоянно стремились к союзу со страной халдеев. Конечно, речь могла идти только о некоем протекторате или объединении под ассирийским господством. Некоторые ассирийские военные хотели, чтобы царь пошел дальше таких мер и уничтожил Вавилон, но при дворе многие были словно заколдованы Вавилоном, его культурной и общественной организованностью, его экономическим развитием и динамизмом.
В плане религиозном конкуренция между богом ассирийцев Ашшуром и главным вавилонским божеством Мардуком также создавала трудности: даже признавая некоторое первородство вавилонского бога, класс жрецов все же видел в Ашшуре национального, своего ассирийского бога, перед которым они отчитывались за свои победы и за славу Ассирии.
Отец Синаххериба, грозный Саргон II, отлично понимал опасность, какую представлял Вавилон. Вот почему он сверг царя, арамейца по происхождению, и разорил южную провинцию, не тронув при этом ее столицу. После смерти Саргона II в 705 году, когда на трон взошел Синаххериб, Меродах-баладан попытался вернуть себе власть в Вавилоне. Непокорный хотел заключить союз с царем иудейским Езекией, чей дворец в Иерусалиме он посетил за несколько лет до того и смог полюбоваться красотой его драгоценностей. Но иудей, наученный печальной судьбой, постигшей Израиль в результате нашествия Ассирии, а особенно помня предсказание Исайи, отказал вавилонянину в союзе. Ведь пророк сказал ему: «Выслушай слово Господа Саваофа: вот придут дни, и все, что есть в доме твоем, и что собрали отцы твои до сего дня, будет унесено в Вавилон; ничего не останется, говорит Господь»[3]. В конце концов, в 703 году Синаххериб разгромил царя Меродаха-баладана и подчинил себе горделивый Вавилон.
Опьяненный победой, ассирийский владыка по примеру отца описал разрушение города халдеев: «Город и храмы от оснований и до кровли я разрушил и предал огню; крепостную стену и укрепления, святилища богов, кирпичные и земляные пирамиды я развалил и их обломками завалил большой канал»[4].
Затем Синаххериб покорил народы, населявшие земли между Евфратом и горами Загрос, напал на царя Тира и дошел до Египта… По дороге вспомнил о попытках Езекии заключить союз с врагами Ассирии. И, решив отомстить Иерусалиму, в 701 году начал войну против царя Иудеи, могущество которого было невелико, но который, подобно вавилонянину, обладал бунтарским нравом.
Синаххериб считал, что надо обратить в рабство всех последователей Моисея, и израильтян, и иудеев, за их шумливость и непоседливость, а главное, — потому, что дорога в Египет пролегала по прибрежной долине, которую они держали под контролем. Отец ассирийского владыки Саргон II придавал большое значение разрушению царства Израиля и видел себя главным исполнителем своего замысла. На деле ему была уготована лишь второстепенная роль. После трехлетней осады взятие Самарии практически завершил его предшественник и брат, царь Салманасар V. Саргон же выслал часть израильтян в город Раги (Рей), что у подножия горного хребта Эльбурс, а остальные рассеялись по всему востоку Малой Азии.
Синаххерибу сильно везло. Один за другим города падали к его ногам, а вражеские армии сдавались. Царю Езекии пришлось запереться в Иерусалиме и передать победителю триста талантов серебра и тридцать талантов золота, взятые им из царской казны и из имущества святого храма. Установился временный мир.
Через два года Синаххериб решил покончить с царем Иудеи, которого он подозревал в сговоре с Египтом против Ассирии. Царь ассирийский послал к Езекии военачальника Рабсака с большим войском. Встретили его посланцы от иудейского царя, и сказал им Рабсак: «…скажите Езекии: так говорит царь великий, царь Ассирийский: что это за упование, на которое ты уповаешь? Я думаю, что это — одни пустые слова, а для войны нужны совет и сила: итак, на кого ты уповаешь, что отложился от меня? Вот ты думаешь опереться на Египет, на эту трость надломленную, которая, если кто обопрется на нее, войдет тому в руку и проколет ее!» А затем, возвысив голос, ассириец заговорил на древнееврейском языке, чтобы народ его понял: «Не слушайте Езекии, ибо так говорит царь Ассирийский: «Примиритесь со мною и выйдите ко мне, и пусть каждый ест плоды виноградной лозы своей и смоковницы своей, и пусть каждый пьет воду из своего колодца. Доколе я не приду и не возьму вас в землю такую же, как и ваша земля, в землю хлеба и вина, в землю плодов и виноградников…» Итак, да не обольщает вас Езекия, говоря: «Господь спасет нас». Спасли ли боги народов, каждый свою землю, от руки царя Ассирийского?»[5]
Слова эти не дали ожидаемого результата. Однако Синаххериб, ограничившись на этот раз лишь осадой Иерусалима, решил начать войну с Египтом.
Несмотря на близость к богу Ашшуру, «царю всего божественного мира, создателю самого себя, отцу всех богов, владыке неба и земли, Господину всех богов, повелителю судеб», несмотря на множество чужеземных храмов, разрушенных его армией, несмотря на его уверенность в том, что он — посланец «бога воинств», Синаххериб никогда еще не встречался с осязаемым проявлением таинственной силы. В данном случае, оставив за собой осажденный Иерусалим, выйдя с армией к границам Египта, он получил великий шанс: заставить покориться египетского царя Сета (Шабаку) и таким образом поубавить спеси иудеям.
Синаххериб гордился своей армией. Она состояла из призванных на обязательную военную службу новобранцев, но постоянной основой ее был корпус профессиональных воинов, внушавший страх всему Востоку. Пророк Исайя так прославил силу этих солдат: «…и вот, он легко и скоро придет. Не будет у него ни усталого, ни изнемогающего; ни один не задремлет и не заснет; и не снимется пояс с чресл его, и не разорвется ремень у обуви его. Стрелы его заострены, и все луки его натянуты; копыта коней его подобны кремню, и колеса его, как вихрь. Рев его, как рев львицы; он рыкает подобно скимнам, и заревет, и схватит добычу, и унесет, и никто не отнимет…»[6]
Царь Езекия, сидя в своем осажденном Иерусалиме, лучше, чем кто-либо, знал, что эта армия, даже не задавшая себе труд разрушить стены Священного города, непобедима. И все же он с надеждой прислушивался к странному пророчеству Исайи. Именем Господа пророк возглашал: «Вот, Я пошлю в него [в царя ассирийцев] дух, и он услышит весть, и возвратится в землю свою, и Я поражу его мечом в земле его»[7].
В 701 году Синаххериб направился к Египту по дороге вдоль берега моря. Он почти достиг устья Нила и расположился на ночлег против города Пелусия. По-видимому, сон его не нарушил никакой крик или иной повод для беспокойства. Но вот что донесла до нас Библия: «И случилось в ту ночь: пошел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот, все тела мертвые. И отправился, и пошел, и возвратился… царь Ассирийский, и жил в Ниневии»[8].
Весть эта распространилась по всей земле. Через два с половиной века Геродот прибавил к этой ужасной сцене вмешательство Господа, наславшего на ассирийское войско великое множество крыс: «И вот среди ночи полевые крысы буквально заполонили вражеский лагерь, изгрызли колчаны, луки, ремни щитов, так что, проснувшись утром, противник, лишившийся оружия, был вынужден отступить, оставив в лагере множество трупов. Каменная статуя царя Сета высится ныне в храме Вулкана. Он держит в руке крысу и такую надпись: «О ты, на меня смотрящий, учись доверяться богам»»[9].
Царь Египта Сет, преданный собственной армией, бежавший от гнева ассирийского владыки в сопровождении лишь нескольких купцов и ремесленников, видел в этой победе, завоеванной без боя, вмешательство богов, поддержавших его. Но осажденные жители Иерусалима хорошо знали, что победу эту им послал их Господь.
Синаххериб срочно покинул Пелусий. По дороге он снял осаду с Иерусалима, и его войска, не битые в сражении, бежали от иудеев, которые даже не стали их преследовать. На этот раз город иудеев не был разгромлен. Вместе со своими сыновьями, Адрамелехом и Шарецером, Синаххериб не мешкая пустился в обратный путь, в свою столицу Ниневию.
Так бежал тот, кто сам называл себя «любимцем великих богов, смелым, храбрым, расторопным пастырем народов, распорядителем людей <…> сильным, мужественным, грозным, первым среди царей воином, уничтожающим нечестивцев и преступников».
А царь Езекия увидел, как исчез с горизонта тот, кого традиция его народа позже нарекла «секирой Божьей».
Несмотря на бедствие, которое пережила его армия, по-видимому, ставшая жертвой эпидемии чумы, Синаххериб, вернувшись в Ниневию, вновь обрел надежду. Он, сын Саргона, вернул к жизни этот волшебный город, основанный вавилонянами и ставший к 1300 году, по воле великого Салманасара I, столицей Ассирии.
К тому времени, когда Синаххериб решил вновь сделать ее столицей, Ниневия была в полном запустении. «Стены во многих местах были проломлены, водоснабжение нарушено; Тигр, еле сдерживаемый набережными, угрожал городу наводнениями. Что касается дворца, то он превратился в развалины»[10].
Синаххериб так описывает реставрационные работы: «Огромные медные колонны, отлитые в виде полукруглых столпов, украсили ворота дворца, опирались они на бронзовые фигуры львов. Со всех четырех сторон дворец охраняли божества в виде скульптур из серебра, меди или камня… И, наконец, рядом с дворцом был открыт большой парк… с разнообразным травяным покровом и фруктовыми деревьями. В городе были расширены площади, на улицах и прямых проспектах уложены мостовые, а сами они стали яркими, как дневной свет»[11].
Построив два дворца, которые в случае необходимости служили крепостями, соорудив огромный акведук для жителей города, в четыре раза увеличив периметр Ниневии, Синаххериб отдыхал, утешаясь после неудачного похода на Египет и Иерусалим. В своем городе царь ассирийский чувствовал себя в безопасности: с северо-запада столицу прикрывала река Хозер, приток Тигра, с северо-востока — река Гомел, приток Заба, и цепь холмов, путь к которым преграждала большая вода в месте слияния Хозера и Тигра; в таком окружении Ниневия была неприступна… Кроме того, в тридцати километрах на юге находилась крепость Кальху, а примерно в двадцати километрах к северу — укрепленное селение Хорсабад…
Во все времена Ниневия была под покровительством богини Иштар. Царю огромной империи нравилось, что богиня отметила своей печатью судьбу того, кто господствовал над столькими народами, и это преисполняло его безмерной гордостью: «Я перестроил старые улицы, расширил узкие и превратил столицу в город, сверкающий, как солнце… В удачный день благословенного месяца, по велению моего сердца я заложил на этом фундаменте дворец из алебастра и кедровых бревен, привезенных из Сирии, а башню возвел в стиле ассирийском… Я восстановил дворец от основания до верха крыши, многое добавил, после чего посвятил его моему имени».
Синаххериб был достаточно умен, чтобы не забывать и город Ашшур, расположенный на Тигре, но южнее. Он поддержал его как город вечный и священный, носящий имя национального бога ассирийцев. Там возвышался во всем своем величии храм Ашшура, и царь его сохранил. Но эта столица, хотя и раскинулась на трех рукавах реки Тигр, не была достаточно защищена в случае нападения. И потом, Ниневия, менее загадочная, чем Вавилон, менее строгая, чем Иерусалим, такая же оживленная, как Мемфис в Египте или Сарды в Лидии, выглядела более независимой, что нравилось Синаххерибу, она была живым городом под маской строгости.
Да, Синаххериб имел все основания чувствовать себя счастливым в Ниневии и постепенно стал забывать загадочное происшествие возле Пелусия. Впрочем, воинственных устремлений было у него множество. Они, должно быть, и стерли из памяти жуткое нападение крыс на непобедимую армию. Кстати, ни в одной ассирийской записи это событие не упоминается. И Синаххериб мог продолжать порхать от победы к победе.
В 692 году эламиты, до этого захватившие Вавилон и поставившие у власти нового царя, бросили вызов Ассирии. Их армия, состоящая из жителей Элама, вавилонян и арамейских племен, двинулась к Ниневии. Однако славный сын Саргона одержал полную победу. Разгромив вражескую армию, он обратил в бегство царя эламитов и занял всю страну. Но ему еще Предстояло покорить вавилонян, вечно готовых взбунтоваться. В низовьях Тигра, в Халуле, Синаххериб одержал новую победу, после чего пошел на Вавилон и в 698 году вторично разгромил и разграбил его.
Однако судьба могущественного ассирийского владыки была предначертана давно, еще в тот день, когда пророк Исайя предсказал царю кровавый конец. В 681 году, во время молитвы в храме бога Мардука, Синаххериб был убит мечами своих сыновей, Адрамелеха и Шарецера, тех самых, что сопровождали его при отступлении из Пелусия, а потом и из Иерусалима. Так закончилась жизнь того, кому не дано было принять достойную смерть в Египте, в бою, вместе с воинами своего народа.
Среди наследников Синаххериба не было по-настоящему выдающихся личностей. Никого нельзя сравнить по силе и храбрости с Саргоном или с сыном его, если не считать Ашшурбанипала, царившего с 669 по 630 год. Конечно, отец его Асархаддон был великим царем, достойным своих прославленных предшественников по силе, набожности и уму, но Ашшурбанипал, сохранив традиционную для ассирийцев тягу к угнетению, по-видимому, начал лучше понимать свою эпоху. Он сумел воспользоваться затишьем на границах и относительным смирением покоренных народов и попытался организовать империю на принципах, отличающихся от тех, что были при его предшественниках-воителях.
Асархаддон назначил своим наследником младшего сына, Ашшурбанипала. Согласно традиции царь мог выбрать из сыновей того, кто ему представлялся наиболее подходящим, чтобы занять трон. По правде говоря, он не совсем отстранил и старшего сына, Шамаш-шум-укина, которому было доверено правление важными провинциями империи, он был даже провозглашен царем Вавилона. Что касается Ашшурбанипала, тот, желая доказать, что он тоже военачальник, продолжал завоевание Египта, начатое отцом, занял Мемфис и переманил войска противника на свою сторону.
Но молодой царь уже предпринимал слабые попытки отойти от традиций ассирийских царей. Он проявил снисхождение к египетским правителям, выказывавшим, несмотря на их поражение, непокорность, простил египетского царя Нехо и даже пригласил его в Ниневию: «Я одел его в разноцветные одежды и подарил ему золотую цепь, выполненную в египетском стиле, надел ему на пальцы золотые кольца, на пояс повесил стальной кинжал с золотой рукояткой. На кинжале повелел написать имя мое и лично вручил ему это оружие. Подарил ему также колесницы, коней, мулов, чтобы совершать путешествия по своему краю».
Это не мешало Ашшурбанипалу грабить захваченные города. Заняв Фивы, второй по значимости город Египта, он увез оттуда два обелиска, стоявшие у входа в храм. Но он же способствовал возвращению в Вавилон нескольких изображений богов, увезенных в Ниневию Синаххерибом. Такая политика, сочетающая щедрость и твердость, была по вкусу царям окружающих стран. Так, властитель Лидии, Гигес, основатель династии Мермнадов, заключил договор о вассальной зависимости. Впервые в истории царь лидийский покорялся ассирийскому владыке…
Поделиться книгой: