Помоги проекту - поделись книгой:
Авторитет Писания и власть Бога
Предисловие
Писать о Библии — то же самое, что строить замок из песка у подножия Маттерхорна. В лучшем случае вам удастся привлечь внимание тех, кто по какой–то причине решил в этот момент взглянуть вниз, или же настолько привык к знакомым очертаниям, что перестал замечать их особую красоту. Но, вот уже многие годы принимая участие в различных дебатах по поводу Библии и ее места в христианском мышлении и служении, я пришел к выводу, что всегда найдется немало таких людей — как в церкви, так и за ее пределами, — которым полезно было бы еще раз поднять глаза и свежим взглядом окинуть не только предгорья, но и утесы, расселины, крутые обрывы и снежные равнины и, наконец, ослепительные грозные вершины. «Но какое отношение все это имеет к Библии?» — спросите вы. Ответ на этот вопрос читатель, я надеюсь, найдет в последующих главах.
Вопрос об «авторитетности» Библии вызывает особенно живой интерес у христиан во всем мире. Современные христианские церкви официально заявляют о главенствующей роли Писания в их жизни, служении, учении и дисциплине. Однако согласия в понимании и практическом применении этой идеи до сих пор не достигнуто.
Участие в обсуждении этой темы, а также тот факт, что в течение вот уже многих лет Библия находится в центре моего профессионального внимания, убедили меня в ошибочности постановки по крайней мере некоторых наших вопросов. Одну из более ранних статей я посвятил рассмотрению главного вопроса: может ли преимущественно повествовательный документ обладать неким «авторитетом»? (Статья эта, озаглавленная «Какой авторитет может быть у Библии?», была опубликована в журнале Vox Evangeiica, 21,1991,7–32. Наряду с другими моими работами, ее можно найти на сайте www.ntwrightpage.com). Позже, в пятой главе книги «Новый Завет и Божий народ» (The New Testament and the Peop of God [SPCK, 1992]), я писал о библейском повествовании представляя его в виде пьесы в пяти действиях и приглашав читателей к совместному творчеству над неоконченным заключительным актом. Настоящий труд основан на эти двух попытках осмысления вопроса, однако в нем предлагается и новый взгляд на его постановку.
К написанию этой книги меня побудило участие в работе двух комиссий, в центре обсуждения которых находилось понятие «Сообщества» (в том смысле, в каком оно используется в выражении «Англиканское сообщество»), разумеется, вопросы о Библии имели для нас первоочередное значение. Международная англиканская доктринально–богословская комиссия, возглавляемая епископом Стивеном Саиксом, продолжает свою деятельность и в настоящее время. Ламбетская комиссия под председательством архиепископа Робина Имса трижды на протяжении 2004 года проводила заседания, а 18 октября были опубликованы результаты ее работы под названием «Виндзорский отчет». Главным толчком к написанию данной книги послужили мои беседы с коллегами в процессе совместной деятельности в составе обеих комиссий. Частичное совпадение некоторых отрывков с выдержками из «Виндзорского отчета» свидетельствует о моей признательности коллегам, общение с которыми заставило меня по–новому взглянуть на обсуждаемые вопросы и прояснить для себя будущее содержание этой книги. Я посвящаю ее Стивену и Робину с благодарностью за проявленное ими умение направлять и вести оживленные дискуссии, которые помогли мне глубже проникнуть в суть интересующих меня проблем.
Настоящая работа ни в коем случае не претендует на завершенность — затронутые в ней темы на разных уровнях будут обсуждаться и далее. Создание же этой небольшой узко направленной работы продиктовано злободневностью обсуждаемой темы. Надеюсь, те, кто были недовольны объемностью более ранних моих книг, не станут теперь ворчать по поводу почти что телеграфной сжатости изложения этой. Хочется думать, что когда–нибудь у меня будет время вернуться к настоящей теме, для того чтобы обсудить ее с богословами, у которых я столь многому научился и чьи идеи не раз появятся на страницах этой книги. Кроме того, я крайне признателен тем, кто нашел время прочесть ее и поделиться своими замечаниями: д–ру Эндрю Годдарду, профессору Ричарду Хейзу, д–ру Брайану Уолшу, а также моему брату д–ру Стивену Райту. Эти люди не несут никакой ответственности за мои высказывания; более того, мы продолжаем расходиться во мнениях по многим вопросам. Тем не менее, именно они помогли мне добиться большей ясности изложения. Как всегда, я благодарен сотрудникам издательства Эс–Пи–Си–Кей: Саймону Кингстону, Джоанне Мориарти, Сэлли Грин, Луизе Клермонт и Трише Дейл за помощь на разных стадиях работы.
Используя понятия «Ветхий Завет» и «Новый Завет», я прекрасно понимаю, что многие считают эти определения несовершенными, предпочитая такие выражения, как «иудейские писания» (хотя некоторые из них сохранились и на арамейском языке) и «христианские писания». Я рассуждаю с точки зрения христианина, а последователи Иисуса Христа с самого начала верили, что древние иудейские писания окончательно исполнились в самом Иисусе, вследствие чего был заключен тот самый «новый завет», о котором пророчествовал Иеремия. Нельзя притворяться, будто мы нашли свои, «нейтральные» определения. Надеюсь, эта и другие лингвистические детали не помешают читателям услышать то, что я хочу сказать.
Книга начинается с краткого описания современного положения дел, а споры, разгоревшиеся вокруг Библии, рассматриваются сначала в контексте церковной истории (глава первая), а затем — в контексте современной культуры (глава вторая). Те, кому все это уже знакомо или кому не терпится добраться до сути, могут сразу перейти к главе третьей, с которой, собственно, и начинается рассказ.
В моей церкви уже многие века возносится замечательная молитва, которую я хотел бы повторить, прежде чем приступить к реализации своего замысла:
1 .Писание и церковь
Место Библии в служении, ее роль в повседневной жизни церкви все чаще становятся предметом жарких споров. Современные «битвы за Библию» (в том числе и в контексте проблемы взаимоотношений между полами) необходимо рассматривать как часть более широких вопросов общественной и церковной жизни. Пока мы не признаем этот факт и не увидим, какие последствия он может для нас иметь, споры по поводу авторитетности Писания, не говоря уже об отдельных темах и отрывках, по–прежнему будут напоминать диалог глухих.
Итак, начнем с краткого описания места Библии в церкви. Библия всегда играла центральную роль в жизни христианской церкви. Значительное влияние на Иисуса оказали хорошо известные ему древнееврейские и арамейские писания. Эти истории, песни, пророчества и мудрые поучения были неотъемлемой частью жизни каждого иудея того времени. Их исследованием занимались и ранние христиане, стараясь до конца осмыслить и понять свершенное живым Богом через Иисуса и желая изменить свою жизнь соответствующим образом. К началу второго века нашей эры собранные воедино ранние христианские писания уже почитались наравне с первоначальными иудейскими источниками. К концу того же века величайшие христианские умы активно занимались изучением и толкованием как древних иудейских текстов, так и новых, греческих, написанных учениками и последователями Иисуса. Эти исследования имели первостепенное значение для миссионерского служения церкви, а также для укрепления ее позиций в борьбе с внешними преследованиями и внутренними разногласиями. И хотя мы часто называем писателей более позднего периода — Оригена, Иоанна Златоуста, Иеронима, Августина и, конечно, Фому Аквинского, Лютера и Кальвина — великими «богословами», сами они прежде всего считали себя библейскими учителями. Более того, им и в голову не пришло бы отделять «богословие» от «изучения Библии».
Реформаторы XVI века опирались на авторитет Писания, выступая против преданий, широко распространившихся в церкви в период средневековья. Церкви, возникшие во время Реформации или после, вслед за отцами ранней церкви подчеркивают определяющую роль Библии. Лютеране, реформаты, англикане, пресвитериане, баптисты и методисты, а также представители современных пятидесятиических церквей безоговорочно отводят Писанию центральное место в своей вере, жизни и учении. В отличие от последователей реформаторов, в Восточной православной и Римско–католической церквях сформировался более сложный и неоднозначный взгляд на участие Писания в жизни церкви. Но и эти церкви — церкви с более глубокой историей — неизменно почитали Библию как письменное откровение Божьего слова. Более того, их недовольство церквями реформаторского толка вызвано не только расхождениями в толковании конкретных частей Библии, но и, по их мнению, слишком бесцеремонным отношением к Писанию в целом.
Ни одна из крупных христианских церквей никогда не воспринимала Библию как сборник «полезных советов», к которому следует обращаться при обсуждении спорных вопросов. С самого начала ее особое место в церковном прославлении служило доказательством того, что она является частью не только интеллектуальной, но и молитвенной жизни церкви, а также ее поклонения. Наряду с непосредственны использованием псалмов в качестве основы поклонения многих христианских деноминаций, чтение Евангелия во время евхаристической литургии едва ли не в большинстве церквей свидетельствует о молчаливой, но безусловной уверенности в том, что Библия по–прежнему остается главным средством общения Бога со своим народом и нашего общения с ним. Широко распространенная традиция индивидуального чтения и изучения Писания — явление, когда–то характерное исключительно для протестантизма, а ныне активно культивируемое и католиками, играет ведущую роль в молитвенном поклонении многих поколений христиан. И не только в поклонении, но и в ученичестве. Читая и изучая Писание, мы возрастаем в Божьей любви, более полно постигаем Бога и его истину и вырабатываем в себе привычку жить в соответствии с евангелием Иисуса, даже когда весь мир пытается убедить нас в обратном. Поскольку все это остается жизненно важной частью христианского образа жизни, можно сказать, что Библия неразрывно вплелась в полотно повседневной жизни каждого отдельного христианина.
Различные церкви по–разному реализуют эту теорию на практике. Моя собственная, англиканская церковь (входящая в состав Всемирного англиканского сообщества) традиционно предпочитала не высказывать свои взгляды на Библию в многотомных трактатах и докторских диссертациях по каждому возможному вопросу, которые как бы освобождают рядовых прихожан от необходимости самостоятельно молиться, читать и осмысливать Писание. Напротив, мы утверждаем, что именно чтение Библии находится в самом сердце нашего совместного поклонения. Мы призываем всех христиан к самостоятельному чтению и изучению Писания. А руководству церкви, в частности епископам, предстоит решение самой серьезной задачи — изучать и преподавать Писание, направляя жизнь церкви в надлежащее русло.
2. Писание и современная культура
Библия не живет за закрытыми вратами церкви, поскольку церковь (при условии, что она остается верной своей сущности и призванию) всегда открыта для Божьего мира. Современная культура неизбежно сталкивается с вопросами, имеющими непосредственное отношение к Библии. Это происходит в разных ее сферах. В настоящей главе я хотел бы выделить те из них, которые особым образом взаимодействуют и пересекаются друг с другом: культура, политика, философия, богословие и этика. Этот список никоим образом не следует считать исчерпывающим, однако он дает некоторое представление о том, почему повсюду, в том числе и в западном мире, достаточно сложно использовать Писание таким образом, чтобы добиться признания и согласия хотя бы в пределах церкви, не говоря уже о пристально следящем за нами мире.
Непрерывное и широко обсуждаемое взаимодействие между «модернизмом» и «постмодернизмом» посеяло некоторую неуверенность в обществе, по крайней мере в западных странах. Прежде всего это отразилось на трех основных сферах.
Сначала сомнению и деконструкции подверглись наиболее значительные из древних повествований о том, кто мы такие и для чего мы живем. В каком–то смысле модернистская риторика обернулась против самой себя. Модернизм (течение, появившееся в эпоху Просвещения XVIII века) начал свое шествие по миру благодаря творчеству таких писателей, как Вольтер, подвергнув нападкам всеобъемлющее повествование, представленное церковью. Постмодернизм, в свою очередь, поступил точно так же в отношении всех великих историй («метаповествований»), сообразно которым люди веками строили свою жизнь. В этот разряд попали, в том числе, и столь почитаемые модернистами истории о «прогрессе» и «просвещении». Очевидно, что Библия не только включает в себя немало отдельных историй о Боге, мире и человечестве. В полноте своего канона, от Бытия до Откровения, она содержит именно такую всеобъемлющую историю, которая вызывает особое неприятие у наших современников. Как и все метаповествования, она немедленно навлекает на себя подозрение в том, что служит интересам определенной группы людей и является одним из элементов борьбы за власть.
Кроме того, с недавнего времени под пристальное внимание (и даже нападки) попало понятие истины. Многие сегодня оперируют двумя разными представлениями об «истине». Так например, задавая вопрос: «Действительно ли Иисус умер на кресте?», мы, как правило, хотим знать: «Произошло ли это на самом деле?» Но спрашивая: «Содержит ли в себе истину притча о Блудном Сыне?», нам и в голову не придет задуматься о реальности описанных в ней событий. Ведь для понимания притчи это совсем не важно. Мы называем притчу «истинной» в совершенно ином смысле этого слова — в ней мы обнаруживаем правдивое изображение Бога и его любви к нам, а также многочисленные проявления человеческого греха, которые можно найти во всех сферах человеческого знания и опыта.
Пока, как будто, все понятно, — хотя в большинстве своем люди редко задумываются о различных значениях слова «истина» и о том, как это может сказаться на поисках ответов на другие вопросы. Вместо этого представители позднего постмодернизма постарались заключить как можно больше сфер человеческого общения в рамки первого типа «истины», превращая все в «факты», аккуратно упакованные для измерения, взвешивания и освидетельствования, в результате чего наша жизнь и общение выглядят как химический эксперимент или математическое уравнение. Однако эти попытки уже исчерпали себя, особенно в таких областях, как история и социология. Теперь же постмодернизм немного изменил свой курс: он подталкивает нас к предположению о том, что всякую «истину», в том числе и пресловутые «факты», полученные в ходе научного эксперимента, можно свести к жажде власти (возможно, ученые работают на компанию, стремящуюся к обогащению за счет продажи особого вида лекарства или что–то в таком роде). Всякие притязания на истину, таким образом» продиктованы погоней за властью, как заявил Ницше более столетия назад. Все утверждения о том, «как на самом деле обстоит дело», превращаются в вариации на тему: «Как я понимаю происходящее» или даже «В каком свете мне это выгодно представить».
Быть может, было бы лучше говорить о том, как мы (представители определенной культуры) воспринимаем происходящее? Идея так называемого «социального толкования» оказала значительное влияние на понимание «истины» в целом. Согласно этой идее, на первый взгляд устойчивые, поддающиеся количественному определению понятия на деле оказываются средством, с помощью которого «отдельно взятое общество истолковывает реальность». Поскольку в Библии много говорится об истине и о том, какое отношение она имеет к каждому отдельному человеку, легко представить себе, что ее заявления могут и должны расцениваться как выражения частных, относительных и ситуативно ограниченных точек зрения. «То, что ты считаешь истиной» не обязательно совпадает с «тем, что считаю истиной я». Социальное толкование реальности разнится в зависимости от конкретно взятого общества. Этот культурный сдвиг до последнего времени был бы недоступен для понимания большинства людей. Однако в наши дни он кажется столь очевидным, что, как это ни парадоксально, сам стал одной из абсолютных и неоспоримых истин.
И, наконец, нам пришлось столкнуться с проблемой самосознания. Ответ на вопрос «Кто я?» уже нельзя найти с прежней легкостью. Перестав быть «хозяином своей судьбы и сердца капитаном», человек заглядывает внутрь себя и видит лишь бурлящие потоки противоречивых желаний. Особую тревогу и беспокойство вызывает то, что принцип неопределенности Гейзенберга распространяется и на наше отражение в зеркале. В доступном изложении этот принцип означает, что в процессе наблюдения за вещами и явлениями объект наблюдения изменяет свои свойства. В Библии много говорится о человеке: о его сущности, о его роли представителя Божьего народа и последователя Иисуса. Прежде всего, мы созданы по образу Божьему и призваны быть людьми, в которых этот образ постоянно обновляется. Итак, мы приходим к выводу, что вера в библейское представление о человеке и стремление жить в соответствии с этим представлением прямо противоречат нашей культуре, поставившей под сомнение не только христианский взгляд на человека, но и все устойчивые и неизменные точки зрения на самосознание личности.
Таким образом, наше понимание мира, окружающей действительности и, наконец, самих себя, вот–вот погрузится в зыбкую трясину, окутанную туманом неведения, в пелене которого невероятной кажется сама мысль о возможности какого–либо познания. Для людей, именно так воспринимающих себя и мир, неопределенность во всем стала образом жизни. А ведь даже беглый взгляд на большинство газет и журналов свидетельствует о том, что многие люди буквально впитали в себя этот дух современной культуры. Такая неопределенность, в свою очередь, возбуждает в людях новое страстное стремление к определенности. Этим объясняется тяга к фундаментализму, которая в современном мире отнюдь не означает возвращение к мировоззрению, предшествовавшему модернизму. Она, скорее, обращает нас к одной из форм модернизма — чтению Библии в контексте псевдонаучного поиска «объективной истины». Каждая сторона этого явления непосредственно связана с чтением Писания в общем и его ролью в церкви в частности. В своей книге я не собираюсь отстаивать ни различные формы модернизма, ни возвращение к эпохе, ему предшествовавшей, ни, тем более, к уступкам постмодернизму. Я надеюсь указать своим читателям путь через всю эту путаницу и беспорядок к жизни наслаждения Божьим творением и служения ему и Божьему народу в духе христианских и библейских добродетелей.
От культуры логично было бы перейти ко второй области —политике. Реальность порой находит жестокие способы заявить о себе: кто–то проводит черту в песках Ближнего Востока или на дорогах Северной Ирландии, и пересекшему ее грозит смерть. Страшная трагедия 11–го сентября 2001 года, с одной стороны, стала классическим для постмодернизма событием (великие символы экономической и военной империи модернизма были разрушены, то есть в буквальном смысле слова подверглись деконструкции силами воплощенного альтернативного повествования). Однако в то же время она послужила напоминанием о действительности — в первую очередь о реальности смерти — миру, который полагал, будто может бесконечно открывать сам себя, создавая многочисленные варианты закрытого пространства для собственного удовольствия и выгоды.
Политические проблемы оказывают на нас постоянное давление, в современной западной демократии наступил кризис: люди предпочитают голосовать в телевизионных «реалити шоу», а не на политических выборах. Исполнительная власть глушит парламентские дебаты. Открытые дискуссии выхолащиваются и теряют всякий смысл под нажимом подавляющего большинства и разного рода интриганов, оказывающих недемократическое воздействие на законодателей. Спектр убеждений от левых до правых (который, кстати, многие считают частью установленного порядка вещей, но на деле являющийся всего лишь наследием Французской революции) навязывает партиям, обозревателям и избирателям совершенно недопустимое «комплексное» мышление. Подразумевается, что, приняв определенную точку зрения по одному вопросу, вы автоматически занимаете четкую позицию по множеству других, не имеющих непосредственного отношения к первому. Прежние методы (например, времен холодной войны) разобраться в том, кто мы такие и чем призваны заниматься перестали существовать, заставив нас с горечью признать, что мы не имели малейшего представления о последствиях своих шагов и потому оказались неспособными с ними справится. В результате нам пришлось столкнуться с ситуацией на Балканах и Ближнем Востоке (в частности с палестино–израильским конфликтом), с недостатком продовольствия, СПИДом и другими бедствиями.
Границы так называемой политической нравственности сузились до предела. Холокост и ядерные бомбардировки вот уже более пятидесяти лет омрачают состояние общества. Все нравственные и политические дискуссии на Западе ведутся в мире, обитатели которого знают, что многое из происходящего в нем недопустимо, но не находят средства исправить положение вещей. Всех объединяет желание как можно менее походить на Адольфа Гитлера — цель, без сомнения, благородная, но неспособная помочь нам понять, что происходит в этом изменившемся мире. Не все современные проблемы можно решить, заново переживая события 1930–х годов. Феминизм, постколониализм и другие влиятельные политические движения неустанно напоминают нам о себе. Нередко они черпают жизненную силу в постмодернизме, однако зачастую создают свое собственное новое и «стабильное» понятие о нравственности, примером которого может служить «политическая корректность».
Что же происходит, когда мы читаем Библию в таком мире? Мы понимаем, что ее повествования об исходе и покорении земли обетованной, об освобождении и монархии, об изгнании и возвращении на родину, о том, что Иисус называл себя Богом, и о самом Божьем царстве находят у наших современников совершенно иной отклик, на который нельзя не обратить внимания. Однако вот уже на протяжении двух столетий, начиная с эпохи Просвещения, церковь делает вид, что в Библии ничего не сказано о политике. И потому она более не способна (факт, не признававшийся богословами от Иринея во втором веке нашей эры до Ричарда Хукера в шестнадцатом) к серьезному и ответственному прочтению Писания, обращенному к наиболее важным политическим проблемам современности
Культура и политика отправляют нас к философии. Возможно, мало кто осознает, что в основе всех наиболее значительных общественных проблем лежат философские вопросы. Где найти источник знаний? Кто мы такие? Что можно сказать о мире в целом? Единообразен он или делится на «материальную» и «духовную» части? И если так, которая из них более важная, настоящая? Какова природа зла, и как с ним бороться, если это вообще возможно? Как правильно жить в этом мире? Это лишь некоторые классические вопросы, изучаемые западными философами.
Четкий ответ на последние два вопроса появился в эпоху Просвещения. Среди множества составляющих этого культурного взрыва был и новый взгляд на проблему зла, которая приобрела особую остроту в связи с религиозными войнами XVII века и Лиссабонским землетрясением 1755 года. Предположим, что мир действительно разделен на два «этажа»: Бог находится на верхнем, а причинно–обусловленный мир — на нижнем. Если это так, значит Бог не управляет материальным миром и не участвует в его повседневной жизни. В противном случае события, подобные произошедшим в Лиссабоне (а сегодня мы могли бы добавить: «И в Освенциме»), оказались бы просто недоступными пониманию. Но если вынести Бога за пределы уравнения, заключив, что вместо этого он предлагает нам духовное утешение в настоящем и надежду на будущее, не имеющие ничего общего с материальным миром, то мир оказывается в руках… человечества и принадлежит только ему. Точнее, он принадлежит той его части, представители которой, пока философы размышляли, занимались развитием новых технологий, обещавших беспредельную власть над природой невиданные дотоле возможности ее эксплуатации. Пусть Бог остается на небесах, а мы тем временем решим все мировые проблемы с помощью промышленных достижений, благодаря нашей бурной энергии и (разумеется) созданным нами империям.
Увы, разрешить их мы не смогли. Просвещение не сдержало своих обещаний. На земле так и не воцарился мир. Более того, страны, где впервые появились на свет идеи Просвещения, сами оказались втянутыми в междоусобные войны, а в числе «разумных» решений вставших перед человечеством проблем оказались такие «победы» просветителей, как Гулаг и Холокост. Величайшая из стран–наследниц идей Просвещения, Соединенные Штаты Америки, по существу превратилась в мировую империю, чье поминутное обогащение особенно заметно на фоне обнищания значительной части остального мира. Все это и многое другое создало благодатную почву, на которой взошли ростки постмодернизма — движения протеста, постепенно переросшего в самостоятельное философское направление. В XX веке философы предпочли оставить обсуждение глобальных вопросов, обратившись к аналитической философии («Давайте, по крайней мере, рассуждать разумно, даже если мы не знаем, о чем говорим») и экзистенциализму («Как оставаться верным самому себе, живя в этом странном, враждебном мире?»). Но и эти новые пути, как оказалось, привели в тупик. Зачем говорить разумно в мире виртуальной реальности и пустых образов, за которыми ничего не стоит? Зачем оставаться «верным самому себе», если я не знаю, что буду представлять собой в следующий момент?
Моя основная мысль заключается в том, что прежние представления о мире оставили свой след в истории изучения Библии, в подходах к ее преподаванию в университетах и церквях, а также в литературе, значительная часть которой все еще считается классической. Однако доверие к самим этим представлениям со стороны господствующей культуры оказалось подорвано. (Многие преподаватели продолжают называть «объективными» результаты исследований, проведенных в отсутствие каких–либо «исходных предпосылок», воспринимая любую попытку поставить их под сомнение как возвращение к наивному некритическому мышлению.) Теперь нас захлестнула новая (и не одна) волна библейских исследований. Постмодернистские движения, подобные упомянутым выше феминизму и постколониализму, привнесли в эти исследования свои, иные подходы. Как уже было сказано, этот процесс продолжает влиять на то, как люди читают и обсуждают Библию, причем это влияние может усилиться именно в тот момент, когда они этого не замечают. Можно ли, читая Библию, «удержаться на плаву» между Сциллой и Харибдой, подстерегающими нас в водовороте философских дискуссий?
Не менее сложный, хотя и достаточно широкий контекст для чтения Библии предлагает само богословие, а также непосредственно связанная с ним история библейских исследований, в частности, в североамериканской культуре с присущим ей плюрализмом мнений, который в настоящее время, кажется, перестал устраивать даже своих сторонников. Место, отводимое Библии в богословии, часто становилось темой дискуссий в период расцвета либерального богословия 1960–х и 1970–х годов. Однако в ходе этих дискуссий так и не было найдено четких и ясных ответов. Хотя многие приписывали Джону Робинсону блестящие заслуги в области библейских исследований, в его самой известной работе «Честен перед Богом» вряд ли можно найти решимость постоянно обращаться к Библии в процессе переосмысления христианского мировоззрения. Более того, Робинсон рассматривал Библию, скорее, как часть проблемы, нежели как способ ее решения. Возрождение тринитарного богословия, начавшееся в 1970–х годах (в связи с этим вспоминаются имена столь непохожих друг на друга богословов, как Юрген Мольтман, Колин Гантон и Роуан Уильяме), также не сопровождалось повышенным интересом к Библии и ее толкованию. Возможно, причиной послужил тот факт, что ученые, чьи исследования могли бы оказаться полезными для богословов–систематиков, в свою очередь обошли вниманием божественную доктрину, как впрочем и понятие «доктрины» как таковой.
Мало кто из богословов–систематиков или философов последних двух поколений посвящал свои труды непосредственно Писанию. Поучительным примером стала недавно изданная работа Джона Вебстера «Священное Писание: догматический очерк». Читая эту книгу, практически невозможно догадаться о содержании самой Библии. Вебстер, вероятно, сказал бы, что подобное замечание не имеет отношения к сути вопроса, однако, называя Писание первоисточником христианской мысли, было бы уместно (и не составило бы труда для столь блестящего ученого) подкрепить справедливость своих слов содержанием самого Писания. Возможно, богословы не желают следовать примеру Карла Барта, чье толкование Библии, составляющее значительную часть его «Церковной догматики», не выдержало испытания временем. (Здесь можно назвать двух ученых, труды которых являются выдающимися исключениями из сложившейся практики: Э. К. Тизельтон, чей замечательный объемный комментарий к 1–му Посланию к Коринфянам [Eerdmans, 2000] поистине уникален, наряду с его более ранними работами по философии герменевтики — «Два горизонта» и «Новые горизонты герменевтики», а также Оливер О'Донован, чьи работы, в частности его книга «Желание народов», содержат глубокие размышления о содержании, а не только о факте существования Писания.)
Читая работы богословов–систематиков, посвященные раннему христианскому вероучению, можно подумать, что исследование Библии ограничивается анализом греческой грамматики, а единственными достойными признания библеистами следует считать тех, которые «обнаружили» в Писании идеи, которые искали в нем сами богословы. Никому уже не приходит в голову, что, вооруженные объективными и беспристрастными методами исследования, ученые могли бы предложить богословам для последующего толкования большое количество «фактов», касающихся Писания. Всякий, кто когда–либо занимался исследованием Библии, знает или должен знать, что мы, библеисты, используем не меньше приемов толкования, чем кто–то другой, и ожидаем получить определенный результат. Честность научного подхода заключается не в отсутствии исходных предположений, а в их четком понимании и готовности вести диалог с теми, кто придерживаются иных взглядов. Однако когда это удобно, некоторые до сих пор предпочитают в своих работах делать вид, будто прежние идеи в определенном смысле продолжают оставаться истинными.
В более широком контексте движение, именующее себя «радикальной ортодоксией», представило своего рода новое изложение средневекового богословия, но и в нем не нашлось места для Библии. В противоположность этому, африканские богословы, а также их коллеги из других частей света, не являющихся частью западного мира, в своих работах неизменно опираются на Библию. Но поскольку до недавнего времени мало кто на Западе придавал значение их исследованиям, они не оказали серьезного влияния на развитие богословской мысли. Все большую актуальность приобретают исследования в области взаимоотношения христианства с иудаизмом, исламом, индуизмом и другими религиозными сообществами. Но и в них Библия зачастую предстает как досадное недоразумение, о котором ученые стыдятся даже упоминать.
В современном богословии Библия все чаще рассматривается как один из множества первоисточников — для одних важный, глубокий, дарующий вдохновение; для других — загадочный и неясный. Однако никто не задумывается о том, что христианское богословие может и должно подчиняться ее авторитету, предлагая теоретическое обоснование этого авторитета. Возвращаясь к библейским исследованиям, следует отметить, что многие явления, с которыми нам пришлось столкнуться в последнее время, зачастую незаметно несут на себе печать воздействия упомянутых ранее культурных, политических и философских предпосылок. Среди них можно назвать так называемые «войны за Иисуса», разгоревшиеся в 1990–е годы в Америке, все чаще оспариваемый «новый взгляд на Павла», а также выдвижение на первый план феминистками ( и некоторыми другими) «описаний ужасов» (библейских отрывков, используемых для оправдания насилия и угнетения). В создавшейся обстановке легко понять человека, отчаявшегося найти в Библии нечто большее, чем источник молитвенного вдохновения, причем в отношении определенных отрывков некоторые критики настаивают на необходимости предупреждения читателя о потенциальном вреде здоровью. Итак, есть ли выход из этого положения?
Этические вопросы всегда занимали важное место в спорах о Писании и его авторитете. Они непосредственно связаны со всеми уже затронутыми нами проблемами, или, вернее было бы сказать, логически вытекают из них. Очевидным примером служат участившиеся отчаянные попытки возобновить дебаты о войне и мире. Люди, никогда раньше не слышавшие о «справедливых войнах», внезапно ощутили острую необходимость задуматься об этом понятии, а также о библейских основаниях, а возможно, и евангельских заповедях пацифизма. Поддержал бы Иисус пацифистов? Если он отвергал насилие, то зачем опрокинул столы храмовых торговцев? Можно ли считать заявление Павла о том, что «существующие власти от Бога установлены» и имеют право «носить меч» (Рим. 13,1–7), разрешением для христиан служить в армии? Причем еще совсем недавно этот последний вопрос не вызывал сомнений у большинства западных христиан.
Кроме того, в современном культурном, политическом, философском и богословском контексте возникли и получили новую формулировку вопросы, связанные со взаимоотношениями полов. Подходящим примером в данном случае являются яростные споры между «эссенциалистами» и «конструктивистами» по поводу гомосексуализма. Первые занимают позицию, близкую к модернистской. По их мнению, объективная «сущность» человека выражается в его сексуальной «ориентации», или предпочтениях. Убежденные в этом, они ведут неустанные поиски «гена гомосексуальности». Шаткую позицию конструктивистов можно считать вполне постмодернистской» Человек делает свой выбор в конкретной ситуации, не будучи обязанным объяснять или оправдывать свое поведение в свете норм, навязываемых ему извне объективной реальностью или его предполагаемой «сущностью». В этих спорах перед нами по–новому открываются если не все, то, по крайней мере, некоторые более ранние столкновения между «природой» и «воспитанием». Но какое отношение все это имеет к Библии?
Необходимость решения спорных вопросов в пяти перечисленных нами областях отнюдь не означает, что христианское прочтение Библии должно принять ту или иную форму под давлением обстоятельств. Все как раз наоборот. Притчи Иисуса, свежим ветром ворвавшиеся в мир иудеев первого века, открыли перед ними возможность понимания Божьего царства и простор для толкования, подаривший людям новый взгляд и новое представления о жизни и молитве. Точно так же Писание обещает нам, что благодатное слово Божье будет вечно могущественно, живо и действенно (см. Ис. 40,8; 55,11; Евр. 4,12). Это должно вселять в нас надежду на то, что, по–новому читая и проповедуя Писание, мы сможем бросить вызов современной культуре и ее влиянию на мир, вместо того чтобы позволить ей выхолащивать это новое прочтение, загоняя его в установленные ею же рамки.
В ходе серьезных дискуссий недостаточно процитировать Рим. 13 для оправдания военных действий или Рим. 1 — для осуждения гомосексуализма, как будто ссылка на соответствующее место в Библии могла бы решить проблему. Ограничиться этим значило бы пренебречь не только давними спорами о контексте и значении каждого из отрывков, но и необходимостью ответа на три основных вопроса:
1)Какого рода авторитетом вообще обладает Библия?
2) Как правильно понимать и толковать Библию?
3)Обладая авторитетом, какое влияние, при условии правильного толкования, может оказывать Библия сначала на церковь, а затем и на весь мир?
Именно на эти вопросы и обращает внимание читателя моя книга.
Споры, разгоревшиеся вокруг Библии, порой напоминают дискуссии, которые велись в XVI веке по поводу авторитета Писания в отношении «предания» и «разума». Этот факт приводит многих в замешательство, поскольку христиане — как миряне, так и представителя священства, — принадлежащие к основным деноминациям, изучали богословие именно в рамках этих дискуссий, и потому чувствуют себя обязанными занять соответствующую позицию. Каждый считает своим долгом хранить верность той или иной партии. Протестанты, особенно те, что придерживаются консервативных взглядов, ратуют за авторитетность Писания. Католики отстаивают преимущественное право предания. Те же, кто считают себя либералами, выдвигают на передний план разум.
Однако и «писание», и «предание», и «разум», как и взаимоотношения между ними на протяжении последних четырехсот лет прошли определенный путь развития. Даже Писание, текст которого сохранился в относительной неприкосновенности, претерпев лишь незначительные изменения в связи с новыми археологическими находками, сегодня воспринимается совершенно по–иному в сравнении с XVI веком. Тогда оно считалось вместилищем истинного учения и нравственных принципов, а также наиболее «авторитетным» источником сведений по ранней истории человечества и в частности Израильского народа подобно тому, как Геродот и Фукидид считаются главными «авторитетами» во всем, что касается древнегреческой истории. В наши дни Библия рассматривается, с одной стороны, как неоднородное собрание письменных свидетельств, отражающих ход развития одного из направлений истории культуры и религии, и с совершенно иной точки зрения — как великое повествование, всеобъемлющая история отношений Бога с миром. Значение слова «предание» также значительно отличается от принятого ранее. Это связано, прежде всего, с работами Джона Генри Ньюмана, посвященными истории формирования церковной доктрины. «Разум», в свою очередь, который для Хукера и его современников означал главным образом способность к ясному и логичному мышлению, в наше время обрел независимость и автономию. Это слово, которое, кстати, зачастую пишется теперь с заглавной буквы, стало означать как отдельный источник, так и указание на предполагаемые результаты современных научных исследований. Все это приводит к убеждению о том, что представление о современных дискуссиях как о продолжении споров, начавшихся еще в XVI веке, вводит нас в заблуждение. Разумеется, нельзя сказать, что прежние разногласия не имеют значения или никак не связаны с вопросами современности. Степень их актуальности будет обсуждаться далее. Речь идет о том, чтобы, принимая в расчет возникающие трудности и оказываемое на нас давление, тем не менее, глубоко проникнуть в суть того, как быть верным христианином, а также мудрым и зрелым читателем и проповедником Писания в XXI веке. Опираясь на мудрость своих предшественников, мы не должны, однако, полагать, что перед нами встают те же вопросы, что приходилось решать Лютеру или Кальвину, Кранмеру или Хукеру и уж тем более Фоме Аквинскому или Игнатию Лойоле. В иных условиях находились и Джон Генри Ньюман, Карл Барт, Уильям Темпл, Майкл Рамсей и Джон Робинсон. Наше плавание проходит в неисследованных морях, которые намного глубже, чем это может показаться некоторым участникам современных дискуссий.
С грустью приходится признать, что значительная часть дискуссий сегодня ведется на поверхностном, банальном уровне. Это не может не удивлять, учитывая, какой объем исследований был проделан в интересующих нас областях. Мы все привыкли к утомительным перебранкам, цель которых —очернить противника (назвать его «фундаменталистом», «радикалом» и т. д.). Мало кто из нас не выносил приговор: «Виновен в сопричастности». Мы пытаемся определить, кто на чьей стороне, опираясь лишь на сходства, которые мы замечаем в чужих взглядах и убеждениях, хотя это могут быть точки зрения на совершенно разные вопросы. Упрощенческие заявления («В Библии сказано»), равно как и противоположные им («Ваш подход к тексту наивен. Мы читаем его в контексте, и это все меняет»), только мешают серьезному обсуждению. (См. далее, глава 9.)
Схожие проблемы возникают, когда люди откладывают Библию в сторону, потому что не желают слышать то, что в ней сказано. Это происходит, хотя и неявно, с так называемыми «консерваторами», которые предпочитают не замечать церковного, экуменического, обрядового и экологического измерений учения Павла о спасении. Они выдвигают на передний план учение об оправдании и личном спасении, обязанное своим происхождением смешению идей Реформации, Просвещения, романтизма и экзистенциализма. То же самое можно наблюдать в дерзком и бесцеремонном поведении так называемых «радикалов», которые в поисках дешевой популярности у противников традиционных взглядов с удовлетворением заявляют: «Павел писал то–то и то–то, но, как известно, он заблуждался». И если мы действительно стремимся к мудрости и пониманию, все это следует назвать своими именами и с позором изгнать из жизни церкви.
Вышесказанное не означает, что не существует глубоких, поистине серьезных работ, посвященных сущности библейского авторитета. Поскольку у меня нет возможности представить хотя бы краткое описание различных точек зрения, замечу лишь, что я обнаружил массу полезной литературы по интересующим меня вопросам. Помощь в работе мне оказали книги даже тех авторов, с мнением которых я вынужден был не согласиться. Чтобы не перегружать текст, я перечислил заслуживающие особого внимания работы в приложении. Их обилие указывает на серьезное и пристальное внимание к Писанию. Живой интерес вызывает честный и правильный подход к чтению Библии с учетом культурных и интеллектуальных особенностей современного мира, позволяющий ей занять надлежащее место в жизни и служении церкви. Эти работы, каждая по–своему, отвергают как бесплодные противопоставления классической модернистской полемики, так и отчаянные попытки деконструкции, предпринятые постмодернистами. Они открывают новые пути к глубокому творческому осмыслению всех этих проблем. Все последующее содержание моей книги представляет собой своеобразный и, я надеюсь, конструктивный диалог с деятелями этого зарождающегося движения. Надеюсь также, что желающие продолжить обсуждение данного вопроса не станут необдуманно отстаивать одну из прочно установившихся точек зрения, а будут готовы принять участие даже в самых острых и серьезных дискуссиях.
3. Авторитет Писания как часть общего целого
Итак, мы добрались до главной мысли этой книги: с христианской точки зрения, выражение «авторитет Писания» имеет смысл лишь в случае, если используется в качестве сокращенного обозначения «авторитета триединого Бога, некоторым образом явленного через Писание». Понимание этого поможет прояснить и многое другое.
«Всякая власть от Бога», — писал Павел о земных правителях (Рим. 13,1). Нечто подобное сказал Иисус в Ин. 19,11. В Мф. 28,18 воскресший Иисус произносит еще более удивительные слова о том, что ему дана всякая власть на небе и на земле. Эта мысль повторяется и в других местах Писания, например в Флп. 2, 9–11. Беглый взгляд на несколько дополнительных отрывков как из Ветхого (напр. Ис. 40–55), так и из Нового Завета (напр. Откр. 4 и 5) лишь дополняет общую картину. «В начале было Слово», — начинает Иоанн. Однако его высказывание достигает своей высшей точки не в утверждении «и Слово было записано», а «Слово стало плотью». В Послании к Евреям выразительно повествуется о том, что в прошлом Бог говорил с людьми через Писание, теперь же, наконец, Бог обратился к нам через своего сына (1,1–2). Итак, Писание авторитетно заявляет, — если, конечно, оно действительно обладает авторитетом! — что истинный и решающий авторитет принадлежит не ему самому, а Богу, наделившему своей властью Иисуса Христа. Именно Иисус, согласно Ин. 8, 39–40, принес в мир истину, которую воспринял от Бога.
Таким образом, за знакомым выражением «авторитет Писания» стоит гораздо более сложное явление, чем может показаться на первый взгляд. Возможно, именно трудности в его понимании и объясняют тот факт, что современные дискуссии зачастую остаются бесплодными.
Подобного рода проблема возникает при изучении многих дисциплин, однако нам следовало бы уже достаточно повзрослеть, чтобы приступить, наконец, к ее решению. Лозунги и клише часто служат кратким выражением более сложных утверждений. В христианском богословии такие фразы выполняют роль «переносных повествований». Мы как бы упаковываем длинные рассказы о Боге, об Иисусе, о церкви и о мире в удобные «чемоданчики», которые потом носим с собой. (Хорошим примером может служить слово «искупление», которое редко встречается в самой Библии. Там мы читаем: «…Христос умер за грехи наши по Писанию», «..так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного» и т. п. Однако говорить об искуплении гораздо легче, используя одно слово, «вобравшее» в себя все эти утверждения, чем повторять их снова и снова.) Иными словами, сокращения так же полезны, как чемоданы. Они помогают нам собрать воедино множество сложных понятий и «носить» их с собой. Но нельзя забывать, что так же как вещи не могут всегда оставаться в чемодане, в конце концов нам необходимо будет «распаковать» свои сокращения и использовать их в новых ситуациях. Слишком часто дискуссии об авторитете Писания напоминают драку людей, размахивающих запертыми чемоданами. Настало время расшифровать сокращения и внимательно вглядеться в каждое из них. За долгие годы содержимое нашего чемодана, возможно, обветшало и пропахло плесенью. Ему наверняка не повредит свежий воздух и, возможно, горячий утюг.
Распаковав выражение «авторитет Писания», мы убеждаемся, что в христианском понимании Библия обладает лишь делегированным, или опосредованным авторитетом, тогда как истинная власть принадлежит самому Богу и Иисусу как воскресшему Господу и Сыну Божьему, Эммануилу. Для христианина это выражение должно означать «авторитет Бога, явленный через Писание». В связи с этим возникает вопрос: Что означает власть Бога или Иисуса? Какова роль Писания в этом контексте? Какое место отводится Духу? В чем, собственно, проявляется этот «авторитет»? Имеет ли он непосредственное отношение к «авторитету» руководителей и служителей церкви?
Прежде чем ответить на эти вопросы, нам придется столкнуться еще с одной трудностью. Дело не только в том, что, по словам Библии, вся власть принадлежит Богу, явившемуся нам в Иисусе и Святом Духе. В наше время, услышав слово «авторитет», люди едва ли представляют себе настоящее Писание, в целом или в отдельных его частях.
Во–первых, Библия — это не свод правил, хотя в ней и содержится множество разного рода заповедей. Нельзя назвать ее и сборником учений, хотя, разумеется, во многих местах Писания ясно и четко провозглашаются великие истины о Боге, об Иисусе, о мире и о нас самих. Правильнее было бы назвать составные части Писания, да и все Писание в целом, повествованием, будь то иудейский канонический текст или христианский. Это сложная и спорная тема, но мы многое потеряем, если откажемся от ее обсуждения.
Вопрос заключается в том, каким образом повествование вообще может обладать авторитетом? Любой солдат был бы весьма озадачен, если бы его командир, зайдя в казарму, начал бы свою речь со слов: «Жили–были». Если секретарь клуба велосипедистов вместо расписания тренировок повесит на дверь короткий рассказ, никто из членов клуба не поймет, когда приходить на тренировку. На первый взгляд, понятие авторитета не имеет ничего общего с нашим представлением о повествовании.
Но даже минутное размышление покажет, что все гораздо сложнее. Вполне возможно, командиру необходимо оповестить солдат о событиях последних нескольких недель, чтобы они смогли лучше понять особенности и внутреннюю динамику миротворческой деятельности, которой они призваны заниматься. Повествовательное объяснения командира позволит им познакомиться с обстановкой, теперь их долгом будет вписать следующую главу в бесконечную сагу. Или, предположим, секретарь клуба, в прошлом безуспешно напоминавший его членам о необходимости соблюдения мер безопасности, решил пойти другим путем и вывесил на всеобщее обозрение трагическую историю о велосипедисте, который пренебрег правилами и жестоко за это поплатился. В обоих случаях мы наблюдаем проявление некоего авторитета, возымевшее, возможно, большее действие, чем простой перечень распоряжений.
Есть и другие примеры, когда повествования сыграли решающую роль в человеческом мышлении и поведении — иными словами, проявляли свою власть и авторитет.( Взаимоотношения между этими двумя понятиями, несомненно, представляют собой еще одну цепочку загадок, но, надеюсь, в данном случае моя мысль достаточно ясна ) Неожиданный поворот в знакомой истории заставляет людей по–иному взглянуть на себя и окружающий мир. Страстное, комичное или драматичное повествование открывает простор для воображения и приглашает читателей и слушателей представить себя в похожих обстоятельствах, предлагая новое понимание Бога и человека, которое поможет им проявить большую мудрость в обустройстве своей жизни.
Несложно вспомнить различные свидетельства того, что Библия активно действует, проявляя свой авторитет. Все они убедительно доказывают, что Библия может сыграть свою роль, только если церковь будет готова выслушать ее до конца, а не делить на части в попытке превратить ее во что–то новое. Но к этому мы еще вернемся.
Позволю себе еще одно вводное замечание о том, как функционировало и развивалось понятие «авторитет Писания» на протяжении последних нескольких столетий. По моему убеждению, оно возникло как выражение протеста, — будь то протест Мартина Лютера против папы, свободных церковных движений против англиканства (Примером может служить обращение к Писанию Чарльза Сперджена, баптиста XIX века, с целью разъяснения причин, по которым он выступал против официальной церкви.) или распространенный во многих деноминациях протест так называемого библейского меньшинства против якобы либерального руководства. Иными словами, это выражение используется, когда в церкви предлагается или делается нечто, не устраивающее кого–то из ее членов: «Так нельзя, ведь в Библии сказано…» Конечно, употребляется оно и в положительном контексте, например, в проповеди Писания. Но часто приходится наблюдать ситуации, когда люди, ссылаясь на авторитет Писания и получая свободу действий, оставляют, по их словам, небиблейскую деноминацию и основывают свою собственную. При этом очень скоро они вновь делятся на тех, кто предпочитает одно прочтение Библии, и тех, кто отстаивает другое. Это уже говорит о том, что поспешные ссылки на Писание сами по себе не приносят результата. Мы должны рассмотреть Писание в более широком контексте, на который указывали библейские писатели — в контексте авторитета самого Бога. Так что же говорится в Библии об авторитете Бога?
Когда мы слышим или произносим слово «авторитет», наши представления далеко не всегда совпадают с библейским описанием того, как единый истинный Бог осуществляет свою власть над миром. Подобные вопросы (в том числе и вопрос о спасительном правлении Иисуса) чаще всего рассматриваются в Писании в свете более динамичного понятия Божьего владычества или царства. Такого рода авторитет выражается не в решениях апелляционного суда, не в приказах командования и не в перечне правил, вывешенном в местном гольф–клубе. Читая Евангелия, мы ясно видим, что власть Иисуса проявляется в даруемом им исцелении и новом учении. И то и другое евангелисты (и сам Иисус) воспринимают как знак приближения Божьего царства. Понятие Божьего царства в нашей культуре не использовалось в своем истинном значении на протяжении последних двух или трех веков. Его следует рассматривать в контексте жизни и устремлений израильского народа как в ветхозаветные времена (см. Псалтирь, Исайя, Даниил и т. д.), так и в дни земной жизни Иисуса.( Подробные исследования современного Иисусу мира и царивших в нем ожиданий проводили разные богословы. См., например, вторую часть моей книги: Райт Н. Т. Иисус и победа Бога, М: 6БИ, 2004 {Jesus and the Victory of God [SPCK, 1996]).)
Библейские авторы сочетали уверенность в извечном владычестве Бога над миром с глубокой верой в его грядущее спасительное царствование, которое придет на смену миру тления и смерти, на смену человеческому неповиновению, идолопоклонству и греху, столь неразрывно с ним связанными. «И Господь будет Царем над всею землею; в тот день будет Господь един, и имя Его едино», — сказал пророк, четко осознавая, что на данный момент дело обстоит иначе (как бы парадоксально это ни звучало в отношении Бога–Творца) (Зах. 14, 9). Иудеи надеялись, что Божье царство свежим ветром ворвется в их мир, неся с собой свободу от угнетения и торжество добра во всем мире. Победа Агнца возвращает все Божье творение в состояние первоначальной гармонии, даруя избавление от зла и смерти. Именно поэтому в Откровении сказано, что вся сила, слава и честь принадлежат Богу и Агнцу. Авторитет Бога, если попытаться дать ему определение, проявляется в обновлении всего творения, совершаемом беспредельным могуществом божьим. Власть Бога над людьми, особенно над церковью, следует рассматривать как часть общего целого.
Здесь я выхожу за пределы имеющих несомненную ценность идей Телфорда Ворка, изучавшего динамичное функционирование Писания в сложном контексте спасения человечества. И это само по себе правильно. Однако согласно Писанию, цель Бога — не спасение людей, а обновление целого мира. Это и есть неоконченная история, в которой читатели Библии призваны сыграть свою роль. Итак, авторитет Писания является подразделом тем: миссионерское служение церкви, действие Святого Духа, главная надежда на будущее, ожидание ее исполнения в настоящем и, конечно же, природа церкви. Часть проблемы заключается именно в невнимании ко всем этим вопросам в ходе обсуждения назначения Писания. Можно наблюдать, как люди, услышав слово «писание», немедленно представляют себе какой–то свод правил. А затем, по своему предпочтению, либо настаивают на беспрекословном подчинении всем этим правилам, либо провозглашают их полную отмену.
Тем не менее, вопрос, поставленный Ворком, справедлив: какова роль Писания в контексте реализации Богом своей цели? Крайне важно видеть назначение Писания не только в предоставлении правдивой информации о спасении и возрождении мира, совершаемых Богом, или в «репортаже с места событий». Оно призвано играть активную роль в достижении этой цели. Только принимая это во внимание, можно дать полноценное библейское определение «авторитета Писания». Желание идти в обход вопроса библейского авторитета, выразившееся в пренебрежении этими первыми шагами, является одной из главных причин нескончаемых проблем и разногласий. Писание должно служить средством, с помощью которого Бог действует в нас и через нас. Это включает в себя простую передачу информации, но никоим образом ею не ограничивается.
Все это напоминает нам о том, что Писание представляет собой нечто большее, чем просто откровение в значении «передачи информации» или даже «общения Бога с людьми», а тем более в значении «документально зафиксированного откровения». Мы унаследовали эти понятия от более ранних учений, в рамках которых речь главным образом шла об отсутствующем Боге, периодически направляющем миру сообщения о себе и своих намерениях. Подобные представления искажали великолепную библейскую картину вездесущего и превосходящего всякое бытие Бога, который радуется при виде бьющей ключом жизни своего творения и скорбит о его боли и бесчестии.
Разумеется, есть и гораздо более раннее понятие «откровения», согласно которому Бог непрестанно открывает себя сотворенному им миру и через него. При этом считается, что особое откровение было даровано Божьему народу, Израилю. Такое понимание лучше соответствует тому прекрасному образу, о котором я говорил. Однако под влиянием идей Просвещения его заменило более сжатое выражение той же идеи, и библейское описание Бога служит теперь лишь источником правдивой религиозной, богословской или нравственной информации. Это, в свою очередь, вызвало к жизни альтернативную гипотезу, особенно популярную среди экзистенциалистов, что Писание — всего лишь «документально зафиксированное» откровение, имевшее место где–то еще, предположительно, в жизни Божьего народа или в их личных религиозных переживаниях. За этим последовало ложное представление о Писании, как об удобном хранилище вечных истин, средстве передачи правдивой информации или источнике, которым можно воспользоваться или пренебречь по собственному предпочтению. Этот источник находится в некотором отдалении от описываемой им реальности и может время от времени оказываться полезным в рамках стратегии, планы, цели и движущие силы которой имеют совершенно иное происхождение. Но, когда он больше не способствует достижению этих целей, от него можно с легкостью отказаться. Истинно христианский взгляд на Библию предполагает, что в ней Бог открывает себя людям, но в более широком контексте эта идея преображается. Бог являет себя миру в роли влюбленного и судьи, а не хозяина, давно покинувшего свои владения и безучастно взирающего на них со стороны. Именно поэтому его откровение следует рассматривать в контексте его служения миру и спасительного могущества, явившегося в Иисусе и Святом Духе для исцеления и обновления Божьего творения.
Библия — это не просто откровение и не просто вспомогательное средство для молитвы, даже если при этом ей отводится главенствующая роль. Конечно, многие церкви, в том числе и моя собственная, используют Библию в этом качестве. Я сам не могу представить себе общение с Богом, которое не основывалось бы на Писании. Традиционно оно являлось своеобразным исходным материалом и источником вдохновения для молитвы, поклонения, размышления ит. д. Примером тому могут служить: монашеская методика lectio divina, протестантское «время уединения с Богом», а также получающие все большее распространение созерцательные размышления в подражание Св. Игнатию. В тех церквях, где проходят ежедневные богослужения, сразу за чтением некоторых отрывков Писания следует тишина. Это время предназначено для молитвенных раздумий. Я глубоко убежден, что использование Писания в таких целях воплощает в себе нечто жизненно необходимое для духовного здоровья каждого христианина.
Однако не это в первую очередь входит в понятие «авторитета Писания». Здесь легко может возникнуть недопонимание, особенно в свете настоятельных утверждений протестантов о том, что «Бог говорит с нами исключительно через Писание». В некоторых кругах эти заявления находят сегодня новое выражение. Недопонимание возникает, на мой взгляд, особенно в связи с вопросом индивидуального водительства, поскольку нас предостерегают от того, чтобы идти на поводу идей и желаний, которые не имеют под собой библейской основы или, по крайней мере, не находят подтверждения в Писании.
Однако нельзя путать молитвенное поклонение с авторитетом. В ходе молитвы могут происходить разные вещи, особенно когда она опирается на Библию. На нас нисходит озарение, и мы внезапно обнаруживаем связь между прочитанным отрывком и нашими собственными жизненными обстоятельствами. Порой такие озарения воздействуют на нас с непреодолимой силой. Однако сам по себе этот процесс нельзя считать достаточной или даже необходимой составляющей проявления авторитета Писания в церкви. Яркие искры молитвенного откровения увы зачастую вводят нас в заблуждение. Самообман по–прежнему представляет собой серьезную опасность (как сказал Виттгенштейн: «Труднее всего избежать самообмана»). Церкви и люди, которые в каком–то отрывке Писания «слышали глас Божий» и согласно ему поступали чаще всего становились инициаторами расколов. Кроме того, Писание, наряду с личным опытом христиан (и не только их), убедительно свидетельствует: Бог находит множество разнообразных способов общения с людьми, используя для этого, в том числе, и само творение (Пс. 18; Рим. 1,20; 10,18). Но прежде всего он обращается к нам через свое Живое Слово, ставшее плотью (Ин. 1,14; Евр. 1,1–2).
Бог действительно говорит через Писание. Но мы не вправе ограничивать возможности его общения с нами рамками Писания или не принимать во внимание тот факт, что речь как таковая состоит из «речевых актов» — действий, совершаемых в процессе говорения, в частности определенного рода заявления («Обещаю», «Признаю обвиняемого невиновным»). Не следует также путать тот или иной способ обращения Бога к людям с понятием авторитета. Авторитет представляет собой нечто гораздо большее, особенно в контексте Божьего царства — Божье владычество, несущее суд и исцеление всему творению; всепобеждающая Божья любовь, воплощенная в Иисусе Христе, убивающая грех и дающая жизнь новому творению; свежий ветер Духа, зовущий вперед и вселяющий надежду.
Говоря о роли Библии в жизни церкви и отдельных христиан, важно помнить о нескольких моментах и прежде всего о том, что Бога которому поклоняются христиане, отличает желание говорить с сотворенными им людьми, обращаясь к ним при помощи слов. Это делает Бога Ветхого и Нового Заветов непохожим на других богов, известных как в древности , так ив наши дни. Значит идея чтения книги с целью услышать и познать Бога не должна казаться странной , поскольку близка характеру самого Бога.
Кроме того, с самых ранних дней христиан призывают «преобразовываться обновлением ума» (Рим. 12, 1–2). Иными словами, важно, чтобы преображение благодатью было даровано нам в значительной степени и через новое мышление. И вновь можно сказать, что стремление наполнить свою жизнь Божьей мудростью через чтение книги не противоречит здравому смыслу, поскольку близко природе христианской святости.
Наконец, мы должны помнить о том, что наш Бог победил мир, явив свое могущество в воскресении Иисуса. И теперь это могущество доступно всякому, кто просит о нем, чтобы с его помощью трудиться на ниве благовестил (Еф. 1,15–23). Идея чтения с целью обрести силы для миссионерского служения миру — не заблуждение. Она вытекает непосредственно из того факта, что мы созданы по образу Божьему. Слушая его слово и повинуясь его призыву, мы получаем возможность исполнить свое призвание — всей жизнью отражать образ Создателя в сотворенном им мире.
Чтобы рассмотреть все это в надлежащем контексте, нам необходимо отвлечься и попытаться осмыслить свое понимание Божьего царства, а затем — роль Писания в рамках этого понимания.
Поделиться книгой: