Дар страны Мидос

В детском саду он был самым умным. В пять лет уже свободно читал книжки, ходил всех поучал, а когда воспитательнице надоедало читать детям вслух, он ее заменял.

Учиться в школе Макару (чего искренне не понимали многие его одноклассники) было интересно. Хотя, как и все, в детстве он вдоволь набегался по дворам, стройкам, крышам и подвалам. Хулиганил понемногу, но не так уж, чтобы караул. Стекол нарочно не бил, лифтов не ломал — не интересно, животных не мучил — жалко.

Другое дело — научные эксперименты.

Вот, например, на какую толщину поезд расплющит гвоздь?

Или: как долго застывает свинец, залитый в воронку кирпича?

Однажды в кирпиче по причине недавнего дождя осталась вода, которая, закипев, вместе с расплавленным свинцом брызнула юному следопыту на физию — Макар чуть обоих глаз не лишился и две недели ходил в школу, как упавший головой в муравейник.

Секций спортивных Макар обегал кучу. В футбол ходил, в борьбу, в бокс, в легкую атлетику, в старших классах — в рукопашный бой. Разрядов по причине своей беготни не достиг, но вполне силой окреп. Да еще и расти начал не по-детски, так что вопросы личной уличной безопасности с возрастом из насущных превратились в умозрительные.

А вот в чем он успевал всегда, так это в учебе. Бывало, из-за лени, хватал тройки, но сознательные ряды хорошистов покидал редко, а по точным и естественным наукам в школе ему не было равных.

Начиная с седьмого класса Макар Бережной выигрывал в родной провинции все олимпиады по математике, химии и биологии.

Мама Макара, Елизавета Сергеевна, преподавала историю в родной школе. Она очень беспокоилась казавшимся ей явным перекосом в образовании сына в сторону «физики» в ущерб «лирике». Видя, как Макар, со своими формулами, не уверен, кого Сусанин завел в лес, и кто там «клеился» на балу к Наташе Ростовой, она с интеллигентской мягкостью и преподавательским садизмом капала ему на мозги и прививала любовь к прекрасному.

Потом, прорываясь в Московский Государственный Институт Генетики, он возблагодарил эту материнскую требовательность.

При поступлении большинство не блатных абитуриентов жестоко валили, начиная с первого экзамена — сочинения. А Макар умудрился навалять свой опус на четверку.

На других, профильных, экзаменах было уже проще. Сначала, правда, преподаватели вскидывали брови, протирали очки и пристально вглядывались в безвестного наглеца, который обманным путем (без протекции и коррупции) хотел пролезть в один из крупнейших храмов высшего образования. Но, в конце концов, видя его героическое сопротивление и нетривиальные способности, приемная комиссия на каждом экзамене соглашалась на высшую оценку. Растроганные преподаватели махали рукой: хрен, мол, с ним, с принципом волосатой руки — ведь, по-совести, именно такие абитуриенты и должны превращаться в студентов престижных вузов.

Институт этот ему присоветовал отец, Денис Макарович. Сам он всю жизнь трубил инженером на производстве. В новые рыночные времена не вписался — не того склада характера. В плавание за деньгами, как многие коллеги, не пустился, остался на заводе. Но голова у него — как Академия Наук. Макар башковитый в него пошел.

— Ты парень способный, — наставлял отец, когда как-то в выходной завтракали вместе. — Много разных профессий можешь выбрать. И экономические, и технические, компьютерные всякие… И когда выучишься, ты, думаю, станешь хорошим специалистом. Но тебе будет скучно, поверь мне. Лучше всего тебе заниматься серьезной наукой, стать ученым.

Макар пил чай и чуть не поперхнулся.

— Ты что, папа? Какая наука… Хочешь, чтоб я всю жизнь копейки получал?

— Не горячись… Экономистов разных, юристов, психологов и маркетологов сейчас как собак нерезаных. Компьютерщиков скоро будет столько же. Хотя, у хороших программистов, я думаю, приличные перспективы… Но это планка для умов выше среднего, только и всего. А я верю в тебя и считаю, что настоящие возможности откроются для тебя только в науке.

— В какой? — скривился Макар.

— В генетике, например.

Отец откинулся на спинку стула.

— За генетикой — будущее. Сейчас, сынок, генетика — это целая отрасль наук, и уже большая экономика в мире завязана на нее… Ну, у нас пока с этим плохо, согласен. Нашему государству наука не нужна. Но скоро все должно измениться. Даже если государство не опомнится, частные структуры возьмут это дело в свои руки. А на Западе хорошие ученые вообще в цене. Так что можно будет найти и чем мозги занять, и как на хлеб с маслом заработать…

Да-а… Макара такой поворотец озадачил. Нет, он знал, конечно, что голова у него варит, что надо учиться дальше, и в будущем работать головой, а не руками.

Но, наука…

Какая наука!.. За окном 1995 год… В стране полная… демократия. Он, еще школьник, уже прекрасно усвоил, что жизнь вокруг проста до безобразия. Во главе всего стоит Коммерция. Которая зародилась и разрослась до непристойных размеров в питательной жиже Хаоса. Но этот Хаос — вовсе не естественный хаос. Этот Хаос — рукотворный, строго структурированный и заботливо поддерживаемый. Со всей этой неразберихи, наплевательства на всех и вся, разгрома силовых структур, кормится огромная армия бандитов всех уровней и калибров — с самого низу до самого верху.

Как отрок смышленый, Макар вполне понимал смысл глубоко научных выступлений бескорыстных умниц-реформаторов по телевизору; если переводить их на русский язык, получалось просто: «Обогащайся! Не можешь — сдохни! Кто смел, тот и съел! Меньше народу — больше кислороду».

Макар видел, как банкротятся и растаскиваются на куски в родном городе мощные заводы. Как зарплату работникам новые хозяева — «эффективные управленцы» — платят раз в полгода, как особую милость, или когда отстрел очередного такого управленца заставляет остальных перекреститься и вспомнить на секундочку о заповедях божьих.

Еще Макар запомнил одно телевыступление Гаранта Конституции, тот заявил: деньги бюджетникам в регионы мы давно, понимаешь, направили, а куда они по дороге подевались — бог его знает!

Мать, которая и есть тот бюджетник, в ответ усмехалась и ругалась. А отец строго ее одергивал: мол, что у президента более важных дел что ли нет. Навязались всей страной на его голову…

Многие пацаны со двора, те, что постарше, — кто сидит, кто уже вернулся, кто опять сидит. Другие пытаются работать — кто где смог пристроиться. Оставшиеся ищут, куда бы пристроиться, или просто пьют.

Те, кто был в школе поумнее, поступают в институты. Институтов — настоящих, с советских времен — в городе два: политехнический и педагогический. Оба в одночасье стали университетами (хватит лаптем щи хлебать!). Выпускники этих университетов, как правило, по специальности работать не идут (а куда? в школу или на завод? психиатра на медосмотре вроде все успешно прошли). Остается крутиться, дергаться, знакомых тормошить — город-то не очень большой, на приличное место, где деньги платят, без блата не устроишься.

Вот и весь расклад.

И тут — наука!.. Куда с ней? Всю жизнь ботаником без штанов ходить…

Другое дело — если в Москве остаться… Вырваться, так сказать, в другое измерение. Но уж больно это нереально…

Так Макар стал генетиком.

За годы учебы в Москве он: а) повзрослел; б) научился жить самостоятельно; в) женился и развелся; г) получил хорошие знания.

И хотя Макар, и впрямь, стал отчасти ботаником (ну где-то, по-обывательски говоря, — недалеко) — слово это никак не вязалось с его мужественным и совсем не печальным образом.

Окружающий мир видел в нем рослого подвижного брюнета, вполне атлетичного сложения, с живой самодовольной физиономией, цепким мышлением и сильным темпераментом. По фактуре, обаянию и манере держаться его скорее можно было принять за выпускника театрального института, нежели естественнонаучного.

Дальше, по закону, — учись он в каком-нибудь вузе попроще — его ждало бы горячее воинское приветствие Российской Армии. Но Институт Генетики издревле пользовался надежным службозаменителем в виде военной кафедры; и все пять лет Макар, вместе с однокашниками, твердым строевым шагом маршировал прочь от казарм, плацев и оружейных комнат, а в еще большей степени — от лопат, ломов, метел и половых тряпок.

В общем, стал Макар офицером запаса, иначе говоря — «пиджаком».

С работой ему сразу подфартило. Еще до защиты диплома он — один из лучших на курсе — получил приглашение на работу в крупнейшую научно-производственную компанию на отечественном рынке. В исследовательском корпусе на Большой Семеновской улице, у метро «Электрозаводская», в должности главного специалиста 6-й лаборатории он и трудился до недавнего времени.

Подробности его профессиональных занятий здесь ни к чему; сфера эта настолько специфична, что сформулировать даже тему работы современного генетика нормальным русским языком невозможно.

Когда Макар, в один из наездов домой, по просьбе матери: «расскажи о своей работе, сынок», начал, одев на нос ее очки, серьезно объяснять принцип маргинотомии в матричном синтезе полинуклеотидов, который заключается в том, что ДНК-полимераза не в состоянии полностью реплицировать линейную матрицу… — мама не выдержала… Посмеялись, и больше она таких вопросов не задавала.

Отец был прав, ученым Макар оказался деятельным, плодовитым на идею и результат. Публиковал, сначала в соавторстве с маститыми, а потом самостоятельно труды в российских и зарубежных специализированных журналах. Защитил кандидатскую.

Что касается хлеба насущного, то и тут Бережной-старший не ошибся. Жалование Макара, как специалиста востребованной на рынке компании, было, по российским меркам, вполне приличное. Собственное жилье в Москве он, конечно, позволить себе не мог, но снимал вполне комфортную квартиру на Волгоградском проспекте.

Вобщем, жизнь его прочитывалась наперед, и угадывалось в ней плавное движение к успеху и достатку без резких толчков и колебаний…

Звонок раздался несколько месяцев назад.

3

Беспокоил некий мистер Донахью Брэд из Колумбийского института иммунологии и генной терапии, штат Южная Каролина. Да какой некий! Светило науки всемирно известный. Макар аж напрягся весь, как охотничий пес.

Довольно глухим, бесцветным голосом Брэд расхвалил мистера Бережного в пух и прах. Мол, опубликованные им работы по своей глубине выгодно отличаются от многих прочих. Особо американец отметил материал в журнале «Actual genetic problems».

Макар сносно владел английским, и разговор сам собой перетек в научный коллоквиум.

В конце концов, мистер Брэд спохватился, «ах да, кстати!», и рассказал-таки, зачем же он, собственно, звонил. Институт их открывает новый исследовательский центр во Флориде, недалеко от Майами. Ему поручено возглавить его и набрать штат квалифицированных сотрудников, одним из коих он и считает уважаемого мистера Бережного…

Макар, конечно, еще в начале разговора заподозрил, что просто так, от нечего делать, такой крутой мэн такому маленькому человечишке как он звонить не будет. Но, думал: может мелочь какая приятная… А тут!..

И сразу — бальзам на воспаленное честолюбие. Восторг на грани экстаза, аж мелко потрясывает. Авторитетнейший институт приглашает его на работу! Да еще сам Донахью Брэд звонит ему лично! Об этом Макар даже во сне не помышлял. По крайней мере, когда снилось не далекое будущее.

«— Сенкью вери мач, мистер Брэд!.. Э…это не шутка?.. О, да-да, извините. Но это все так неожиданно. Мне необходимо подумать, посоветоваться…

— О, конечно-конечно, подумайте… Относительно этической стороны вопроса можете не беспокоиться. Мы все уладим с вашим руководством.

— …Ну, что ж, тогда в целом скорее йес, чем ноу, мистер Брэд!»

Потом была еще серия переговоров — уже с ассистентами и менеджерами.

«…Для начала мы предлагаем вам двухгодичный контракт. Восемьдесят тысяч долларов в год. Сорри, но пока больше не можем. Однако, наши исследования имеют хорошие перспективы. При обоюдном желании мы продолжим работу. Разумеется, с повышенным жалованием…»

Грань возможной шутки закончилась, когда Макар получил официальное приглашение из США, рабочую визу в посольстве. На его имя был забронирован и оплачен билет до Майами.

Реакция коллег в лаборатории была неоднозначной. Кто-то поздравлял, кто-то завидовал, кто-то предостерегал. Но, в конце концов — не он первый, не он последний. Все понимали, что от таких заманчивых предложений сложно отказываться — сколько бы ни говорили о патриотизме и аморальности утечки мозгов. По крайней мере те, кого он считал своими друзьями, искренне пожелали ему удачи. С обязательным условием про них не забывать.

4

Океан падал навстречу.

Расстояние до его блестевшей в первых лучах солнца водной глади, которая в момент удара нальется бетонной твердостью, неумолимо таяло.

Пассажиры самолета погрузились в предсмертный шок. Кто-то орал, выл, звал на помощь, кто-то причитал, молился, кто-то кого-то успокаивал, некоторые просто впали в ступор.

Стюардесса из угла салона, плача, призывала всех к спокойствию. Строгая дама у иллюминатора, закрыв глаза, что-то шептала. Марина, переставшая кричать, не сводила полных ужаса глаз с Макара. Он стискивал ее руку и нервно повторял: «Все будет хорошо…»

Так оно и вышло.

В какой-то миг все бортовое оборудование проснулось, как будто и не засыпало, а наоборот, это людям все приснилось. Только падавший самолет подтверждал реальность приближавшейся катастрофы.

Запас высоты, слава богу, остался. Пилоты, честь им и хвала, невероятными усилиями сумели вывести крылатую махину, чуть не превратившуюся в коллективный гроб, из неуправляемого падения.

Набрав высоту и достигнув своего эшелона, лайнер снова лег на курс.

В салоне опять началось сумасшествие.

Все кричали, обнимались, плакали. Дичайший стресс все снимали, как умели.

Американцы, утерев слезы, взялись дружно аплодировать. Стюардессу захлопали как звезду мюзикла.

Русский мужик, который всех успокаивал, сразу попросил выпить. У его идеи оказалось много последователей. И было понятно отчего.

Несколько минут назад нежданно-негаданная смерть схватила каждого за руку и потащила в небытие. Без всякого объяснения причин. Нет, люди конечно знают, что смертны, и согласны, что когда-нибудь… Но вот прямо сейчас? Как понять? Да вы что! Почему я??

В ответ: «Полминуты на сборы…»

И тут все, даже самые твердолобые боссы и профессиональные потребители благ (причем, они — в первую очередь), осознают, что не хозяева они в этом мире, а попрошайки у судьбы, нарезающей каждому жизни по своим каким-то соображениям. И будь ты здесь хоть Пуп Земли, а там свою пайку получаешь на общих основаниях.

И вот, смерть поиграла и отпустила.

Это как заново родиться.

Но вдруг кто-то обратил внимание на пожилую женщину, которая плакала вовсе не от радости. Она молча захлебывалась горем. Супруг ее, Фрэнк, был мертв. Его сердце не стало дожидаться, когда снова заработает кардиостимулятор.

Остаток пути в салоне висело молчание. Пассажиры если и разговаривали, то негромко и без недавних бурных восклицаний.

Макар расслышал разговор двух молодых людей позади.

Один спросил другого:

— Ты слышал, что этот старик сказал перед смертью?

— Про Бермуды что-то… Подожди, ты имеешь ввиду… Бермудский треугольник?

— Ну! Мы как раз где-то в нем находимся. А от чего с бухты-барахты вся техника отказала? Какое объяснение?

Собеседник молчал. А первый продолжил:

— Я читал, здесь какие-то силовые потоки Земли наружу выходят… А самолетов здесь уже уйма пропало. Наверно, вот так же…

— Слушайте вы, закройте рты! — повернулась назад строгая дама, соседка Макара. — Раскудахтались!

Парни замолкли.

«Боинг» летел вперед, а Макар думал: хорошо, что Майами — на самом побережье, а не дальше, а то посадили бы в первом же аэропорте, и добирайся потом с пересадкой…

В международном аэропорте Майами этот борт ждали.

На летном поле выстроились машины медицинской помощи, пожарные, полицейские, кучковались люди в форме и в штатском.

Макар с Мариной спустились по трапу вместе.

В штате Флорида было утро, по местному времени — восемь часов. Погода — благодать, градусов двадцать, не то, что в холодной апрельской Москве.

Отказавшись от медицинской помощи, подвергшись тщательному досмотру ручной клади и багажа, проверке документов со сверкой с базами данных и полным пристрастием, пройдя все прочие процедуры, новые знакомые с потоком пассажиров были наконец допущены на территорию Соединенных Штатов Америки.

Особого трепета неблагодарный Макар не испытал.

В зале аэропорта Марина увидела друзей и помахала им рукой.

— Ну что, будем прощаться, — сказала она Макару.

— Может, встретимся как-нибудь, — после некоторого замешательства предложил Бережной.