Помоги проекту - поделись книгой:
— Почему?
— Феннан, похоже, звонил на станцию еще в канун Рождества, тоже во время дежурства этой телефонистки. Звонил, чтобы пожелать всему тамошнему персоналу счастливого Рождества. Она, конечно, была польщена. Они поговорили о том, о сем. Девушка уверена, что вчера вечером тот же голос заказывал звонок на утро. По ее словам, это был «очень культурный джентльмен».
— Странно, где же тут логика? Предсмертное письмо он написал в 10.30. Что могло произойти между восемью вечера и половиной одиннадцатого?
Мендель положил на стол свой видавший виды портфель. Замка у портфеля не было. «Ну, почти что папка для нот», — подумал Смайли. Инспектор вынул из портфеля простую желтую папку и протянул ее Смайли.
— Здесь факсимиле письма. Суперинтендант просил передать копию в ваше распоряжение. Оригинал они отсылают в Форин Оффис, а еще одну копию — прямо Марлен Дитрих.
— Что за черт, она-то тут при чем?
— Простите, сэр. Мы так прозвали вашего советника, сэр. Душка-генерал из вашего департамента, сэр. Очень сожалею, сэр.
«Черт побери, — подумал Смайли, — не в бровь, а в глаз!» Он открыл папку и принялся изучать копию. Мендель продолжал говорить.
— Знаете ли, это первая предсмертная записка в моей практике, отпечатанная на машинке. Из всего того, что мне приходилось видеть на эту тему, она поражает еще и указанием времени, когда она была написана. А вот подпись, похоже, подлинная. Я проверил, сличил в участке с подписью на каком-то заявлении Феннана. Подлинная, точно, тут уж ничего не попишешь.
Смайли продолжал свое исследование. Письмо было, скорее всего, отпечатано на портативной машинке. Как и анонимный донос — тот тоже был отстукан на портативной. Подпись Феннана была аккуратна и разборчива. Сверху письма был отпечатан адрес, дата отправления и время: 10.30 P.M.[6] Ниже шел текст.
Смайли прочел письмо несколько раз, от сосредоточенности и усердия его губы вытянулись вперед куриной гузкой, брови от удивления высоко задрались. До него не сразу дошел вопрос Менделя.
— А как вам удалось выйти на него?
— На кого, на него?
— Ну, на этот телефонный звонок поутру?
— Ах, вот вы о чем. Я поднял трубку. Думал, что звонят мне. Оказалось, нет, не мне — это был обычный звонок — побудка. Но я-то в тот момент еще не сообразил, что к чему. Решил, что звонили ей. Спустился вниз и все ей рассказал.
— Вниз?
— Ну да, вниз. У них телефон в спальне, наверху, на всякий случай. Она, знаете, была когда-то инвалидом, прикована к постели… ну, они, видимо, и оставили телефон на старом месте — так, наверно. А вообще-то эта спальня не просто спальня, она же и своего рода кабинет: книги там, знаете, письменный стол, машинка, ну и так далее.
— Машинка?
— Машинка. Портативная. Скорее всего, на ней-то он письмо свое и отстучал. Знаете, когда я подошел к телефону и ответил, я почему-то вдруг совершенно забыл, что звонок не мог предназначаться миссис Феннан.
— Почему вы так считаете?
— Дело в том, что у нее хроническая бессонница. По крайней мере она мне так сказала. Даже пошутила по этому поводу: «Мое тело и душа должны работать слаженно и дружно двадцать часов в сутки. Я, наверно, и так уже зажилась на этом свете — прожила дольше многих». Больше того, она, видите ли, считает, что сон — это роскошь, которую она не может себе позволить. Ну, так зачем бы ей заказывать телефонный звонок со станции на 8.30 утра!
— Ну а зачем это делать ее мужу — вообще кому бы то ни было, зачем? Это ведь чуть ли не время ленча. Господи, помоги государственной службе!
— Да-а, знаете ли, это меня тоже озадачивает. Попробуем все же как-то объяснить это. Положим, что Форин Оффис начинает работу поздно, в десять утра. Но и в этом случае Феннану пришлось бы торопиться, даже если бы он встал задолго до восьми тридцати: надо ведь одеться, помыться, побриться, позавтракать, успеть вовремя на поезд. Нет, времени на все это маловато, не успеешь. Разве только жена звонила ему и просила заказать.
— А может, она — того, привирала насчет своей бессонницы? Женщины, знаете, все это любят: ну там недомогания, бессонница, мигрень и прочее. Чтобы мы верили в их бурный темперамент и прочую чепуху. Однако по большей части все это, как правило, одно сплошное надувательство и кокетство.
— Нет, Эльза не могла сделать этот заказ. Она вернулась домой в 10.45. Но даже если допустить, что она не помнит точно, когда пришла домой, то все одно — она никак не могла бы пройти к телефону, не заметив внизу тело мужа. Невозможно поверить в то, что, обнаружив труп мужа, жена поднялась в спальню и заказала себе побудку.
Некоторое время они молча прихлебывали свой кофе.
— Еще одна вещь, — сказал Мендель.
— Какая?
— Его жена вернулась из театра без четверти одиннадцать, так?
— Так она говорит.
— А в театр она ходила одна?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Бьюсь об заклад, что не одна. Уверен, что она была вынуждена сказать там кому-то всю правду и поэтому поставила время на предсмертной записке, чтобы обеспечить себе алиби.
Смайли представил себе Эльзу Феннан, ее гнев, ее покорность судьбе. Как-то вся эта версия не вязалась с ее характером. Нет, только не Эльза Феннан, нет.
— А где нашли труп? — спросил Смайли.
— Внизу, у лестницы.
— Внизу, у лестницы?
— Именно. Лежал, растянувшись на полу, поперек холла, а револьвер находился под ним.
— А записка? Где была записка?
— Лежала рядом на полу.
— Еще что-нибудь?
— Да. Чашка с какао в гостиной.
— Здорово! Феннан решил покончить жизнь самоубийством. Он звонит на станцию, просит, чтобы его разбудили утром в 8.30. Затем варит себе какао, оставляет его в гостиной, а сам поднимается наверх, печатает на машинке свое предсмертное письмо. Потом опять спускается вниз и простреливает себе висок, а чашка какао так и стоит невыпитая. Просто один к одному!
— Н-да, что точно, то точно. Кстати, не позвонить ли вам все-таки начальству?
Смайли глянул на Менделя с подозрением.
— Вот и конец такому прекрасному знакомству, — сказал он.
Направляясь к будке с телефоном, он услышал, как Мендель бормотал себе под нос: «Да-да, видимо, тебе всем так приходится говорить». Поэтому-то он улыбался, набирая номер Мэстона.
Мэстон желал видеть его немедленно.
Смайли вернулся назад, к столику. Мендель помешивал вторую порцию кофе с таким видом, словно это занятие требовало от него максимальной сосредоточенности. Впрочем, одновременно с этим он пережевывал большую булку с изюмом.
Смайли встал рядом.
— Мне надо возвращаться в Лондон.
— Вот, теперь кот возвращается к своим голубям. — Мендель резко повернул к подошедшему свое худое, носатое лицо. — Так ведь или нет? — Он говорил передней частью рта, набитого булкой, и, по всей видимости, ничуть этим не был смущен.
— Если Феннан был убит, ни одна сила на свете не сможет заставить газетчиков молчать, — произнес Смайли и добавил про себя: «Мне кажется, Мэстону это придется не по нраву. Он предпочел бы самоубийство».
— Но мы ведь не можем закрывать глаза на факты, не так ли?
Смайли молчал, нахмурясь. Он представил себе, как Мэстон будет отметать все его сомнения в верности первоначальной версии, как будет его высмеивать.
— Не знаю, — сказал он, — ох, не знаю.
«Надо возвращаться в Лондон, — думал Смайли, — в этот идеальный дом, к Мэстону, в крысиную возню с обвинениями во всех смертных грехах. Назад, в этот бумажный мир, где человеческая трагедия умещается на трех страничках машинописного текста в отчете».
Снова пошел дождь, на этот раз уже теплый, нескончаемый. Пока Смайли шел от кафе «У фонтана» к машине — путь не такой уж далекий, — успел вымокнуть до нитки. Он снял с себя пальто и положил его на заднее сиденье. Хорошо все-таки уехать из этого Уоллистона, пусть даже и в Лондон. Когда он свернул на главную магистраль, уголком глаза заметил худую фигуру Менделя, стоически вышагивавшего по тротуару, ведущему к вокзалу. Его мягкая фетровая шляпа потемнела от дождя и потеряла форму. Смайли и в голову не пришло предложить Менделю подбросить его до Лондона, и он почувствовал теперь себя неблагодарной свиньей. Мендель же без особых эмоций и лишних размышлений открыл заднюю дверцу и залез в машину.
— Повезло, — прокомментировал он, — ненавижу ездить в поезде. Вы на Кембридж Серкус? Значит, довезете до города и высадите где-нибудь у Вестминстера?
Они покатили, и Мендель вытащил на свет старую зеленую жестяную коробку с табаком и свернул себе сигарету. Он было направил ее в рот, но передумал и предложил Смайли, потом дал прикурить от какой-то невероятной зажигалки с пламенем аж в целую пару дюймов высотой.
— Что-то вы совсем расстроились, — заметил инспектор.
— Да, знаете ли, скис.
Наступило молчание. «Просто чертовщина какая-то, с этим типом никогда не знаешь, что и когда именно с тобой приключится», — пришло в голову Смайли.
Они проехали еще четыре или пять миль, когда Смайли остановил машину на обочине и повернул голову к Менделю.
— Вы ведь не станете возражать, если мы ненадолго вернемся в Уоллистон?
— Хорошая мысль. Я прокачусь, а вы ее расспросите.
Смайли развернул машину и медленно поехал по направлению к Уоллистону. На Мерридейл Лэйн он оставил Менделя ожидать в машине, а сам пошел к дому по знакомой уже дорожке, покрытой гравием.
Эльза открыла перед ним дверь и впустила в дом, в гостиную, не говоря ни слова. Одета она была по-прежнему, и Смайли почему-то подумалось: «Как, интересно, она провела время, прошедшее с той поры, когда он ушел утром? Бродила ли она по дому или, застыв, как изваяние, все время находилась в своей гостиной? А может быть, сидела в спальне наверху в кожаном кресле? Как она себя чувствует теперь в этом новом для нее качестве, в роли вдовы? Осознала ли она до конца свое положение или все еще находится в обычном, слегка взвинченном состоянии, которое неминуемо следует за тяжелой потерей? Наверное, смотрит в зеркало, пытаясь обнаружить признаки внешних перемен в своем облике, снять этот ужас, застывший внутри, зацепиться за что-нибудь и вызвать желание выплакаться».
Ни один из них не решился присесть — оба инстинктивно стремились избежать повторения сценария утренней встречи.
— Миссис Феннан, знаете, я должен спросить вас об одной вещи. Мне, право, очень неудобно снова вас тревожить, но уехать так и не спросив, я не могу.
— Вы, как я полагаю, насчет телефонного звонка, ну, того раннего утреннего звонка со станции?
— Да.
— Я так и подумала, что вы будете удивлены. Человек, мучимый бессонницей, заказывает звонок со станции, чтобы его разбудили. — Она старалась говорить уверенно и убедительно.
— Да, это и вправду может показаться странным. Скажите, а часто вы ходите в театр?
— Часто, раз в две недели. Видите ли, я член Уэйбридж Репертори Клаб[7]. Я стараюсь посещать все их постановки. Мне как члену клуба автоматически резервируется место на каждый первый вторник любой их премьеры. Это удобно — по вторникам муж всегда приходил с работы поздно. Да он бы со мной никогда и не пошел в клуб: он предпочитал исключительно классический театр.
— Но Брехт-то ему нравился. Он ведь восхищался, насколько мне известно, представлениями «Берлинер ансамбль», когда те гастролировали в Лондоне.
Она внимательно посмотрела на него и неожиданно улыбнулась — в первый раз за время их знакомства. Улыбка у нее, оказывается, была просто чарующей: лицо вдруг просветлело, как у ребенка.
Смайли представил себе Эльзу Феннан ребенком, голенастой живой девчонкой-сорванцом, вроде маленькой Фадетты Жорж Санд — наполовину женщиной, наполовину говорливой и постоянно пребывающей в плену своих фантазий и поэтому часто лживой девчонкой. Он представил ее в роли льстивого подростка, девчонки, отвоевывающей себе место под солнцем, охотно пускающей в ход кулаки и ногти, немцы зовут таких «бакфиш». Представил ее и голодной, больной узницей концлагеря, готовой в борьбе за существование на любое унижение, даже на подлость. Удивительно было видеть в этой ее улыбке одновременно и детскую непосредственность, былую невинность и испытанное оружие бывалой женщины.
— Боюсь, что объяснение этому звонку покажется вам глупым, — сказала она. — У меня очень плохая, ну просто из рук вон, память. Могу выйти за покупками и — будьте любезны — забыла, что собиралась купить; договорилась по телефону о встрече с кем-то и сразу же забыла об этом, как только положила трубку. Как-то пригласила к нам гостей на уик-энд, и, представьте себе ситуацию: они приезжают, а нас нет дома. Поэтому я иногда заказываю на станции такие звонки — они напоминают мне, что я обязана что-то сделать. Это вроде тех узелков «на память», что люди завязывают на носовом платке, но ведь узелок не может вам позвонить, правда?
Смайли глядел на нее недоверчиво. Горло почему-то пересохло, и ему пришлось сглотнуть, перед тем как начать говорить.
— Ну, и для чего же предназначался этот конкретный звонок, миссис Феннан?
В ответ новая чарующая улыбка. — Вы знаете, я забыла для чего.
5. Мэстон и пламя свечей
Смайли опять сидел за рулем, направляясь в сторону Лондона. Он не слишком поспешал, а о присутствии в машине Менделя и вовсе забыл.
Было время, когда сам процесс управления машиной казался ему лучшим отдыхом, расслаблением после нервных встрясок. С каким удовольствием он погружался в нереальность долгого одинокого путешествия по бесконечным дорогам. Усталость от многочасового пути постепенно заглушала боль в усталой голове, мрачные мысли и заботы отступали и забывались. Похоже, его мозг уже далеко не так охотно подчиняется волевым усилиям. Это уже, пожалуй, звоночек оттуда. Конечно, это еще не так скоро, пока же ему требовалась некоторая гимнастика для головы. Ну, например, попытаться мысленно пройти пешком через весь Берн, от мюнстерского аббатства до университета, и воспроизвести в памяти все магазины и здания, встретившиеся на пути. Но, вопреки усилиям, призраки настоящего прорывались в его сознания и прогоняли прочь его видения.
Украла у него эту отдушину, островок умиротворения и покоя, его беспечная Энн. Сиюминутные желания, прихоти и капризы — она отдавалась им, не задумываясь, неудержимо увлекая и его в настоящее, вдребезги разбив его привычку к миражам. А потом она ушла, и ничего не осталось, кроме скуки и прозы обыденной жизни.
Как ни размышлял Смайли, но поверить в то, что Эльза Феннан убила своего мужа, он не мог. Инстинкт, которым она руководствовалась в жизни, был инстинктом защиты, сбережения сокровищ ее души. Она строила вокруг себя стены, которые должны были предохранять от нападения невидимого врага. Агрессивности в ней не было совершенно — только воля, но воля самосохранения.
«Разумеется, трудно поручиться наверняка. Да и кто это мог бы сделать? Как там у Гессе? «Как странно бродить в тумане, когда каждый одинок. И дерево не знает своего соседа. Каждый сам по себе, каждый сам за себя». Ничего-то мы друг о друге не знаем, — размышлял про себя Смайли, — ничегошеньки. Можно быть с человеком бок о бок, жить душа в душу, но узнать самое сокровенное, узнать странные мысли и видения, что посещают его ночью, увы, не дано никому. Скажите на милость, возможно ли вообще понять мотивы поступков Эльзы Феннан? Мне кажется, что я понимаю ее страдание, ее испуганную ложь, но что же я о ней знаю? Да ничего. Ничего».
Мендель оторвал его от этих мыслей, показав на дорожный знак.
— …вот здесь я и живу. Мичэм. Знаете ли, не такое уж плохое местечко. Устал я от холостяцких квартирок и купил здесь приличное маленькое убежище. Что, собственно, нужно еще пенсионеру, человеку на отдыхе?
— Пенсионеру? Бросьте шутить, вряд ли это так уж близко.
— Да нет, три дня осталось. Потому-то я и взялся за это дело: все ясно, никаких тебе осложнений и непредвиденных обстоятельств. Дайте эту работенку старому Менделю, и он сделает ее так, что вы будете довольны.
— Ну да, к понедельнику, думается, мы оба будем без работы.
Он подвез Менделя до Скотланд-Ярда и поехал к Кембридж Серкус.
Поделиться книгой: