Помоги проекту - поделись книгой:
- Я…я продам те зелья, которые у меня есть, - говорит он тихо-тихо.
- И этого хватит? - Амелии больно, так больно, словно кто-то вырезает сердце из груди.
- Нет, но я покрою хотя бы то, что должен тем людям.
Амелия не спрашивает, почему в первую очередь он отдаст долги. Она понимает, что те не будут ждать.
- А как же Вы намерены уплатить штраф?
- Ваша честь, поверьте, я заплачу, - глаза умоляют поверить и дать шанс. И Амелия верит.
После заседания, на вопросительный взгляд секретаря, Амелия отвечает:
- Не звери же мы, в самом деле. Мы не только караем, но и милуем.
Секретать только скептически смотрит и качает головой.
Весь оставшийся день Амелия думает, как Энгл ухитрится продать зелья из-под полы. Ведь магазин-то закрыли.
Через месяц Амелия с утра не может попасть на работу - здание оцеплено аврорами. Лишь через час им объявляют, что произошло. Убита одна из судей Визенгамота. Некто Роджер Энгл прошел утром в здание, подкараулил судью, когда она шла в дамскую комнату, и выпустил в нее Аваду. Амелия не может в это поверить.
Вечером она сидит в кабинете лучшего друга, а по совместительству старшего аврора Руфуса Скримджера, и не скрывает слез. Здесь и досада на себя, и злость, и недоумение, и разочарование…
- Ты тут совершенно ни при чем, - успокаивающе говорит Руфус. - И ты не виновата, что захотела тогда смягчить этому малому приговор. Просто он ведь снова попался, знаешь. Его взяли за торговлю зельями без разрешения, естественно, приволокли в Визенгамот, а там эта судья, - Руфус морщится, как от зубной боли. - Молодая еще, неопытная, но горячая. Про нее говорили, что все с рывка делает, все с тычка. Мои ребята выяснили, что Энгл говорил ей, будто те, кому он должен, сказали, что убьют его мать и сестру, если он не вернет деньги. А тут его взяли. Он судью просил, просил, а все без толку. Накрутила ему штраф, а за ним тот, твой, еще числится, ну и конфисковала все, что у него было. А те люди ему срок дали два дня на возврат долга. Энгл, как выяснилось, судью после работы караулил, умолял, а она отмахнулась. А ему, видимо, действительно терять уже нечего было. Он утром пришел в суд пораньше, дождался ее и… Да ты дальше сама все знаешь, - вздыхает Руфус.
- И что теперь с ним будет? С Энглом? - спрашивает Амелия, глядя другу в глаза.
- Ничего. Будут судить за убийство, - отвечает Руфус.
Амелия откидывается на спинку стула и думает о том, что завтра же сложит с себя судейские полномочия. Это явно не ее должность.
* * *
«Несказанное мной»
Руфус держит в руках самый обычный конверт из плотной белой бумаги. На конверте знакомым каллиграфическим почерком выведено: «Министру Магии Руфусу Скримджеру». Меньше всего ему хотелось бы быть для Амелии Министром Магии. За годы, прошедшие с момента их знакомства, он привык быть для нее другом, защитником, советчиком, хотя в последнем качестве она все-таки преуспела больше него, потому что за половину верно принятых им решений была ответственна именно Амелия. А теперь она написала: «Министру Магии», словно для того, чтобы Руфус не ошибся, что письмо адресовано именно ему.
Он вскрывает конверт и готовится читать, но все письмо состоит лишь из одной строчки. Руфус пробегает эту единственную строчку глазами десятки раз, и не может понять, как из всего, что могла, Амелия решила написать именно это. А потом он тяжело опускается в кресло и не может унять дрожь в руках. И в пустоту кабинета говорит то, что должен был сказать своей девочке еще давно, когда не было этих лет, которые подарили серебряные нити его волосам, не было двух войн, опасности и отчаяния, а были только теплые карие глаза и вся жизнь впереди. Говорит то, что должен был сказать, хотя Амелия заслуживала гораздо больше, чем эти простые слова, которые он так и не решился произнести, потому что в какой-то момент счел, что так будет лучше для них обоих. Ведь работа аврора - это ежечасный риск, и Руфус просто не имел права обрекать Амелию на то, чтобы каждый раз она гадала, вернется ли муж домой, поэтому сказал себе, что она никогда не узнает, насколько дорога ему. Он решил за двоих, не спрашивая Амелию, и теперь вынужден сидеть в своем кабинете в одиночестве, зная, что больше никогда не зацокают по коридору знакомые каблучки, которые он узнал бы из миллиона звуков, потому что так ходила только она.
И больше никогда не будет спокойных уютных вечеров перед камином, когда они разговаривали обо всем на свете, и в такие минуты Руфусу казалось, будто у него почти есть семья, и лишь после того, как Амелии не стало, он начал задумываться о том, что, может быть, подобные мысли посещали и ее. Никогда больше не накроет она его руку своей маленькой ладонью, успокаивая, даря уверенность и силы, лаская, снимая усталость. И никогда больше не подумается Руфусу в такие минуты, что на земле есть счастье и есть человек, который идеально, совершенно подходит ему, с которым он мог бы, если понадобится, провести остаток жизни где-нибудь в полной изоляции, и никогда Амелия не надоест ему.
И Руфус понимает, что больше никогда не будет ни дружеского совета, ни участия, ни одергивания, если он начнет завираться. Он помнит, как внимательно, пытливо смотрела на него Амелия, когда он посвящал ее во что-то важное, и как думал при этом, что ей не нужна легиллименция, чтобы прочесть его мысли. Амелия всегда знала, что с ним происходит, и видела те глубины, в которые сам Руфус предпочитал не заглядывать. И теперь ему остается сказать в пустоту самые важные, искренние и правильные слова в жизни, сказать человеку, который, как надеется Руфус, слышит его. Он говорит: «Я люблю тебя».
Он мог бы сказать ей это, когда танцевал с Амелией в Хогвартсе на выпускном балу, потому что уже тогда это было правдой. Он мог бы сказать ей это, когда валялся на больничной койке после очередного ранения и не знал, сможет ли встать, или когда отправлялся на очередной аврорский рейд и не знал, суждено ли ему вернуться, чтобы еще раз увидеть ее. Он мог бы сказать ей эти простые слова тысячу раз в жизни, но почему-то нашел в себе силы сделать это лишь после ее смерти, когда уже ничего не вернуть, и даже если она и слышит его, то теперь Амелии это безразлично. Скорее, он говорит это самому себе, а не ей. Он думал, что впереди у них еще много времени, а теперь понимает, что опоздал навсегда.
«Я люблю тебя». Знала ли она? Наверное, знала, и ждала, чтобы услышать это от него. Не дождалась. И все-таки, очевидно, что-то предчувствуя, написала письмо, которое Руфус нашел в ящике ее рабочего стола. Его девочка всегда была намного умнее его, она все правильно сделала. На листе пергамента до боли знакомым почерком написано: «Руфус, будь счастлив. И пожалуйста, постарайся выжить». Он постарается. Постарается ради той, которая в его памяти навсегда останется девочкой с теплыми карими глазами, такой, какой он повстречал ее. И если она хочет, чтобы он выжил, то так и будет. И пусть Амелия никогда больше не сможет ему ответить, он, Руфус Скримджер, всегда будет помнить эти последние строки. И он больше не побоится сказать Амелии: «Люблю», теперь он может говорить это сколько угодно. А еще он обязательно выживет, и выиграет эту войну, и отомстит за гибель своей девочки, и постарается быть счастливым, насколько это вообще возможно без нее. Потому что, наверное, этого хотела Амелия Боунс.
* * *
«Если бы...»
Уже лежа в Мунго, после того, как она обрела способность вновь связанно думать и рассуждать, Гермиона смогла, наконец, вспомнить, как все было на самом деле, а не так, как в мучивших ее кошмарах, которые, впрочем, недалеко ушли от действительности.
Никто из них, ни она, ни Рон, ни миссис Уизли, за все пять лет мирной жизни не могли представить, что то, что со стороны казалось им тишиной и спокойствием, на самом деле лишь затишье перед бурей, когда под ровной водной гладью скапливается, собирается разрушительная сила и в последний момент прорывается наружу, стремительно и неожиданно, и обрушивается неимоверной мощью на все вокруг. И уж тем более никто не мог и подумать, что человек, которого они, казалось, знали, как облупленного и не ждали от него ничего из того, что не могли бы предугадать, вдруг покажет им другую часть себя, ту сущность, существование которой повергло в шок.
И теперь Гермиона думала о том, что они могли бы заметить это гораздо раньше. Если бы Рон с Биллом больше интересовались братом, забегали бы к нему, а не отговаривались тем, что у самих работа и семья, да и у Джорджа бизнес, из-за которого он вынужден работать за двоих, выполняя обязанности Фреда, и ему самому не до гостей и разговоров.
Если бы Чарли не уехал так спешно обратно в Румынию и за пять лет сделал что-то большее, чем ежемесячное письмо родителям, превратившееся уже в обязанность, нежели в желание искренне рассказать о своих делах.
Если бы Джинни хоть иногда уделяла каплю своего внимания кому-то, кроме Гарри и его потребностей. И если бы Молли пригляделась, что происходит с ее сыном, потерявшим брата-близнеца, который был для него намного большим, нежели брат. Для Джорджа Фред был двойником, отражением, второй половинкой, без которой он перестал быть единым целым и навсегда остался инвалидом, потеряв нечто большее, чем руку или ногу. Он потерял часть самого себя. Лучшую часть. Осталась лишь злость, трансформировавшаяся из горечи; обида на то, что судьба обошлась так несправедливо именно с ним, а не с кем-то другим; желание отомстить, и уже неважно кому, просто за то, что этот кто-то имеет чудесную способность искренне радоваться каждому дню, любой мелочи, а он, Джордж, потерял эту способность навсегда, хоть и помнит до сих пор, как это было.
Если бы Анджелина, сразу после войны выскочившая замуж за Джорджа, хотя Гермиона всегда была уверена, что той нравился Фред, а Джорджа она просто сочла подходящим суррогатом, проявила бы больше интереса не к бизнесу мужа, а к тому, чем занята на самом деле его голова…
И, конечно, если бы она, Гермиона Уизли, в девичестве Грейнджер, всегда считавшая себя такой умной и проницательной, проявила бы к семье деверя больше интереса, то непременно бы увидела зарождающееся тихое безумие в глазах Джорджа, возникшее еще в первый год после смерти Фреда. Именно тогда дикий зверь начал овладевать разумом, охватывать, оплетать изнутри и прокладывать путь наружу. Сейчас, на больничной койке, это становилось ясным и понятным, все мелкие штришки складывались в единую картинку, как паззл. Сейчас, но тогда на это никто не обратил внимания. Возможно потому, что никому просто не было до этого дела. Вплоть до того дня, когда две недели назад Джордж Уизли устроил бойню в собственном доме…
… Рано утром камин полыхнул зеленым и Гермиона, еще не успев подойти, услышала истерический крик Анджелины:
- Рон! Рон, Гермиона! Вы дома? Пожалуйста, помогите!
Много позже, прокручивая этот момент в памяти, Гермиона всякий раз отмечала, что если бы Рон не настроил каминную сеть так, что можно было только разговаривать, а для перемещений посторонних в хозяйский дом каждый раз надо было специально открывать доступ, то все могло сложиться иначе. Потому что Гермиона сразу почувствовала, что случилось что-то ужасное, непоправимое, и просто не успела открыть доступ. Анджелина смогла позвать на помощь, очевидно, надеясь на Рона, работавшего в Аврорате, но не увидела спешащую Гермиону - кто-то оттащил ее от камина. Позже Рон много раз жалел о своих словах, что блокировка каминной сети с внешней стороны - лишняя предосторожность от присутствия в доме нежелательных лиц. Если бы не блок, Анджелина бы потратила несколько драгоценных секунд, которые у нее были, на то, чтобы спастись. Вместо этого она провела их, ожидая помощи.
Первым делом Гермиона попыталась связаться с деверем по камину, но камин в их доме оказался заблокирован. К тому моменту, когда она связалась с Гарри и Роном, руки дрожали, как у закоренелого алкоголика. Последнее, что услышала Гермиона:
- Оставайся дома и ни в коем случае не пытайся отправиться к Джорджу!
После этого она аппарировала.
У дома Джорджа царила тишина. Шторы задернуты, изнутри не доносится ни звука, свет не горит. Незнающему человеку может показаться, что в доме никого нет. Гермиона боялась, что в доме уже действительно никого нет, и отнюдь не по причине отпуска хозяев. Она позвонила в дверь и вздрогнула, услышав, как неожиданно громко прокатился по всему дому звук. Тишина. Минута, две… «Где же Рон с Гарри?» - подумала Гермиона прежде, чем дверь отворилась.
Палочка в руке, главное, зажать покрепче и не потерять бдительность. И не бояться. Чтобы там не случилось, Анджелине, несомненно, приходится хуже. В прихожей никого. Значит, дверь открыли заклинанием. Это плохо. Теперь она не знает, кто есть в доме и чего ожидать. Тихо так, словно здесь никто давно не живет. И самое ужасное - не видно маленького Фреда, сына Джорджа, названного в честь своего самого лучшего дяди на свете. Больше всего Джордж любил рассказывать мальчику, каким молодцом был дядя Фред и что он, маленький Фредди, должен вырасти достойным своего дяди, который умер на поле битвы и в честь которого малыш получил имя.
Что случилось? К ним в дом проник кто-то? Или произошло что-то похуже?
Ковер у камина сбит комом. Тяжелый, добротный ковер, и чтобы так сбить его, надо приложить немало усилий. Такое впечатление, что здесь была борьба, и кто-то отчаянно отбивался, пока его тащили от камина… к лестнице. На деревянных ступеньках темнеют пятна, не нужно нагибаться и всматриваться, чтобы понять, что это такое. На балясинах ссадины, как будто о них ударили чем-то тяжелым. Когда в полной тишине Гермиона поднимается на второй этаж, то сердце пропускает удар. На верхней площадке лежит палочка Анджелины.
Когда Гермиона заворачивает за угол, то успевает увидеть и саму женщину, лежащую посреди коридора. Она не успевает понять, что за алая лужа вытекает из-под затылка Анджелины, она не успевает осознать вообще ничего, мозг отказывается принимать увиденное, а потом прямо перед Гермионой появляется человек, бывший когда-то Джорджем, но сейчас в нем нет ничего от Джорджа, в нем вообще нет ничего человеческого. И ни капли разума или жалости нет ни в дьявольском оскале, ни в горящих безумных глазах, есть только нечеловеческий вопль: «Ненавижу вас всех» и рука с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, сжимающая палочку. И Гермиона не успевает ничего сделать, Джордж оказывается быстрее, и, прежде чем провалиться в темноту, она думает: «А Рон так и не успел».
Когда Гермиона открывает глаза, то чувствует дурноту, боль во всем теле, а перед глазами маячит тревожное лицо мужа. Она в Мунго. Живая. Гермионе хочется заплакать от облегчения, но слез почему-то нет.
Слезы пришли потом. И осознания всего того ужаса, что произошел с их семьей. Ведь Уизли всегда гордились своими детьми, и Гермиона пытается понять, в какой момент идеальная дружная семья дала трещину, которая постепенно разрасталась, превращаясь в пропасть. После гибели Фреда? Или когда все разъехались и обзавелись собственными семьями? А может, никогда и не было этой семейной целостности, а была иллюзия, мираж, к которому все привыкли и в который хотели верить? И все это было напускное, а настоящее - это лежащая в коридоре второго этажа окровавленная Анджелина, которая так и не дождалась помощи.
Потом приходит Гарри и пытается рассказать, как все произошло. Просто ранним солнечным утром Джордж сказал, что жена ему надоела, что она портит его жизнь, портит все вокруг себя и ему жизненно необходимо от нее избавиться, потому что он не может нормально жить с Анджелиной. А еще она портит его сына, который должен быть похож на своего дядю, а она вместо этого морочит ему голову. А потом Джордж сказал, что ненавидит ее, ненавидит вообще всех, потому что все вокруг давно сгнили, но он это исправит. А начнет с Анджелины. Он хотел как следует проучить ее, поэтому раскроил жене голову, когда та попыталась сбежать и позвать на помощь. Он бы занялся и Гермионой, если бы не Гарри с отрядом авроров.
Сил хватает на один-единственный вопрос:
- А где Фред?
Маленький Фред спрятался в шкафу. Он еще слишком маленький - три с половиной года - и не понимает, что не надо прятаться в шкафу, потому что обезумевший папа обязательно тебя там найдет. Он слишком мал для того, чтобы бежать на улицу. Но в этот раз мальчику повезло - отец просто не успел добраться до шкафа, где сидел, сжавшись и подтянув колени к груди, крохотный испуганный комочек, и всматривался в щель между дверцами.
А Гарри говорит и говорит, и его слова сливаются в поток:
- Джордж не успел ничего с собой сделать... Колдомедики сказали после обследования, что такое бывает у близнецов. Их с Фредом магия была особым образом связана между собой, как нити кокона. Смерть одного не могла пройти бесследно для другого. Магическое поле Джорджа стало неполноценным, изломанным, и это не могло не отразиться на характере…и на психике. С этим нельзя было ничего сделать, но если бы мы заметили раньше, то могли бы как-то контролировать и сдерживать процессы…Конечно, об Азкабане не может быть и речи. Джордж абсолютно нестабилен. Сейчас он в закрытом отделении, наверное, это надолго. Колдомедик сказал, что все слишком запущено. И, скорее всего, необратимо.
Если бы… И Гермиона лежит на больничной койке и думает: «Если бы…»
* * *
«Ненависть»
Когда Джеймс Сириус стучится в дверь, он уже точно знает, кто откроет ему. Он знает, но хочет получить подтверждение своих умозаключений лично от нее. Год назад, в такое же теплое, пасмурное лето, он гостил у Дастина, маглорожденного одноклассника, и увидел пожилую и совершенно седую, в морщинах, женщину, попавшуюся им как-то по дороге. Дастин кивнул ей: «Добрый день, мисс Кимберли». А потом сказал, повернувшись к Джеймсу: «Это наша знакомая, она живет на соседней улице. И она сквиб, кстати» - и многозначительно кивнул. Джеймс запомнил. Он никогда ничего не забывал.
Он не так часто встречал в своей жизни сквибов, поэтому женщина, выглядевшая явно старше, чем была на самом деле, слегка заинтересовала его. Не настолько, чтобы расспрашивать приятеля, но достаточно, чтобы немного присмотреться к ней. И увиденное не понравилось Джеймсу. Человеку, который всегда и везде привык быть душой компании, находиться в центре внимания и быть негласным лидером в школе, было странно и непонятно видеть затравленный, вечно настороженный взгляд, отстраненность и некую диковатость, когда кто-то заговаривал с мисс Кимберли, даже если это были люди, жившие по соседству. Почему-то Джеймс подумал о существе, запертом в крохотном пространстве с кучей смертельных ловушек, и эта мысль посещала его каждый раз, когда он видел, как женщина идет по улице, опустив взгляд, торопливо, словно хочет поскорее скрыться, но, в то же время, стараясь не показывать этой торопливости. И пусть другие этого не замечали, но Джеймс был наблюдателен, когда хотел. Было в этой мисс Кимберли что-то неправильное, то, что в глазах мальчика выделяло ее из когорты старых дев. Это было непонятно, а Джеймс не любил то, чего не мог понять.
В конце каникул, перед самым отъездом, он спросил о странной женщине у матери Дастина, и услышал в ответ, что мисс Кимберли переехала сюда уже очень давно, шестнадцать лет назад («Через шесть лет после Победы», - много позже подумает Джеймс), и это очень тихая, одинокая женщина, плохо видящая и из-за этого редко выходящая на улицу, сквиб, не горящая желанием общаться с соседями. А соседи все понимают, нелегко жить с осознанием собственной неполноценности, поэтому и не навязываются ей. В их тихом местечке ничего не изменилось после того, как здесь поселилась мисс Кимберли.
Но что-то неуловимо изменилось в самом Джеймсе, потому что, когда он уже приехал в Хогвартс и окунулся в насыщенные школьные будни, нет-нет, да вспоминалась ему женщина-сквиб, и иногда он выкидывал ее из головы на недели, но затем она неизменно возвращалась в его мысли. Все случилось после пасхальных каникул, когда все пятые курсы дружно сели готовиться к СОВ. Джеймс не отличался особым прилежанием и обычно откладывал подготовку до последнего, но дома отец ясно дал ему понять, что ждет от сына хороших оценок. Родители в последнее время вообще слишком многого требовали, не желая понимать, что Джеймсу иной раз приходится туго, да и вообще нет никакого удовольствия в том, что с пеленок он вынужден «соответствовать» статусу отца. Это неимоверно раздражало, и хотелось жить, как все остальные, как Дастин, над которым не висит извечная тень отца-героя, и который не требует от сына Мерлин знает что. Впрочем, преимуществ в их социальном положении тоже было достаточно, поэтому злость Джеймса, как правило, довольно быстро сходила на нет, просто приступы с каждым годом становились все чаще, по мере его взросления и понимания действительности.
И когда одним пятничным вечером Джеймс сидел с однокурсниками в библиотеке, которая была отнюдь не самым любимым его местом в Хогвартсе, среди дополнительной литературы по Истории магии его внимание привлекла тоненькая брошюра. Если бы не это крохотное обстоятельство, Джеймс так никогда бы и не узнал, откуда растут ноги у странностей мисс Кимберли.
Первый срыв у него случился сразу после сдачи СОВ - на протяжении всех экзаменов мать почти каждый день присылала сову с письмом, и Джеймс готов был взорваться от издевательства, которое родители называли «заботой». В те напряженные дни ему меньше всего хотелось отвечать на вопросы родителей. Ему неприятна была мать, которая повадилась писать ему письма три раза в неделю с первого курса и не реагировала в дальнейшем на объяснения, что он, Джеймс, уже не маленький и неудобно ему перед одноклассниками от такой навязчивости. Но мать только обижалась и недоумевала, а сыну не нужна была такая забота. Его раздражал отец, который и не скрывал того, что в свое время сдал экзамены весьма и весьма средне, однако по каким-то причинам считал, что сын должен быть лучше, должен хорошо учиться, поэтому спрашивал с сыновей по полной. Альбус преуспел лучше в науке не разочаровывать отца.
Второй раз Джеймс сорвался перед тем, как отправиться на оставшиеся дни каникул к Дастину, потому что накануне пришли результаты СОВ. Отец назвал их «неудовлетворительными» и привел в пример Альбуса, который все ежегодные экзамены сдал на «отлично». Джеймс сорвался после того, как родители не пожелали понять, что СОВ и обычные годовые экзамены - совершенно разные вещи, а ему уже шестнадцать и хватит его отчитывать, да еще тыкать носом в успехи младшего брата, который, кажется, еще в утробе матери начал корпеть над книгами. Тогда все чувства впервые четко сформировались в одно слово: «Ненавижу». Джеймс не испугался и почти не удивился.
Через день после приезда рано утром, пока Дастин еще спит, он незаметно выскальзывает из дома. И спустя десять минут стучит в дверь мисс Кимберли. Но про себя он давно называет ее настоящим именем. Он уже привык. В кармане лежит свернутая трубочкой брошюра, заботливо прихваченная из Хогвартса.
Она открывает на удивление быстро, словно ждала его. В глазах плещется страх и недоверие, плохо прикрытые спокойствием. Джеймс улыбается - трудно сдерживать триумф - и, наклонившись к женщине, шепчет ей на ухо два слова. Нужно совсем немного, чтобы показать свою силу и власть. Минимальные затраты, но изумительный эффект. Конечно, она поражена. Она отрицает, делает вид, что он, Джеймс, сумасшедший, и пытается закрыть дверь. Но даже это не омрачает сладость победы. Поттеру кажется, что как в детстве, в его руках сейчас бабочка, с уже оторванными крыльями, но еще живая и чувствующая, и она в полной его власти, и весь мир для нее сейчас сосредоточен в мальчишеской ладони, которая может подарить жизнь, может миловать, а может просто крепче сжать пальцы. Джеймс уже успел забыть, как это приятно. Стоящая перед ним женщина, зная, кто он такой, все равно грозится вызвать авроров. Джеймсу смешно - он уверен , что она никогда не посмеет сделать это.
Когда она, наконец, впускает его в дом (Джеймс решил дать ей напоследок поиграть в хозяйку положения), он входит туда, как на свою территорию. Обстановка скудная, почти бедная, и сама женщина выглядит так же, как вся ее ветхая, пыльная мебель, и вызывает такое же отвращение. Нет ни жалости, ни сочувствия, даже интерес не к ней, а к тому, что она скрывает, к ее знаниям. Остается надеяться, что она действительно в своем уме. Но первое, что стоит выяснить, где ее волшебная палочка. Историю про сквиба пусть слушают безмозглые соседи. Палочка должна быть в доме.
Джеймсу требуется полчаса, после которых он чувствует себя как выжатый лимон, и за которые клянется спросить со старухи сполна, чтобы объяснить проклятой бабе, что она может забыть о том, чтобы как-то рыпаться. Он сын главы Аврората, а еще мать его однокурсника прекрасно знает, куда пошел мистер Поттер, и если он, к примеру, не вернется, то искать придут в первую очередь к мисс Кимберли. А еще, если старуха будет плохо себя вести и хамить, может пойти прямиком к отцу и сказать, что обнаружил, где скрывается та, которая значится как «пропавшая без вести» и «военная преступница». Но если она будет послушной, то они с пользой проведут время, а потом Джеймс просто уйдет, а она сможет жить, как раньше. И не надо кидаться за волшебной палочкой - он прекрасно знает, что она сознательно многие годы не использует магию, притворяясь сквибом, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Но теперь все знают, что здесь отдыхает Джеймс Сириус Поттер, поэтому не будет ничего подозрительного во всплесках магии.
И он приходит к ней каждый день и приносит ее собственную палочку, которую забрал с собой в первый же день, и заставляет женщину показывать то, чего никогда не найдешь даже в Запретной секции и то, что никогда не покажет отец. И она делает все, что он приказывает, и это так сладко, так трепетно и приятно, что Джеймс не может сдерживаться, и однажды вечером Дастин спрашивает: «Что ты делаешь каждый день у старой перечницы?». «Она совсем плохо видит, и слезно просила меня читать ей газеты. Видимо, я ей понравился», - усмехается Джеймс, а в груди его поселяется неприязнь к излишне любопытному приятелю.
Когда Джеймс понимает, что женщина больше ничего не может ему дать, и он с самого начала преувеличил ее способности, он бьет ее наотмашь. Столько труда и нервов, и это все, что она может? Ее глаза сухие, и это заводит еще больше. Джеймс бьет второй раз, и на этот раз на сухом, сморщенном, желтоватом лице проступают яркие краски - из губы сочится алая кровь. Это настолько неестественно смотрится на тусклом лице, что Джеймс отворачивается, а в душе смешивается раздражение пополам с брезгливостью. Эта женщина ему противна. Она старая. И она никчемная.
Он выходит из дома, в кармане лежат две палочки. Еще позавчера он действительно намеревался вернуть старухе палочку перед отъездом. Сейчас он уверен, что палочка ей больше не понадобится. Хватит быть мягким и жалостливым. Отец опять прислал письмо и опять чего-то хочет, не спрашивая, что надо самому Джеймсу. Он действительно ненавидит их всех. Чему-то он научился у старой дуры, а потом у него будет много времени, чтобы шлифовать знания, и никто не станет ему мешать.
Он возвращается ночью, ступая тихо-тихо. Она не спит, сидит в гостиной у потухшего камина и Джеймс знает, что она ждет. Он готов. Заглушающее и Запирающее, Силенцио - он предпочитает тишину, а у нее такой противный голос, когда она повышает тон. Ему нравится наблюдать и понимать, что в его руках есть сила и есть власть, и он может распоряжаться большим, чем собственная жизнь. Все затягивается и под конец немного надоедает. Даже самым вкусным блюдом можно пресытиться. То, что осталось от женщины помещается в небольшом мешке. Джеймс чувствует омерзение, и если бы не безопасность, он никогда бы не стал с этим возиться. К счастью, пруд находится почти сразу за забором, а еще он достаточно глубок и безлюден, чтобы Алекто Кэрроу успела разложиться раньше, чем ее кто-либо найдет.
Через день в дом родителей Дастина приходят авроры. Поскольку пропавшая женщина была сквибом, Аврорат взял это дело на контроль. Джеймсу хочется взять молоток и бить им по лицам авроров, пока они не станут ровной кровавой массой, без всяких признаков носа или глаз. Это было бы красиво. Джеймс вежливо и спокойно отвечает на вопросы. Отец сидит на диване и внимательно слушает. Да, он был знаком с бедной женщиной. Она очень плохо видела, а Джеймс ей понравился. Она говорила, у него приятный голос и просила читать ей вслух газеты - единственную связь с внешним миром. Джеймсу было не в тягость - мисс Кимберли тихая и приятная женщина. Да, позавчера он был у нее до обеда, а потом ушел. Вчера он пришел, как обычно, но мисс Кимберли не было дома. Он подумал, что она, возможно, пошла на рынок - иногда она выбиралась туда, когда хорошо себя чувствовала. Повторно он зашел вечером, но женщины все не было. Она никогда не уходила так надолго, поэтому он забил тревогу. Отец не спускает с Джеймса глаз, и молодой человек чувствует какое-то странное осуждение.
Отец вежливо прощается с хозяевами дома и вместе с Джеймсом шагает в камин. Весь вечер Поттер-старший сверлит сына каким-то странным взглядом, от которого Джеймсу не по себе, а на прямой вопрос отвечает: «Завтра поговорим». Джеймс злится, но тут же одергивает себя. Никакого завтра не будет, и вот еще одно подтверждение того, что он все делает правильно. Чего отец хочет от него? Что он жаждет услышать? Он что, подозревает в чем-то собственного сына? Джеймс больше не позволит так к себе относиться. Шестнадцать лет он жил в тени родителей, на виду у других, ему завидовали, от него чего-то ждали, ему ставили в пример брата. Хватит. Отныне он будет жить своей собственной жизнью, так, как пожелает. Ему надоел отец с нравоучениями, вечно суетливая мать, брат, считающий себя самым умным и не упускающий возможности показать это. Сегодня самое время показать, на что он способен. Сейчас далеко-далеко, на дне поросшего тиной пруда, медленно разлагается единственная свидетельница. Теперь ему никто не связывает руки. Вот как удачно все получилось.
Джеймс терпеливо ждет, пока в доме все уснут. Первая спальня родителей, затем - Альбус, последняя - Лили, его маленькая, капризная сестренка, которую мать всегда зовет «солнышко». Джеймс не видит в ней ничего солнечного. Наконец затихают все звуки, только слышно тиканье часов. Джеймс спускает ноги с кровати. Пора.
* * *
«Проклятие матери»
Это был очередной аврорский рейд по поимке оставшихся на свободе и избежавших правосудия Пожирателей. Гарри и Рон, несмотря на то, что пока были только курсантами Школы Авроров, считали участие в подобных рейдах делом чести. Им всегда везло: ранения бывали, но такие, что ребята переживали их на ногах. Правда, Гермиона говорила, что до добра это не доведет и рано или поздно везение закончится, но ее не слушали. Неужели победители Волдеморта будут отсиживаться в кабинете? Ни за что!
Но в этот раз все с самого начала пошло наперекосяк. Очевидно, кто-то успел предупредить Пожирателей о готовящейся облаве, хотя операция разрабатывалась в строжайшем секрете, и до последнего было неизвестно точное время проведения. Поэтому покинуть загородный дом, где преступники скрывались все это время, они не успели, зато смогли основательно подготовиться, так что авроров встретили во всеоружии. Пожиратели не только приняли бой и успешно отбивались, но и стали продвигаться к роще неподалеку, откуда уже можно было спокойно аппарировать. И именно тогда Гарри и Рон сделали то, что стало началом конца: во время погони они отделились от своей группы, потому что краем глаза заметили среди деревьев какое-то движение и, желая, чтобы ни один из Пожирателей не ушел, Гарри использовал Режущее, которое попало в цель с первого раза.
Голоса авроров все удалялись, пока их совсем не стало слышно, когда Гарри и Рон подошли к лежащему на земле человеку.
- Помогите, прошу, - мужчина говорил с трудом, было слышно, как булькает в горле кровь. - Я ни в чем не виноват. Я не знаю, кого вы ловите, но я не сделал ничего дурного, уверяю вас. Я не преступник и не Пожиратель Смерти.
Рон внимательно осмотрел лежащего: этот мужчина не был ему знаком, он не оказывал сопротивления, а напали они на него так быстро, что Рон не мог с уверенностью сказать, была ли это попытка побега или же… ведь недалеко деревня, и судя по оперативным данным, там зафиксированы магические всплески, значит, там живут как маглы, так и маги, поэтому есть вероятность, что мужчина просто оказался не в то время и не в том месте.
Рон уже хотел склониться к человеку, который с каждой секундой все больше истекал кровью, которая казалась в лунном свете почти черной, как Гарри резко дернул его за плечо:
- Рон, ты что, спятил? Он наверняка притворяется, чтобы избежать наказания! Что нормальный человек будет делать ночью в лесу! Это один из Пожирателей, как пить дать. Решил, что самый умный и сможет сбежать, ан нет, не вышло, приятель, - Гарри склонился над мужчиной и ухмыльнулся, а потом бросил Рону: - Иди, приведи кого-нибудь из наших, и пусть забирают. В Аврорате его подлечат, чтоб говорить мог. Мы не колдомедики, мы свою работу выполнили, дальше пусть с ним другие разбираются.
У Рона промелькнула мысль о том, что он, возможно, не успеет добежать до командира отряда, надо сначала остановить кровотечение, если они с Гарри не хотят, чтобы их обвинили в превышении должностных полномочий, но Гарри так властно и выразительно посмотрел на напарника, что спорить Рон не решился. В конце концов, герой Войны должен знать, что делать. Когда через несколько минут Рон вернулся с подкреплением, то увидел, что все кончено, а на лице Гарри застыло абсолютно нечитаемое, равнодушное выражение.
На следующий день Гарри и Рону на стол легла папка с документами: убитый, Эдвард Беллман, двадцать девять лет, полукровка. Ранее не судимый. Работал в аптеке. Проживал с престарелой матерью, не женат, детей не имеет. И самое неприятное, абсолютно чист.
Кингсли, сощурившись и тоном, не терпящим возражений, сказал:
- Значит, расклад такой. Делу хода не дадут - оформим, как несчастный случай. Но я хочу, чтобы вы уяснили себе, что это был первый и последний раз. Я не намерен прикрывать вас каждый раз, когда вам придет в голову проявить самодеятельность. Вам были даны четкие инструкции, вы их проигнорировали, из-за этого умер человек. Я отстраняю вас от работы на месяц, чтобы вы хорошенько подумали и сделали выводы. Я не намерен из-за вас подрывать свой авторитет и престиж Аврората. И вот еще что, - Кингсли протянул Гарри пергамент: - Это адрес Эдварда Беллмана. Конечно, я выбью компенсацию для его матери, но этого явно недостаточно. Вы отправитесь к ней и принесете извинения, - и добавил, увидев, что Гарри собирается что-то сказать: - Не желаю слушать никаких возражений! Вы двое заварили эту кашу, вам и расхлебывать. Я и так сделал все, что мог.
Джулия Беллман, мать Эдварда Беллмана, жила в небольшом двухэтажном домике, окруженном таким же маленьким садиком. Было видно, что люди живут скромно, но дом и сад, несмотря на простоту, выглядели опрятно и ухоженно.
Рон постучал и прислушался. Ни единого звука не доносилось из-за двери, окна были зашторены и непонятно, есть ли внутри вообще кто-нибудь. Рон постучал повторно и крикнул: «Аврорат! Откройте, пожалуйста, мы пришли поговорить!». Ничего. Рон повернулся к стоящему поодаль Гарри, который с самого утра пребывал в пресквернейшем настроении и возложил миссию поговорить с матерью убитого на Рона, чтобы спросить, что теперь делать и как доложить обо всем Кингсли, видимо, миссис Беллман нет дома, как дверь открылась, а сам Рон вздрогнул от неожиданности. На них смотрела совершенно седая женщина, вся почерневшая, с глазами, полными страшной, почти смертельной тоски, и Рон подумал, что похожий взгляд был у матери, когда погиб Фред. Она молча смотрела ни них, и Рон в эту минуту проклял и Гарри, который не собирался ему помогать, и Кингсли, пославшего их сюда, и самого себя за трусость и нерешительность, потому что глядя в глаза этой старой женщине, Рон в полной мере осознал, что они натворили и к кому пришли. И от этого понимания захотелось немедленно убежать куда-нибудь далеко-далеко.
- Здравствуйте, миссис Беллман, - неуверенно начал Рон. - Извините нас за вторжение, но мы с моим напарником…
Рон махнул рукой в сторону Гарри, который сосредоточенно ковырял землю носком ботинка, но женщина перебила его и заговорила тихим, но неожиданно твердым голосом:
- Я знаю, кто вы такие. Вы убийцы моего сына, единственного сына, кроме него у меня никого нет. Вы отняли у меня то, ради чего я жила. Теперь моя жизнь превратилась в существование, и я прошу небеса только о том, чтобы поскорее вновь увидеть сына. На этой земле мне больше нечего делать. Но неужели вы и вправду думаете, что аврорский значок сохранит вас от произвола и позволит быть хозяевами жизни? Может быть это и так, с кем-то другим, но только не со мной. Вы отняли у меня сына, мою радость, мою жизнь, но и сами вы теперь узнаете, что такое существование и в каком аду, по вашей милости, живу я.
Рон хотел было что-то сказать, возразить, убедить, что все было не так, что она ошибается, только собственный голос почему-то подвел, и он не смог вымолвить ни звука, только беспомощно посмотрел на Гарри, но тот стоял, сжав кулаки, и в упор смотрел на старую женщину. А миссис Беллман тем временем так же спокойно продолжала:
- Ты, - она кивнула Рону, - узнаешь, что такое одиночество. Из твоего дома в скором времени уйдут все живые существа, которые в нем есть. Уйдут навсегда, и больше никто и никогда не будет жить с тобой под одной крышей. Тогда у тебя будет время подумать, на что обречена я. Возможно, ты даже когда-нибудь свыкнешься с тишиной и пустотой в своей жизни. А тебе, - она указала на Гарри, и Рон вздрогнул, потому что на мгновение в глазах женщины промелькнуло что-то тяжелое, темное и страшное, - я советую не прикасаться к тем, кого ты любишь, ибо с этого момента твои прикосновения будут чреваты для людей гибелью. Ты станешь изгоем, будешь вынужден всю жизнь сидеть в четырех стенах, не имея возможности обнять друга или подать руку знакомому, и ты поймешь, что это такое - быть совсем одному, когда не к кому пойти и не с кем заговорить. Ты убийца, и должен быть отмечен клеймом за свое преступление.
Опешившие авроры не успели вымолвить ни слова, как дверь захлопнулась, и Гарри с Роном остались одни под моросящим дождем. Они еще долго стучали в дверь, барабанили в окна, а Гарри даже грозился разбирательством в Министерстве и Авроратом, но из дома не доносилось ни звука. Наконец оба, Рон - подавленный, а Гарри - взбешенный, побрели прочь от дома.
- Чертова старуха, - не унимался Гарри, - наплела всякую чушь. Да она просто выжила из ума, вот и несет ересь. Прокляла она нас, как же.
- Ты ей не веришь? - тихо спросил Рон. - Ну и зря. А я верю. Я просто чувствую, понимаешь, Гарри, как будто внутри меня что-то щелкнуло, и я уверен, что она говорила правду. Ведь мы это заслужили. Мы убийцы, она права.
Поделиться книгой: