Полная тьма

«Возвращение»

После окончания войны прошло семь лет, и Гарри считал, что у них с Джинни образцовая семья. Жизнь складывалась как нельзя лучше: дом - полная чаша, чудесный годовалый сынишка, всеобщие почет и уважение, а на двадцатипятилетие Гарри стал главой Аврората. Но что-то все эти годы подтачивало Гарри изнутри, не давало насладиться счастьем в полной мере, словно он когда-то давно упустил что-то важное, и когда они с женой собирались в кругу родственников в Норе, Гарри отчетливее чувствовал необъяснимую досаду, прежде всего на самого себя. А потом это чувство, которое сидело в нем глубоко-глубоко, постепенно стало пробиваться наружу, стремиться к поверхности и Гарри пугало это, потому что ему казалось, что если из зыбкой дымки это чувство обратится в форму, окрепнет, станет ясным и четким, то вся его красивая, удобная, такая налаженная жизнь полетит к черту.

Иногда Гарри ощущал, что начинает ступать по нетвердой, колышащейся поверхности, и там, под ногами, трясина, которая обязательно затянет его, если он не прекратит, не отступит назад, туда, где красивая жена, ребенок и карьера, где не надо думать о том, чего никогда не было и не будет. Или все-таки может быть?

И однажды, когда он вышел вечером на заднее крыльцо дома, и увидел черное небо без единой звезды, услышал тишину в саду, и эти ночь и одиночество словно опустились на плечи неподъемным грузом, гнетущим, пригибающим к земле, чувство внутри Гарри наконец созрело, вылупилось, словно бабочка из куколки, стало четким, сияющим, заполнившем собою все внутри. Но вопреки опасениям Гарри почувствовал не зыбкую почву под ногами, а легкость, ясность, словно он освободился от давней ноши, а сейчас кусочки мозаики в его голове сложились в стройную картину, и теперь он знает выход, единственно верный и правильный. И все будет именно так, как он хотел все эти годы, он сможет это сделать. Жаль только, что Воскрешающий камень он не сохранил… Но ничего, ему и не потребуется один из Даров Смерти. Теперь он точно знал, что вся Вселенная будет помогать ему…

Джинни начала всерьез беспокоиться, когда поняла, что Гарри отдалился от нее и от ребенка. Но дело было не в любовнице, нет, не все так просто. В последние несколько недель Гарри был не только хмурым и раздражительным, каким-то ушедшим в себя, будто прислушивающимся к тому, чего не слышит Джинни, но и проводил все свободное время не где-нибудь, а в библиотеке Блэков, доставшейся от Сириуса. Если раньше после работы Гарри играл с маленьким Джеймсом, пока Джинни на кухне готовила ужин, то теперь он сразу же поднимался наверх, запирался в библиотеке, зачастую забывая даже поужинать, а Джинни засыпала, так и не дождавшись мужа.

По утрам Гарри уходил на работу очень рано, едва успевая перекинуться с женой парой слов, а в выходные вообще не выходил из библиотеки, несмотря на возражения, просьбы объяснить, в чем дело, а затем и скандалы Джинни. На крики и слезы жены Гарри неизменно спокойно отвечал: « Очень скоро я тебе обо всем расскажу, Джинни. Но только не сейчас, извини. Поверь, ничего страшного не происходит, наоборот, скоро мы будем очень счастливы, вот увидишь». Но Джинни не верила, и тогда Гарри уже ничего не говорил, просто молча уходил в библиотеку и закрывал дверь. Он запирал дверь всегда, так что Джинни не могла даже зайти туда, пока Гарри был на работе. Но она точно знала, что в библиотеке Блэков хранятся такие книги, о существовании которых лучше было бы не знать никому, особенно Гарри.

Библиотека рода Блэк была не только очень обширной. В ней можно было найти книги не просто по Темной Магии, а редчайшие трактаты, выпущенные очень давно и ограниченным тиражом, а то и вовсе те, которые были запрещены к продаже, как в Британии, так и за ее пределами. Но никого из рода Блэк подобные мелочи никогда не волновали, и теперь Гарри мог воспользоваться столь щедрыми и опасными знаниями. Он потратил не одну неделю, сидя за столом с грудами фолиантов, некоторые из которых были настолько древними, что, казалось, рассыплются в руках, осторожно перелистывая страницы, вглядываясь в строчки до рези в глазах.

Когда ночью он вставал, с трудом распрямляя затекшую спину, а шея ныла, потому что Гарри по многу часов не поднимал головы от страниц, снимая очки, потирая слезящиеся глаза и окидывая взглядом стеллажи, занимающие практически все пространство от пола до потолка, Гарри знал, что завтра будет новый день и он опять придет сюда, и будет приходить каждый день, столько, сколько потребуется, пока он не найдет интересующее его решение. И через несколько месяцев, когда Гарри уже начало казаться, что он никогда не найдет то, что ему нужно, и за всю жизнь не просмотрит и половины этих книг, которые кажутся бесконечными, он нашел то, что искал.

Тяжелый том в переплете из потертой коричневой кожи. Золотое тиснение на корешке « Магия смерти». Едва открыв, Гарри понимает - это то, что нужно. И ругает себя, что не догадался сделать это несколькими годами ранее, а теперь столько бесценного времени потеряно. Но ничего, он еще все наверстает. Вопреки ожиданиям, в нужном обряде нет ничего сложного, никаких редких ингредиентов и тому подобного. Главное - кровь невинного. Гарри тупо смотрит на это словосочетание, пока до него не доходит, что подразумевается под кровью невинного. Это кровь младенца, ведь маленькие дети не могут быть грешны. Гарри трясет головой: это слишком. Ни к чему впутывать в такое дело Джеймса. Кровь его, Гарри, будет не хуже. Ведь именно он так страстно желает и ждет, это его родители, его крестный, они сумеют понять его, так что все будет хорошо. Его крови будет вполне достаточно. Не такая уж она и чистая, но все будет просто отлично. Ведь родители так любили его. Они обрадуются ему, и не важно, чья будет кровь. Он их сын, значит, никаких накладок. Гарри захлопывает книгу и на его губах играет удовлетворенная улыбка.

В нужный день, который Гарри пришлось вычислять заранее по лунному календарю, он отправляет Джинни с ребенком на ночь к Молли в Нору. Она смотрит на него и уже ничего не спрашивает, но во взгляде недоверие и боль. Она давно поняла, что задавать вопросы человеку, который из любимого мужа превращается просто в соседа, с которым пьешь кофе по утрам и по какой-то неведомой причине спишь в одной постели, бесполезно. Когда Джинни исчезает в зеленом пламени, Гарри блокирует камин - до утра его не должны тревожить. Эта ночь всецело принадлежит ему и он осуществит то, что не дает ему покоя на протяжении столь долгого времени. Он сделает то, что считает нужным. То, что хочет.

Пентаграмму он чертит в точности, как на изображении в книге. Пламя свечей дрожит, словно от сквозняка, когда он начинает читать заклинание, хотя все окна в доме закрыты. Гарри закрывает глаза и вспоминает, какими были родители и крестный, когда он воспользовался Воскрешающим камнем. Такие знакомые, близкие, и в то же время они показались ему призрачными, эфемерными, словно мираж. Но даже тогда Гарри понял, что вот она, его семья, которой он был лишен всю жизнь, и их место никто никогда не сможет занять. А теперь у Гарри есть возможность вновь повидать родителей. И не просто вызвать, нет, он может попросить у пришедших все, что угодно, так написано в фолианте. Он с самого начала знал, что собирается попросить. Чтобы они остались с ним навсегда. Это сильнейшая магия, магия крови, магия смерти, поэтому можно попросить все, что пожелаешь

Острым серебряным ножом Гарри режет ладонь - достаточно глубоко, чтобы набрать кровь в чашу. Ему кажется, что кровь не просто нагревается от пламени свечей, а начинает закипать. Этого не должно быть, по крайней мере, в описании обряда об этом ни слова, но ведь здесь так жарко… Гарри стоит в центре начерченного круга и ждет. Он сделал все, что полагается. Но ничего не происходит. Гарри знает, что нельзя выходить из круга, пока не прогорят все свечи. Свечей такое количество, что на минуту Гарри чудится, будто в комнате пожар, так она охвачена оранжевым пламенем. А потом Гарри слышит шаги.

В голове мелькает мысль: вернулась Джинни. Но уже через секунду Гарри понимает, что это не она. У Джинни походка легкая, едва слышная, а эти шаги тяжелые и слышно, как скрипят ступени под ногами идущего. Или идущих? Шаги резко затихают перед закрытой дверью, и ручка неестественно медленно начинает поворачиваться. Они, все трое, входят в комнату и смотрят на Гарри в упор. Ему кажется, что сердце вообще перестало биться, а внутренности превратились в лед. Они не такие, как тогда в Запретном лесу. Они настоящие. Они пришли, повинуясь его зову. В комнате становится так жарко, что Гарри кажется, будто он попал в раскаленную докрасна духовку. Пламя свечей разгорается ярче и Гарри боится, что сейчас действительно случится пожар. Раскаленный воздух проникает в легкие, но ему самому смертельно холодно.

Они смотрят на него серьезно и глаза их кажутся темными, словно стоялая вода в озере, которая кажется спокойной, но стоит зайти в нее, и тебя оплетет за ноги и потянет на дно что-то неведомое и страшное. Они не улыбаются, и Гарри не может понять, что же выражают их лица. Они подходят совсем близко, к краю начерченного круга и Гарри вспоминает, что они не могут переступить черту. И ему кажется, что круг слишком тесен и мал, и все плывет перед глазами, пол будто уходит из-под ног, и Гарри боится, что сейчас он качнется, оступится и выпадет, не удержавшись, за спасительную линию. Он больше не чувствует, что это его родители. Это не родители и не Сириус. Он не хочет, чтобы они были в его доме. Родители не могут смотреть так. В их глазах что-то спокойное и неотвратимое. Как смерть.

«Уходите», - шепчет он одними губами - голос не слушается его, и он не может выдавить ни единого звука. Отец слегка качает головой, а потом открывает рот и Гарри слышит неестественно-ровный, на одной ноте, голос:

- Ты вызвал нас, но не кровью невинного, а своей кровью. Теперь ты наш. Мы не можем противостоять крови младенца, но твоя кровь, грешная и испорченная, принадлежит нам. Ты хотел, чтобы мы остались с тобой, Гарри. Тебе не нужно озвучивать свое желание, мы знаем, чего ты хотел. И мы пришли дать тебе это. Мы заберем тебя с собой. Там гораздо спокойнее, чем здесь. Ты отдохнешь, и теперь мы всегда будем с тобой. Ты ведь именно этого хотел, так что оставайся доволен.

Оранжевое пламя на стенах вспыхивает почти до потолка, а затем комната погружается во мрак. Гарри понимает, что разом потухли все свечи, и ничего не видит из-за зашторенного окна. Он слышит только собственное дыхание, чувствует, как предательски тяжелеет мочевой пузырь, а потом к нему вплотную придвигается что-то чужое, холодное, страшное, обступает со всех сторон, в голове проносится мысль, что они ведь не могут, не должны заходить за пределы круга, это же его родители… Гарри хочет закричать, но слышит крик только в собственной голове, изо рта по прежнему не вылетает ни звука. Но он кричит, кричит так, что кажется, будто разрывается мозг изнутри, лопаются сосуды, а потом на плечо ему ложится тяжелая рука и глухой голос произносит «Гарри»…

Джинни возвращается после похорон в пустой дом - Джеймса отправили в Нору. Молли до последнего настаивала, чтобы дочь тоже пожила у родителей хотя бы несколько дней, но Джинни хотелось побыть в доме, где они с Гарри были счастливы, где повсюду стояли их колдографии, а вещи мужа до сих пор лежали так, словно он отошел куда-то на минуту и скоро вернется домой. На похоронах Джинни стояла, опустив голову и стараясь не встречаться ни с кем взглядом, но слухи невозможно было удержать. Шептались о том, что при проведении какого-то сложного ритуала Гарри Поттер допустил фатальную ошибку. Хотя колдомедики констатировали, что умер мистер Поттер от остановки сердца. Такое бывает, даже в столь молодом возрасте, объяснили они Джинни. Но она знала, что это не так. Сердце у мужа было здоровое. Когда утром она с Джеймсом вернулась домой, то застала в комнате на втором этаже Гарри, лежащим на полу, покрытом какими-то полустертыми символами, а вся комната была уставлена оплывшими свечными огарками. И Джинни показалось, будто ее мужа принесли в жертву.

Джинни устало скидывает туфли и, не раздеваясь, проходит в гостиную. Ложится на диван и укрывается пледом. Она устала, так устала, что нет сил даже на слезы - она давно их выплакала. Осталось только изнеможение и желание заснуть на неделю, а может, даже на месяц. Чтобы не было ни людей, ни глупых вопросов, ни сочувствия, ни писем… Она просыпается резко, словно от толчка. За окном совсем темно. Джинни чувствует, что у нее ужасно, просто смертельно замерзли ноги. Она открывает глаза и понимает причину. Гарри сидит у нее в ногах…

От автора: Написано по мотивам рассказа Стивена Кинга «Иногда они возвращаются».

* * *

«Дедуля»

Марк не прекращал тренировок по квиддичу даже на летних каникулах, а, наоборот, пользуясь свободой, не слезал с метлы практически целый день. И все закончилось довольно печально - в него попал бладжер, Марк не удержался на метле и сейчас лежал в Мунго со сломанной ногой, трещинами в ребрах и легким сотрясением мозга. Когда маме сообщили этот диагноз, она заплакала, а Гарри подумал: «Понятно, почему сотрясение легкое. Я давно говорил, что у Марка нет мозгов. Поэтому и сотрясаться нечему. Пусть считает, что ему повезло». Но радость быстро прошла, когда мама оделась и сказала, что ей надо проведать Марка, а он, Гарри, уже достаточно взрослый для того, чтобы на пару часов остаться одному дома и присмотреть за дедулей.

Гарри не хотел признаваться маме, что он испугался. Потому что ему уже одиннадцать и через два месяца он, как и Марк, поедет в Хогвартс. Он уже взрослый, а не сопляк, как его любит называть Марк. И он знает, что папа на работе, а мама должна поехать к брату, который болен. А он, Гарри, взрослый и здоровый, не должен ныть, как маленький, а должен остаться и присмотреть за дедулей, как просит мама. Мама часто оставалась с дедулей одна, значит, и Гарри теперь сможет.

Дедуля, как велели называть его родители, жил с ними четвертый год. Когда дядя Ал привез его, то папа подозвал Гарри, которому тогда было семь, и сказал: «Ну-ка, поздоровайся с дедулей. Мы назвали тебя в его честь. Иди, обними дедулю». А Гарри испугался, и потом Марк дразнил его «щенком». Но Гарри и сейчас хорошо помнил, как испытал совершенно иррациональный ужас, который неожиданно накатил волной, смывая все остальные чувства, не оставляя ничего, кроме сжатого горла, когда впервые увидел дедулю. Точнее, это был не первый раз, просто последний раз они виделись, когда ездили к дяде Алу на Рождество, Гарри тогда было три года, и он ничего не запомнил. А когда дедулю привезли к ним домой, и накануне папа раздраженно говорил маме, думая, что их никто не слышит: «Чертов Альбус! Мы же договаривались, а сейчас он выкидывает фокусы и сплавляет старика нам! А у нас двое детей, между прочим!», и Гарри увидел это немощное старческое тело, обвислую морщинистую кожу и глаза, подернутые какой-то мутной пленкой, то отчетливо понял, что не хочет, чтобы дедуля жил с ними, пусть и не мог этого желания объяснить.

Вечером мама объяснила Марку и Гарри, что дедушка уже старенький, он болеет, за ним нужен уход, и они должны быть послушны, вежливы и помогать, если дедуля что-то попросит. И скоро Гарри понял, что дедуля и вправду очень болен, потому что за все эти четыре года он ни разу не вставал с кровати, куда его положили, и Гарри знал, что мама каждый день, когда папа уходит на работу, смазывает дедулю специальным зельем, чтобы не было пролежней. В первое время папа вечерами относил дедулю на руках в ванную и там мама купала его, но потом дедуля так обрюзг и расплылся, что мама просто обтирала каждый день это рыхлое уродливое тело влажной губкой.

В самом начале совместной жизни с дедулей папа предлагал пользоваться Очищающими чарами и Мобиликорпусом, но колдомедик, наблюдавший дедулю, посоветовал ограничить применение магии, чтобы не нанести вред больному старику. « Ваш отец почувствует Вашу любовь и заботу, когда Вы будете прикасаться к нему, и это может улучшить его состояние», - сказал колдомедик. И год папа носил дедулю на руках в ванную, а потом сказал маме: «Он ужасно располнел. Не знаю, что с ним такое творится. Он сейчас на той же диете, что и когда жил у Ала. В любом случае, я больше не в состоянии носить по дому эту тушу. Ничего не случиться, если ты будешь обмывать его в кровати, раз уж заклинаниями пользоваться нельзя. Отцу так будет даже лучше. Для него ежедневные походы в ванную были настоящим стрессом. И для всех нас тоже».

И мама стала мыть дедулю прямо в спальне, и Гарри, даже из-за закрытых дверей, слышал его глухое ворчание и какие-то нечленораздельные, но чрезвычайно неприятные звуки. Дедуля почти не разговаривал, чаще всего пребывая в каком-то забытьи, и когда мама ухаживала за ним, из его горла вылетало какое-то резкое, противное карканье. Гарри точно не знал, понимает ли дедуля, что происходит вокруг. Иногда он становился почти нормальным, то есть, начинал звать папу, а когда в спальню заходила мама, требовал позвать отца и на объяснения, что отец сейчас на работе, начинал ужасно ругаться. Но это случалось с ним все реже и реже, и обычно он тихо лежал в своей спальне с полуприкрытыми глазами, пребывая в каком-то своем мире, иногда вздыхая или пытаясь ворочаться. Пытаясь, потому что с годами он стал слишком немощным и слишком грузным, чтобы повернуться в кровати без маминой помощи.

Гарри с Марком никогда не заходили к дедуле, благо, папа больше этого не требовал. Гарри казалось омерзительной мысль о том, что его могут заставить обнять или поцеловать дедулю. Он вообще не хотел подходить к этому неповоротливому телу на кровати, смотреть в это лицо с мутными глазами, восковой кожей, губами, которые сейчас похожи на нитку и когда дедуля открывает беззубый рот, кажется, будто на лице образовывается уродливая черная дыра. Гарри было стыдно за такие мысли, ведь это его родной дедуля, он должен любить и уважать его, он герой войны, так говорила мама, но он ничего не мог с собой поделать. Узнал бы Марк, засмеял бы. Ну и пусть. Он просто не будет заходить в комнату к дедуле, мама всегда дома, тем более, скоро он уедет отсюда в Хогвартс, а когда вернется, возможно, дедули уже здесь не будет. И вот теперь сбывался его самый страшный кошмар, то, чего он боялся больше всего и о чем запретил себе даже думать: он оставался дома один. Оставался с дедулей.

Мама, уже одетая, стояла у камина и давала Гарри последние инструкции:

- Если дедуля проснется, дай ему его лекарство. Микстура в пузырьке с белой этикеткой. И две красные пилюли. Не перепутай, Гарри. Две! И одень ему салфетку, он все равно прольет половину воды, когда будет запивать. Ничего сложного, верно? Тебе уже одиннадцать и я просто прошу тебя остаться ненадолго дома вместо меня. Вполне возможно, дедуля даже и не проснется за это время - он недавно уснул. Если ему понадобится еще что-то, пожалуйста, отнесись ответственно. Из какой чашки он обычно пьет, ты знаешь. Сделаешь ему чай, только без сахара. Если он захочет ужин - в холодильнике кастрюлька с супом. Только если будешь разогревать, пробуй, чтобы было не горячо, - и, помолчав, добавила: - Я очень на тебя надеюсь, Гарри, что ты сделаешь все как надо. Пожалуйста, не подведи меня. Видит Мерлин, я сама не хочу уходить, но твой брат в больнице, я должна поехать к нему, а отец опять придет часов в десять. Поэтому ты остаешься за старшего. Я постараюсь не задерживаться надолго.

Мама поцеловала Гарри и исчезла в зеленом пламени камина. И Гарри остался один.

В доме было очень тихо. Гарри слышал только свое дыхание и как наверху в своей спальне шуршит рукой по одеялу дедуля. «Глупости, - одернул он себя. - Ничего не слышно».

Он, стараясь не шуметь, сел на краешек табуретки. А что, если дедуля проснется? Тогда ему придется пойти туда, к нему, и поить его из чашки, а потом прикасаться к нему, вытирая губы и пролитую на грудь воду. А если он захочет есть? Гарри знал, что мама усаживала дедулю в подушках и кормила с ложки. Ничего сложного, Гарри справится. Просто подносить ложку ко рту и ждать, пока дедуля проглотит. Гарри знал, что мама иной раз кормила дедулю по часу, терпеливо ожидая, когда он проглотит очередную ложку супа или пюре, а дедуля держал еду во рту, двигая губами, но глотать не спешил. Гарри не знал, сможет ли он целый час высидеть на кровати рядом с дедушкой, как мама, а потом помогать укладываться. Это значит, что ему придется прижать это неповоротливое, пугающее тело к себе, обхватить руками, смотреть в лицо. Гарри больше всего на свете мечтал, чтобы этого не случилось.

« Пожалуйста, пожалуйста, пусть дедуля спит спокойно. Только пусть он не просыпается. А потом придет мама. Только маме нужно поторопиться. Она должна вернуться поскорее».

Гарри вспомнил, как в прошлом году к ним приезжала тетя Лили. Она писала чрезвычайно редко, а приезжала еще реже. Тетя Лили жила со своим третьим мужем в Барселоне и мама при упоминании об этом неодобрительно поджимала губы. А в прошлом году она неожиданно приехала как раз тогда, когда у Марка в школе были пасхальные каникулы. И по приезде она села на диван в гостиной, потрепала Гарри по волосам и начала расспрашивать Марка о школе, иногда смеясь и восклицая, что сама она училась совсем не так весело и интересно, и похвалила Марка, когда он рассказал об успехах в квиддиче и о том, что хочет заниматься этим профессионально.

А позже тетя Лили прошла в папин кабинет. И Гарри с Марком, хоть и знали, что это нехорошо, подкрались на цыпочках к двери и услышали, как тетя Лили почти кричит:

- Нет, я не могу взять его к себе! У меня муж…

- У тебя муж, а у меня дети, - взвился папа. - Еще когда мы все собрались, помнишь, Лили? Что сказал Ал? Я все сделаю, он сказал! Черта с два он сделал! Через несколько лет притащил старика к нам, а сам теперь и носа сюда не кажет. И мы должны тащить этот проклятый хомут! А ты, Лили, просто не знаешь, что такое держать его в своем доме, ухаживать за ним! Я даже домой идти иной раз не хочу, как представлю, что он там лежит и храпит, открыв рот. Мне это осточертело!

- Я ничего не могу сделать, - в голосе тети Лили звучали металл и угроза. - Поговори с Алом. В конце концов, это он первый предложил не сдавать отца в пансион. Свою позицию я озвучила еще тогда и с тех пор она не изменилась. Отцу было бы лучше в пансионе, где за ним был бы профессиональный уход, у него была бы сиделка и прочее. Он бы не мучился и нас не мучил. Ал настоял на своем, а ты его поддержал. Чего ты хочешь, Джеймс?

- Я думал, что отец не протянет долго. Год, может, два. - Гарри слышал, что папа как-то разом сник. - Ал тоже так говорил. А видишь, как все получилось. Он лежит у нас третий год бревном, не живет, но и помереть никак не может. Иногда мне кажется, что это он назло нам делает.

Тетя Лили помолчала, а потом сказала, понизив голос так, что Гарри весь напрягся:

- Помнишь, что рассказывала мать? - и на этих словах Гарри мгновенно вспомнил колдографии из альбома, где смеялась рыжая девочка, чуть постарше его самого, потом эта девочка превратилась в девушку, была там колдография, где она стоит в свадебном платье рядом с веселым смеющимся черноволосым парнем в очках, в котором невозможно было узнать дедулю, потом держит на руках смешного упитанного карапуза - папу, а через несколько лет - дядю Ала и тетю Лили, вот она провожает детей в Хогвартс, она с дедулей на свадьбе, когда папа женится на маме, а вот она уже совсем старенькая, улыбается ласково и глаза у нее добрые. У дедули взгляд был другим.

- Помнишь, она рассказывала, как отец победил Сам-Знаешь-Кого? Помнишь, Джеймс, раз у тебя такой затравленный вид. Так вот, мать неспроста говорила, пока жива была, что слишком легко все у отца получилось, что не бывает в жизни так.

- Она была уже в маразме, - Гарри слышит, что папа нервничает.

- Ты дурак, - тетя Лили была абсолютно спокойна. - Мать прекрасно понимала, о чем говорит. И, между прочим, наш брат первый ей поверил. Я уверена, он специально не дал отдать отца в пансион, чтобы в случае чего, он был у нас перед глазами. Много лет отец был обителью части души Сам-Знаешь-Кого. С чего все решили, что он так просто освободит насиженное место? Мать говорила, что с годами отец менялся, очень сильно и в худшую сторону. Да ты и сам это прекрасно помнишь, Джеймс. Погляди на него! В семьдесят лет он полная развалина. Он не живет, но и не умирает, ты сам говорил. А почему? Если мать была права, а она права на все сто, то тогда, в Финальной Битве, хоркрукс вышел не полностью, а, очевидно, расщепился каким-то образом, и часть осталась в отце. Не настолько большая, чтобы полностью контролировать разум и душу, но вполне достаточная для того, чтобы как червь, разъедать изнутри, высасывая жизнь. И я думаю, что отец все еще жив только благодаря тому, что этот кусок хоркрукса чувствует, что близится конец и не дает владельцу умереть. Но все равно вечность это продолжаться не может. Рано или поздно отец умрет, и то инородное, что живет в нем, умрет вместе с ним.

Гарри не знал, почему вспомнил об этом разговоре именно сейчас, сидя на кухне в мертвой тишине, в то время, когда наверху лежит дедуля. Мало ли, что говорила тетя Лили. Он не хочет думать об этом. Он остался за старшего, поэтому, если дедуля его позовет, он пойдет наверх и сделает все, что нужно. Он не даст повода маме расстраиваться из-за него. В конце концов, мама каждый день ухаживает за дедулей, умывает его, кормит, меняет белье. Неужели он, Гарри, такой сопляк, как говорит Марк, что не сможет подойти к дедуле, взять того за руку, дать лекарство. Поговорить. Нет, он сделает все, как говорила мама, и Марк больше никогда не сможет назвать его сопляком. Потому что Гарри остался один с дедулей и сделал, все что полагается.

Гарри взглянул на часы. Мама ушла полчаса назад. Вряд ли она вернется так быстро. Марк наверняка начнет ныть и жаловаться на больные ребра и ногу, мама будет успокаивать его, потом кормить принесенными вкусностями, потом пойдет к лечащему колдомедику и будет долго расспрашивать обо всех подробностях лечения… Она сама сказала, что вернется часа через два. А раз мама так сказала, значит, точно не раньше. Поэтому ему надо взять себя в руки и пойти посмотреть, не проснулся ли дедуля. Может, он проснулся, тогда Гарри должен дать ему лекарство, а сейчас дедуля никак не может никого дозваться и потом обязательно расскажет маме, что Гарри бросил его и не выполнил свои обязанности.

Медленно, стараясь как можно дольше тянуть время, Гарри поднялся по лестнице наверх. Вот и дверь спальни. Гарри прислушался. Ничего. Затем осторожно приоткрыл дверь. Через щелочку было видно дедулю, лежащего на кровати. Руки лежат вдоль тела, рот слегка приоткрыт. Гарри передернуло. Он не знал, спит ли дедуля, потому что тот лежал совсем неподвижно и тихо. «Не живет и не помирает», - всплыли в памяти слова папы. А вдруг дедуля умер, пока мама в больнице у Марка? Что тогда? Нет, не годится так гадать. Он должен подойти к дедуле и посмотреть. Мама же сказала, что Гарри должен следить за дедулей. Значит, надо зайти в комнату, подойти к кровати и проверить, все ли в порядке. А если дедуля проснется - дать лекарство.

Гарри проскользнул в спальню. Дедуля лежал неподвижно, словно застыл. Не было слышно дыхания, вообще ничего, только тишина была такая, что у Гарри зазвенело в ушах. Он остановился на пороге и вытянул шею, всматриваясь. Ничего. Надо доказать Марку, что он не сопляк, чтобы мама, вернувшись, похвалила его за то, что он так хорошо присматривал за дедулей. Неслышно ступая, Гарри подошел к кровати. Он знал все скрипучие половицы в этом доме и сейчас намеренно старался не наступать на них, но будто назло, пол скрипел под каждым его шагом, как бы осторожно он не ступал. В голове мелькнула предательская мысль поскорее выскочить за дверь, но Гарри тут же отмел ее. Еще чего не хватало! Чего ему боятся, ведь это дедуля, ничего больше.

Гарри подумал, что пол скрипит так, что если дедуля сейчас и спит, то после такого шума обязательно проснется. «И ты дашь ему лекарства и ужин», - сказал голос в голове Гарри. Но Гарри не хотел, чтобы дедуля просыпался. Сейчас он предпочел бы, чтобы мама оказалась дома, а еще лучше, чтобы сам дедуля оказался подальше от этого дома.

Гарри подошел вплотную к кровати, прислушался, пристально вглядываясь в лицо дедули. Было непонятно, дышит ли тот. Надо наклониться поближе и проверить. И тогда, когда Марк вернется домой, Гарри скажет ему: «Я сделал все, как полагается, пока мамы не было дома».

Гарри наклонился над лицом дедули, пытаясь уловить его дыхание, стараясь не касаться старческого тела. Одна половина мозга говорила: «Сматывайся отсюда. Тебя никто не звал. Если бы дедуля проснулся, он позвал бы тебя. Зачем ты пришел? Что тебе здесь делать? Если с ним что-то случилось, пусть в этом разберется мама, когда вернется». А вторая половина голосом Марка издевательски говорила: «Ты жалкий маленький сопляк. Ты испугался дедули».

Гарри глубоко вздохнул и наклонился поближе. Что если дедуля умер, пока мамы не было дома? Ноги Гарри как будто приросли к полу, когда дедуля вдруг открыл глаза. Они больше не были мутными и бессмысленными, а ясными и исполненными разума и… торжества. Холодная, морщинистая, но невероятно сильная рука схватила Гарри за запястье, он попытался вырваться, но тело перестало служить ему, будто живя своей жизнью, и Гарри не понял, как практически лег дедуле на грудь и последнее, что он успел увидеть - это живые, наполненные чем-то диким, древним и страшным глаза…

Гарри сидел у себя в комнате, когда пришла мама. Он вышел ей навстречу и сказал безучастным голосом: «Дедуля умер». А ночью, лежа в постели, Гарри мстительно улыбнулся. Марка выписывают через три дня. Через три дня он будет спать в их общей с Гарри спальне. Вот тогда и поглядим, кто тут сопляк. Теперь все будет по-другому. Абсолютно все.

От автора: Написано по мотивам рассказа Стивена Кинга «Бабуля».

* * *

«Вендиго»

Гавейн Робардс просил у Скримджера дать ему отпуск еще с апреля. Пять лет Гавейн не отдыхал, правда, Скримджер не отдыхал еще больше. Каждый год они планировали отпуск с весны, желая уйти в июне-июле, и каждый раз все срывалось. Сначала они пропускали свою очередь потому, что кому-нибудь другому из авроров выпадал дополнительный отдых за тяжелое боевое ранение или потому, что жена только что родила, и по закону новоиспеченный папаша имел право на отгулы. Потом их отдел втягивали в расследование преступления, которое, конечно, было длительным, муторным и запутанным. Потом лето незаметно подходило к концу, и нужно было готовить отчеты для вышестоящего начальства. А в позапрошлом году Гавейн весь август провалялся в госпитале, а когда вышел, то выяснилось, что на работе аврал, и некстати заговорившая совесть не позволила бить баклуши в то время, когда другие буквально ночуют на работе. В прошлом году Гавейн потерял надежду уйти в отпуск летом, поэтому теперь ему было все равно, когда отгулять, лишь бы получить долгожданный месяц свободы. Он сел на уши Скримджеру в апреле, а в ноябре радостно паковал чемоданы. Наконец-то! Ближайшие четыре недели старине Руфусу придется поработать за двоих - ему отпуск так и не выпал.

За неделю до столь знаменательного события Руфус вручил Гавейну ключ и кусочек пергамента с адресом и координатами аппарации. Молодой аврор просил начальника подыскать какое-нибудь тихое местечко, где можно было бы целыми днями бродить по окрестностям, и где нет никакого Аврората. И желательно недорого.

- Вот, - Скримджер не скрывал удовлетворения, - такого ты сам не найдешь. Это дом, который достался мне от бабки, а ей - от какой-то дальней родни. Правда, бабка там никогда не жила и наведывалась туда всего несколько раз за свою жизнь. Уж больно далеко, да и не нравилось ей там. Деревня на отшибе, у леса, так бабка говорила, что место мрачное. Но за домом приглядывали все эти годы, так что можно жить даже зимой. Все необходимое есть.

- Спасибо, шеф, - Гавейн взял ключ. - Мрачное - это то, что мне нужно. Когда каждый день работаешь с людьми, мечтаешь не о доме на отшибе, а о доме в глухой чаще.

В первые дни на новом месте Гавейна переполняет дикий восторг. Мало того, что деревня оказывается наполовину заселена магами, так еще и дом в действительно хорошем состоянии. Гавейну очень нравится ощущать старый деревянный пол, когда утром он спускает с постели босые ноги, стены, столько повидавшие на своем веку, а еще он научился сам растапливать печь. Последним обстоятельством Гавейн гордится, хотя он легко мог бы разжечь магический огонь, но ему нравится наблюдать, как разгораются язычки пламени и уютно потрескивают дрова.

По ночам уже заморозки, поэтому утром лужи покрывает тонкая корочка льда, и Гавейн понимает, что скоро зима вступит в свои права. А пока, наслаждаясь моментом, он с удовольствием идет по багряно-золотому ковру из опавших листьев. В Лондоне такого нет.

А через четыре дня после приезда Гавейна происходит первое преступление. Рано утром на опушке леса находят нечто. В первый момент никто не может понять, что это такое, белое с красными подтеками и непонятными, красными же, лохмотьями. Что-то холодное, страшное и бесформенное, но только до тех пор, пока это нечто не отваживаются приподнять и развернуть. Это снятая аккуратным чулком человеческая кожа.

Поодаль в кустах находят то, что осталось от головы - щеки девушки будто выгрызены. Несколько луж крови, незначительных для такого зверства, и никаких следов. Гавейн, глядя на оторванную голову, думает о том, где же все остальное, почему так мало крови и кто мог совершить подобное злодеяние - в деревне нет чужаков. Неужели это местный? Но зачем?

Когда Гавейн приходит в морг, куда доставили то, что осталось от девушки, местной маглы, то на крыльце видит патологоанатома. Тот нервно курит и разводит руками:

- Сколько лет работаю, а такого не встречал. Кто-то оторвал несчастной голову, а вы представляете, какая нужна нечеловеческая сила, чтобы отделить голову от туловища без помощи посторонних предметов? Здесь голова именно оторвана… Потом вспороли кожу на спине и содрали… Это не человек, нет. Человек не сможет такое сделать, - врач закуривает новую сигарету. - Содрали одним рывком и аккуратно, чисто… Мяса почти не осталось.

- А что со щеками? - спрашивает Гавейн, подавив тошноту.

- Ничего. Выгрызли. Не спрашивайте, кто. Это не медведь, не волк, да они тут и не водятся. Подобных следов я никогда не видел. Это исчадие ада, вот что это такое. Уж поверьте.

Гавейн верит.

Он возвращается на место преступления. Осмотр, ничего не давший, уже закончен. Девушка вечером не вернулась домой, мать легла спать, поскольку знала, что дочь у друзей. Девушка засиделась в гостях, а потом не дошла до дома… Вот и все. Никаких улик, никаких свидетелей. Никто не слышал шума, криков. Магического воздействия тоже не обнаружено. Кто бы ни был убийца, сработал он быстро. И с поистине звериной жестокостью. Гавейн с трудом удерживается от того, чтобы не сообщить Руфусу.

Ночью аврор выходит на улицу. Он боится, конечно, но ноги будто сами несут наружу, и Гавейн мягкими профессиональными шагами идет по улицам. У опушки он останавливается. Вокруг тихо, и в домах, которые остались позади, не горит ни одного огонька. Здесь только он, Гавейн Робардс, а еще тишина, стук сердца и страх, что кто-то подкрадется сзади.

Гавейн смотрит на лес, черный, опасный и нисколько не дружественный. Казавшийся красивым днем, ночью он внушает опасность, и молодой человек понимает, что не стоит ему идти туда, потому что для этого леса он чужак, лес не защитит его, наоборот, там, между темных стволов, притаилось древнее зло, которое поджидает, когда Гавейн потеряет бдительность и ступит на тропинку. Тогда деревья сомкнутся за спиной и отрежут путь назад, и то, что притаилось в темноте, медленно начнет приближаться.

«Надо убираться отсюда», - мелькает в голове, и уже повернувшись, Гавейн краем глаза замечает какое-то движение. Сердце бьется так, словно работает из последних сил и вот-вот остановится. Он оборачивается, но ничего не видит в темноте, сколько ни вглядывается. Только раз показалось ему, что между стволов мелькнула фигура высокого и очень худого человека. Мелькнула и растворилась во мгле, и снова тишина, только какие-то шорохи, а может, это кровь шумит в ушах… Гавейн идет к деревне и ни разу не оглядывается, хотя не может отделаться от ощущения, что кто-то смотрит ему вслед. Ближе к дому нервы сдают, и Гавейн бежит бегом.

Через день в лесу находят еще одну тщательно содранную кожу. Выглядит дико, и почему-то хочется набить кожу, как набивают кукол, чтобы она приобрела человеческие очертания, так неестественно выглядят пустая оболочка, в очертаниях которой угадываются руки и ноги. Как будто огромная змея поменяла шкуру.

Сразу определить, кто убит, невозможно - некто унес голову с собой. Путем обхода домов выясняется, что пропал молодой мужчина, и на этот раз маг. Одно дело - убить хрупкую девушку, и совсем другое - освежевать тридцатилетнего мужчину, здорового и полного сил, который наверняка стал бы сопротивляться. Сразу возникает версия, что убийц несколько, но у Гавейна в самом укромном уголке души рождается неумолимая уверенность в том, что все одновременно проще и страшнее.

Вечером прямо к порогу дома аппарирует спешно вызванный Руфус Скримджер. Потом они с Гавейном пьют чай на кухне, и Робардс рассказывает все, что знает, рассказывает обо всех подозрениях и сомнениях. Он боится, что начальник рассмеется в лицо, но Руфус, напротив, очень серьезен, и, выслушав коллегу, говорит:

- Боюсь, ты прав. Во всяком случае, недалеко ушел от истины, - и жестко добавляет: - Сегодня и пойдем. Хватит ждать.

Потом Гавейн смотрит, как Руфус пишет письмо, кладет пергамент в конверт и надписывает «Амелии Боунс. Лично в руки». Если они не вернутся, Амелия будет знать, что случилось. Словно читая мысли Гавейна, Скримджер говорит:

- В Аврорате я никому ничего не сказал. Во-первых, этим делом уже занимается местная полиция и, кажется, местное отделение Аврората. Правда, эти дуболомы все равно ничего не найдут. Я уже навел справки, кто там работает. Во-вторых, у нас нет доказательств, а с домыслами мы никому не нужны. Поэтому придется разбираться самим. Ты точно этого хочешь?

Гавейн утвердительно кивает.

Когда Гавейн видит высокую худую фигуру, древнюю, как само мироздание, алчущую свежей плоти, ненасытную и ужасающую, излучающую небывалую мощь и первобытный страх, так похожую на человека, но в тоже время без капли человеческого, он на секунду, кажется, забывает, как дышать. Но Руфус рядом вскидывает палочку, такую знакомую и родную, которая не раз спасала жизни, в том числе и ему, Гавейну. И вот уже пламя застилает взгляд, и Гавейн не видит и не чувствует ничего, только стену огня, в пламени которого, наверное, живут демоны, и только такой, как Руфус, может управлять ими, заставив подчиниться и исполнять его волю, и сейчас эти демоны пожирают существо, безжалостное, беспощадное и несущее смерть всякому, кто попадется на его пути. И когда пламя Адского огня, кажется, взмывает до самого неба, в мозгу Гавейна остается только одно слово, объясняющее все: «Вендиго».

Собирая на следующее утро чемоданы, Гавейн спросил Скримджера:

- Шеф, как Вы думаете, почему вендиго объявился именно сейчас?

Руфус пожимает плечами:

- В легендах говорится, что вендиго запасает себе мясо на зиму. А почему объявился именно в этом году… Я не знаю, Гавейн. В тех же легендах говорится, что иногда вендиго затихает на много лет, а потом просыпается вновь. А может, он искал себе пищу в других краях, а потом пришел сюда. До вчерашнего вечера я был уверен, что это не более, чем вымысел.

- А знаете, шеф, Вы были правы, когда говорили, что сам я такого места не найду. И правда, я так никогда не отдыхал, - усмехается Гавейн.

От автора: автор в курсе, где по преданиям обитает вендиго, поэтому сознательно изменил некоторые факты, например, место обитания. При написании были использованы произведения Мартина С. Уоддела «Человеческая кожа» и Стивена Кинга «Кладбище домашних животных».

* * *

«Ложная надежда»

Судья Визенгамота Амелия Боунс внимательно смотрит на стоящего перед ней человека. Подсудимого, мысленно поправляется она. Роджер Энгл, двадцать восемь лет, полукровка. Проживает с матерью и несовершеннолетней сестрой. Амелия скользит взглядом по худощавому лицу, уже не новой одежде, и лишь на секунду позволяет себе задержаться на ногах подсудимого. Вернее, на том, что когда-то было его правой ногой. Сейчас там протез, из-за которого Энгл не может быстро ходить и все время припадает на одну сторону. Ногу он потерял во время Первой войны, это тоже есть в деле. Амелия с тоской думает, что не только этот парень остался калекой, а по сравнению с некоторыми ему вообще сказочно повезло.

Мисс Боунс только недавно начала заседать в Визенгамоте, но считает своим долгом к каждому, даже самому мелкому, делу подойти со всей ответственностью. Она просто не может позволить кому-нибудь усомниться в собственном профессионализме, а себе - уронить репутацию судьи. А еще, но в этом она признается только себе самой, Амелии очень страшно. Страшно каждый день входить в кабинет, где в шкафу висит строгая судейская мантия, потому что Амелия знает, какая тяжесть ложится ей на плечи, когда она облачается в эту официальную одежду, всем видом символизируя торжество закона. Страшно каждый день входить в этот зал, и чем страшнее, тем выше Амелия поднимает голову, потому что осознает, что ежедневно лично ей в буквальном смысле предстоит вершить судьбы других, рассматривать дела, выносить приговоры, и дальнейшая судьба человека зависит от ее решения. От нее зависит, вернется ли человек домой или его отправят в Азкабан, будут ли благодарить ее со слезами радости на глазах или проклинать с ненавистью и горечью. От нее зависит, как истолкует она закон, примет ли доказательства защиты, и она берет личную ответственность за все то, что происходит здесь, в ее руках человеческая жизнь, и не одна, потому что каждый подсудимый - это еще и отец, сын и муж. И поэтому каждый день Амелия скрупулезно изучает каждую строчку материалов дела. Она просто не имеет права на ошибку. Слишком дорого обходятся судебные промахи.

И теперь Амелия смотрит на молодого парня, калеку, стоящего перед судом, и не может решить, имеет ли право судья руководствоваться внутренним убеждением, и если да, то насколько далеко позволено зайти.

На первый взгляд, дело ясное. Мистер Энгл, потерявший на войне ногу и оформивший инвалидность, остался без средств к существованию. На работу его не брали, а на иждивении престарелая мать, которая сама имеет множество заболеваний, и сестра, которая учится в Хогвартсе. Энгл, бывший единственным кормильцем, пошел на крайние меры. Некие люди, имена которых он отказывался называть перед судом, узнав, что молодой человек неплохо разбирается в зельеварении, предложили оплатить ему помещение под магазинчик и ссудить деньгами для покупки дорогостоящих ингредиентов. Проблем было две. Во-первых, эта торговля была нелегальной, так как у Энгла не было соответствующего разрешения. А во-вторых, он сам попал в кабалу, поскольку теперь должен не только за помещение и товар, но и проценты. Конечно, он мог бы отработать эти деньги, а потом работать на себя и кормить семью. Мог бы, если бы его магазинчик не накрыли во время аврорского рейда. Роджер успел проработать всего два месяца.

Все, что он успел изготовить, стоит на столе перед Амелией. Это хорошо сваренные зелья, не яды и не «пустышка». Только вот для изготовления даже таких несложных микстур нужно разрешение, которое дают только тем, кто прошел ученичество у Мастера Зелий и доказал свою квалификацию. Энгл не обладает подобной роскошью, хоть и варит достаточно приличные зелья. Статьи, вменяемые ему в вину, предусматривают в виде наказания не только крупный денежный штраф, но и конфискацию, а это значит, что все зелья и всю посуду для их изготовления надлежит изъять. И это решение должна вынести Амелия.

- Ваша честь, - и Амелия не сразу понимает, что тихий, с нотками отчаяния, голос принадлежит подсудимому, - прошу Вас, пожалуйста… У меня больная мать и сестра учится на последнем курсе в Хогвартсе, понимаете… Я работал до войны, но кому сейчас нужен калека с одной ногой, когда здоровые не могут устроиться. Умоляю, Ваша честь, проявите милосердие. Я знаю, что штраф в моем случае обязателен, а конфискация - на усмотрение судьи, - и Амелия отмечает про себя, что да, это так. - Прошу, пожалуйста, не забирайте у меня готовые зелья, - глаза Энгла подозрительно блестят, а внутри у Амелии будто что-то сжимается.

- Ваша честь, - продолжает он, - я прошу… Я ведь должен не только штраф, а он для меня действительно неподъемный, я еще должен тем людям…

Энгл не договаривает, но Амелия хорошо понимает, что это за люди и что они сделают с ним, если он не вернет долг.

- И как же Вы намерены выходить из сложившейся ситуации, если суд пойдет Вам навстречу? - спрашивает она, и видит, каким огнем надежды загораются глаза подсудимого.