Осторожно! Злой препод!

— Что случилось, Павлик?

— Вот, — жалобно пролепетал он, указывая на нас. — Тут покупатели.

— А ты думал, за весь день так никто и не придет? — улыбнулась мать. — Учись, работа несложная.

— Они хотят потолстеть, — тихо и отчаянно сообщил Павлик тоном врача, к которому явился пациент с требованием поскорее заразить его СПИДом.

— Правда, что ли? — удивилась продавщица.

— Не хотим, — утешила ее я. — Однако согласны. А хотим мы торт с масляным кремом. По виду похож тот, который в желтых цыплятках, и еще в углу, с розочками. Можно их посмотреть?

— Да, и вон шоколадный в виде ежика. Остальные, к сожалению, вам не подойдут. На подобные вещи спроса нет, и мы их заказываем мало — в основном для детишек. Павлик, вытащи девушкам три торта.

Женщина удалилась в свой отдел.

Приободренный юноша достал нужные коробки, с интересом косясь на их содержимое. Цыплята, розочки и ежик были хороши, но я впилась глазами в текст. Нас не обманули — это было то, что нужно!

— Только маленькие очень, — горестно покачала головой Галя. — Полкило — это же на один зуб. Нам не хватит.

Павлик поперхнулся.

— Берем все три? — предложила я. — Будет в самый раз.

— Хорошая мысль, — похвалила подруга. — Трех, надеюсь, будет достаточно.

И она не без подозрения понюхала ежика.

Продавец, завороженно глядя на нее, упаковал три торта.

— Возможно, вам еще что-нибудь нужно? — голосом сомнамбулы поинтересовался он, выдавая чек.

Галя лучезарно улыбнулась.

— Да, пожалуй. Скажите — у вас есть товары для диабетиков? — И, поудобнее ухватывая пирамиду из тортов, доверительно разъяснила: — Мне, знаете ли, категорически нельзя мучного и сладкого.

Юноша, не ответив, тихо опустился прямо на пол…

Лекция шестая,

в которой обнаруживается, что бытие определяет сознание. Да, я материалист и горжусь этим!

Спроси меня, зачем еда не сладкая, зачем вода из крана не всегда? Зачем зима, зачем погода гадкая, и темнота зовет: иди сюда! …Во-первых, не хватило электричества. Тротила не хватило, во-вторых. Михаил Щербаков

Снился мне сон… нет, не сад в подвенечном уборе, а начало учебного года. Прихожу я в лекционную аудиторию, а там прямо перед доской грудой навалены сломанные парты. Я с трудом между ними протискиваюсь, к тому же парты коварно прикрывают всю нижнюю половину доски. Пишу исключительно на верхней половине — но мел, отсыревший за лето, не оставляет на ней следов. А тут еще откуда ни возьмись возникает декан, сурово извещая, что математический анализ с данного момента навсегда отменен, и вместо него я должна читать курс под названием «Роль Единой России в процессе формирования новой государственной арифметики». Я же, увы, совершенно не догадываюсь, чем новая арифметика отличается от старой.

Мартын Задека или автор известного сонника девица Ленорман на моем месте несомненно опешили бы, а я сразу после завтрака побежала в магазин купить коробку мела. Потому что чем являются сны, как не отражением реальности?

Казалось бы, с материальной точки зрения, работа преподавателя требует совсем немногого. Рабочему необходим станок, продавцу товар, уборщице швабра, финансисту роскошный офис и куча денег, политику — телохранители и составители докладов. А нам что? Был бы язык подвешен — а, на мое счастье, привычка отрезать его за неуместные речи давно вышла из практики.

Многие знакомые восклицают: «У тебя не работа, а профанация. Общение с детками — одно удовольствие, а тебе за это еще и деньги платят». Тут мне, конечно, хочется ответить, что почему-то сами они после пяти минут в компании с собственной деткой в количестве одного экземпляра регулярно пьют валидол. Но я предпочитаю не затрагивать слишком больных вопросов, поэтому лишь кротко поясняю, что не всякая детка охотно общается на тему математики, не говоря уж о том, что это необходимо делать в специально отведенных помещениях, нередко представляющих опасность для жизни.

В нашем институте неуклонно идет процесс, вызывающий у меня в памяти школьный курс истории Англии. Там это именовалось интригующим словом огораживание и шло под страшноватым слоганом овцы съели людей. В пятнадцатом веке у землепашцев отбирали наделы, создавая из них пастбища для скота. Так вот, у нас в двадцать первом происходит ровно то же самое.

Вот, например, корпус, который по давней традиции именуется первым учебным. Горе в том, что он очень удобно расположен — непосредственно рядом с метро. Уж не знаю, почему это так важно начальникам, передвигающимся исключительно на машинах. Возможно, опасаются, что, пока едут по территории университета, злобные преподаватели будут кидаться грязью в затененные стекла автомобиля. Да не станем мы — нет ни сил, ни времени, да и руки пачкать не хочется.

Как бы там ни было, аудитории первого учебного корпуса начали потихоньку переделывать в кабинеты. Каждый год приходишь на работу — и обнаруживаешь очередную утрату. На данный момент в четырехэтажном помещении нам со студентами принадлежит лишь верхний этаж, и то, подозреваю, исключительно по причине крутых ступеней и отсутствия лифта.

Самый старый корпус института называется главным зданием. Он очень красив и величествен — настоящий белоснежный храм науки с колоннами. Если честно, именно посетив когда-то главное здание, я захотела работать здесь, и именно здесь.

Поскольку оно выстроено больше века назад, то крайне прочное и удобное. В частности, там масса дверей, выходящих на разные части обширного парка, в котором расположен наш вуз.

Двери эти замуровывались и замуровывались на моих глазах. Еще год назад было легко успеть за перемену перебраться во второй корпус — теперь приходится бежать в обход, ломая ноги. А, заметим, занятия у нас то там, то тут, и за пятнадцать минут необходимо оказаться порой очень далеко. Не говоря уж о противопожарной безопасности — случись что, всякие там ночные клубы с полутора сотнями сгоревших покажутся невинной шуткой, счет пойдет на тысячи.

Не могу не вспомнить очередную замечательную историю. Занималась я как-то вечером в главном здании со школьниками на подготовительных курсах. По окончании они ушли, а я, естественно, задержалась — надо было стереть с доски, выключить свет, запереть дверь и сдать ключ на вахту. В результате ученики обычно успевают выскочить на улицу куда раньше меня, не слишком желая лишнее время торчать в институте.

Поэтому я очень удивилась, обнаружив несколько индивидуумов слоняющимися у диспетчерской. Они зачем-то пристроились за моей спиной. Я двинулась к выходу — те следом. Навстречу нам почему-то бежала еще парочка школьников, при виде странной процессии радостно свернувших и потрусивших рядом. Я все ползла по бесконечному, плохо освещенному коридору, а из темных закоулков молча выползали знакомые и незнакомые фигуры, удлиняя и без того не хилую цепочку. Вспоминалась сказка про золотого гуся — с той разницей, что друг за друга мы все же не держались.

Я гордо приосанилась. Неужели я, подобно гамельнскому крысолову с дудочкой, приманиваю детей высшей математикой? И нечего смеяться над бедным педагогом. Не так давно прямо на лекции из дырки в полу появилась глубоко беременная крыса. Она явно собиралась по своим крысиным делам — питаться или готовиться к родам, трудно сказать, — но, услышав мой увлекательный рассказ, застыла на месте. Вообще-то мне хотелось прерваться и, прыгнув на стол, хорошенько повизжать, однако я прекрасно понимала — стоит это сделать, и лицезреть беременных крыс придется ежедневно. Что другое, а на это двоечники способны. Поэтому я, как ни в чем не бывало, вещала про аналитические функции, а бедная зверюшка, очевидно впервые обнаружив прелесть абстрактных построений, восторженно смотрела на меня, в молитвенном жесте сложив передние лапки. Счастье, что звонок раздался раньше, чем она родила. Кем никогда не хотела быть, так это акушеркой, пусть даже крысиной.

Сейчас, правда, я не читала лекцию, однако мозг наверняка продолжал активно излучать соответствующие волны. Он у меня такой, вроде вечного двигателя. А дети и животные в данном отношении весьма чувствительны.

Увы, через несколько минут мои иллюзии были жестоко разбиты. Дойдя, наконец, до двери, я обнаружила Лизу, одну из самых тихих девочек из своей группы. Она вела себя странно — разбежавшись, билась своим анорексичным тельцем о дверь, при этом беззвучно заливаясь слезами.

— Да не поможет — заело же, — прокомментировал кто-то из парней, тем не менее тоже с разбегу врезаясь в дверь.

К нему присоединились остальные. Одна я не внесла своего вклада, поскольку красующиеся на самом видном месте два тяжелых железных замка явно превращали предприятие в безнадежное.

— Видите, замки висят, — вставила я, когда молодежь решила минутку отдохнуть.

Сперва они не удостоили меня вниманием — мало ли что болтает занудный препод, и продолжали таранить.

Я повторила погромче:

— Замки висят.

— Висят, — согласился Дима, снова с энтузиазмом принимаясь за работу.

— Отвлекитесь, пожалуйста, на минуту, — предложила я.

Все же у меня имелся некоторый авторитет. Ученики застыли.

— Здание старое и построено на совесть, — начала логическое построение я. — Так?

— Так, — подтвердил кто-то.

— Дверь вам не вышибить, правильно?

— Мы хотим не вышибить, мы хотим открыть, — снизошел к моей глупости Дима. — Только почему-то не открывается.

— Почему, интересно? — завлекающе спросила я. — Напоминаю подсказку — висят замки. Кто первый догадается — получит плюсик.

Идея с плюсиками посетила меня пару лет назад. Дело в том, что на подготовительных курсах у преподавателя нет методов воздействия на присутствующих. Льгот при поступлении теперь никаких — важен лишь ЕГЭ, а его сдают в школе. Правда, мы на курсах проводим контрольные и выставляем за них оценки, но исключительно для себя — результат ни на что не влияет. Я даже выгнать из аудитории хулигана не имею права — он заплатил деньги и принес квитанцию (кстати, я с этой суммы получаю примерно восемь процентов).

Конечно, можно все занятие самой тарабанить у доски, и мне лично это даже легче, но я уже упоминала: чем больше делает сам учащийся, тем лучше результат. А потом я прочитала в журнале «Наука и жизнь» про любопытный эксперимент. Двум обезьянам давали задание. Которая справлялась первой, получала виноградину, а другая огурец (тоже вкусный, но не настолько). Все проходило бесконфликтно, пока не поступили иначе — аутсайдеру дали виноград, а отличнице огурец. Так вот, вместо того чтобы слопать его, как делала раньше, обезьяна бросила овощ на землю и в гневе растоптала ногами.

Тут-то мне и было педагогическое озарение. Нас сейчас пытаются убедить, что все диктует выгода. Однако абстрактная справедливость тоже не пустой звук, она заложена у нас в генах. С тех пор каждому школьнику, раньше других решившему задачу, я прилюдно ставлю плюсик. Плюсики суммируются с оценками за контрольную. Куда идет итог? Никуда. Однако интерес к учебе резко повысился.

Вот и сейчас обещание плюсиков тут же включило интеллект — по крайней мере самым развитым.

— Замки-то заперты, — с торжеством возгласил Дима. — Вот дверь и не открывается!

— А как же мы сюда вошли? — недоверчиво пропищала Лиза.

Я поощрительно уставилась на Диму.

— Тогда замков еще не было! — уже самостоятельно сообразил он. — Значит, войти мы вошли, а выйти невозможно.

Лиза зарыдала, бессвязно выкрикивая, что не хочет, никак не хочет ночевать в институте и срочно звонит папе, который вызовет «скорую помощь», — ума не приложу, откуда у нее возник столь загадочный алгоритм спасения.

— Не плачь, — успокоила ребенка я. — Есть запасной выход — через подвал. За мной! Только не отставайте — он очень далеко. Потеряетесь — мы вас уже никогда не найдем.

— Все-таки именно в вашем вузе самые умные преподы, — задумчиво бормотал Дима, бредя за мной по шатающимся плитам каменного пола. — Обязательно буду сюда поступать…

Добавлю, что в тот вечер лучший вход замуровали навечно. Причина оказалась элементарной. Наше расплодившееся начальство уже не помещалось в первом корпусе. К тому же там человеческим духом пахнет — вечно снуют по лестнице вверх-вниз преподаватели со студентами. Поэтому наиболее высокопоставленные марсиане решили переселиться в главное здание. А чтобы не контактировать лишний раз с землянами, нашли простой и демократичный вариант. От корпуса глухой стеной отделили большой кусок — самый удобный, через который мы всегда проходили прямо от метро. Помимо аудиторий, там еще располагалось два моих любимых буфета — студенческий и преподавательский. В обоих были милые работники и приемлемые цены.

Теперь эта часть превращена в заповедник, недоступный простым смертным. Мы проникаем в корпус задами, со стороны парка, а о буфетах осталось лишь сладкое воспоминание. И если кто-нибудь из читателей полагает, что наслаждается сейчас художественным вымыслом, могу лишь позавидовать его оптимизму.

Короче, проблема со свободными помещениями стоит у нас более чем остро. Никогда не забуду, как много лет назад я начинала читать лекции. Готовилась, представьте себе, полночи, опасаясь забыть текст, а наутро захожу к первокурсникам… и в панике выскакиваю в коридор, поскольку вижу перед собой густую толпу стоящих людей — похлеще, чем на первомайской демонстрации. Оказалось, что на поток в двести человек мне выделили аудиторию, вмещающую семьдесят.

Как я заставила себя втиснуться обратно в душегубку, сама не понимаю. Это называется патологическим чувством ответственности.

В перемену я бросилась в диспетчерскую с вопросами.

Милая Зинаида Ивановна со слезами на глазах поведала, что весь август писала докладные, но не получила ответа. Что любопытно, за хозяйственную часть в ту пору отвечал тот самый Начальник, который, сделав заслуженную карьеру и став Большим, приходил потом с отеческим вразумлением к нам на заседание кафедры. Тогда он еще не вполне развился, называясь просто Дубов (по-моему, с фамилией ему повезло — коротко и ясно). Однако замечательными задатками он обладал сразу, мудро не реагируя на докучливую диспетчершу.

Она предложила следующее заявление о нехватке аудиторий подписать также мне. Я, конечно, согласилась и даже простодушно агитировала присоединиться коллег, оказавшихся в аналогичном положении. Одна, кстати, и впрямь присоединилась, что послужило началом большой и крепкой дружбы (безумцы должны держаться за руки, чтоб не пропасть поодиночке). Еще подписалась комендант, заместитель декана и дама, ответственная за составление расписания. Такой вот солидной компанией мы отправились в первый корпус (в главное здание Дубов тогда еще не переселился) в надежде попасть на прием.

Секретарша развеяла мечты, как утренний туман, сообщив, что наш статус, даже совместный, совершенно недостаточен для подобного счастья, однако документ она, так и быть, примет.

Пока мы ждали ответа, Зинаида Ивановна пыталась хотя бы временно решить проблему собственными силами.

— Что бы мне вам предложить? — повторяла она, вновь и вновь перебирая планы корпусов. — Вот тут большая аудитория, но в ней во время лабораторной работы разлилась ртуть, и довольно много. Я уже устала выбивать деньги на то, чтобы вызвать соответствующую службу для дезактивации. Может, за лето ртуть сама повыветрилась? Хотите туда?

— Нет, — жалобно лепетала я.

— Действительно, вам нельзя со ртутью — и так со своими мигренями на ладан дышите, — соглашалась добрая диспетчер. — Есть еще одна аудитория, но она в аварийном состоянии.

— А сильно в аварийном? — уточняла я.

В конце концов, к дырявым стенам мне не привыкать, да и оконная рама уже неоднократно оставалась у меня в руках при попытке к ней прикоснуться.

— Представляете, — понизив голос, сообщила Зинаида Ивановна, — там недавно рухнула потолочная плита весом в несколько тонн, напрочь сметя три первых ряда. Я сразу побежала в церковь ставить свечку, что это случилось ночью, а не днем, во время занятий. Нет, я вас туда не пущу — не возьму грех на душу.

Я испуганно кивала:

— Не надо греха.

— А вот здесь, — обрадовалась собеседница, — формально сидит двести человек, но это экономисты, да еще коммерческие. Преподаватель говорит, к нему приходит максимум человек тридцать. Может, вы с ним договоритесь? Там предмет устный, доска не нужна. Он своих посадит в конце и будет там им диктовать, а вы своих — в начале и станете молча писать на доске. Вот вы друг другу и не помешаете.

— Если я стану молча писать на доске, ко мне тоже вместо двухсот придет человек тридцать, — призналась я.

Так мы ни до чего и не додумались. Кстати, правильно, поскольку вскоре получили мудрый отеческий совет, мигом поставивший все точки над «i». Писать резолюцию на нашем прошении Дубов не стал — очевидно сочтя нас недостойными автографа, однако на устное вразумление не поскупился. Секретарша передала текст дословно.

— Не мое дело — работать за подчиненных, — соблаговолил изречь проректор по хозяйственной части. — Но, поскольку математики — из преподавателей самые никчемные, так и быть, помогу. Как-нибудь я пройдусь не спеша по какому-нибудь из корпусов нашего института и отыщу этой Мадунц массу больших, свободных и хороших аудиторий.

Мнение Дубова о математиках меня не удивило.

Однажды я разговорилась с девочкой, которую готовила когда-то к поступлению на экономический факультет. За полтора года учебы она забыла даже правила деления целых чисел.

— Что ж ты так? — с тоской вопросила я.

— А мы домашку по математике не делаем, — радостно ответила собеседница. — У нас такая специальность, что нам математики не надо.

Я искренне заинтересовалась:

— Какая?

— Мы будем чиновники.

Поэтому к собственной никчемности в глазах чиновников я была морально готова. Зато страшная угроза, что человек, нами руководящий, как-нибудь пройдется не спеша по какому-нибудь из корпусов, впечатлила сильно. Тут-то мы и узнаем, сколько вокруг свободных аудиторий, хороших и разных (правда, когда я тащусь мимо, в каждой балаболит коллега). Пожалуй, свет в конце тоннеля уже виден. И двадцати лет не промелькнуло (промелькнуло только двенадцать), как наш Большой Начальник посетил заседание кафедры. И ведь не на руках, полагаю, его к нам принесли — прошел, любимый, прошел, наконец, по коридору! Почему не отыскал при этом аудиторий? Ну так он наверняка шагал спеша…

Вы спросите — и это весь итог вашей героической борьбы? А вот и не весь. Во-первых, меня вызывали на разборку к заведующему кафедрой и там от души пропесочили. А во-вторых, ходят упорные слухи, что Дубов изобрел новое ужасающее ругательство — эта Мадунц. По крайней мере, когда он появился как-то в деканате, возмущенный чрезмерным количеством двоек на факультете, то, по словам секретарши, даже не поздоровавшись, потребовал: «А ну, дайте мне ведомости этой Мадунц! У нее наверняка самый плохой результат. Нам таких работников не нужно». Представляете разочарование бедняги, когда он обнаружил, что у меня как раз ситуация получше, чем у остальных? Конечно, отсутствующих студентов я обучать пока не навострилась, но из тех, кого угораздило прийти, извлекаю все возможное.

Ну это, предположим, единичный случай. Был и другой. Секретарша Дубова пожаловалась секретарше его коллеги-марсианина, та передала информацию нашей, а уже наша — мне (согласитесь, женщинам никакой Интернет для связи не нужен, мы сами легко справляемся). «Не пререкайся! — заявил Дубов в ответ на вполне невинное замечание. — Ты мне не эта Мадунц, поняла?» Факт неоспоримый, однако дама почему-то обиделась. Подобных мелочей накопилось немало. Больше всего мне понравилась фраза «этой Мадунц нам и одной достаточно». Действительно, насколько осложнилась бы жизнь, если бы меня было две. Честно говоря, и одна доставляет немало хлопот, а с двумя я бы, пожалуй, взвыла — даже если сумела бы их обеих прокормить. Приятно, что Большой Начальник оберегает мир от подобной напасти…

Дорогой читатель! Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. И не потому, что претендую на владение телепатией. Просто мы с тобой похожи. Неважно, кем ты работаешь — врачом, учителем, программистом, продавцом или слесарем (ох, а остался ли в нашей стране хоть единый слесарь? Впрочем, бедной девушке что, уже и помечтать нельзя?), — кем бы ты ни работал, ты делаешь это хорошо, и начальник для тебя не главное. «Как же лекции? — беспокойно ерзаешь на стуле ты. — Неужели сорвались?»

Не беспокойся. Мы с комендантом, диспетчером, заместителем декана и дамой, ответственной за расписание, дружно напрягли усталые мозги и совершили сложную, многоходовую, гениальную рокировку, включающую в себя сдваивание группы вечерников и перенос нескольких пар на другие часы. В результате мне нашлась аудитория — Дубов как в воду глядел! Даже, ура, в главном здании — правда, в очень странном его отсеке. Романтично выражаясь, в донжоне — этакой узкой высокой башне, пристроенной сбоку.

Туда вел отдельный вход, перед которым располагалась небрежно замаскированная ловчая яма. Она возникла, когда Москва неожиданно выделила институту крупную сумму денег. Одни из нас мечтали о премии, другие о новом лабораторном оборудовании, третьи, вроде меня, совсем скромно — о качественных досках и большом количестве мела, однако начальство решило по-своему. Примчались мужчины на экскаваторах, срубили часть деревьев, которые так приятно шелестели под окнами, и вырыли солидный котлован. Потом край его закидали чем-то вроде шифера, и подарок был благополучно освоен.

Моя лекция завершалась в шесть, в декабре в это время уже кромешная тьма, фонари в нашем медвежьем углу не горят, и я каждый раз опасалась, что кто-нибудь из студентов угодит в западню. По счастью, они оказались вполне приспособлены к сложным бытовым условиям. Когда я брела к своему донжону, то уже издалека видела толпу, заполонившую берег котлована. Молодежь бодро скакала в грязи, постукивая шифером и отколупывая от него особенно аппетитные кусочки.

— Если вы меня сейчас не пропустите, некому будет открыть вам дверь, — со всей доступной убедительностью повторяла я, пытаясь пробиться вперед.

Неохотно, но меня все же пропускали без очереди внутрь.

Там было совсем тесно. Испуганная вахтерша в нетерпении ждала, вжавшись в стену стеклянной будки.