45. ЗИМА
Средь седых И старящих, Сводящих с ума, И моя, Товарищи, Тащится зима. Постучится палочкой, Сядет у стола: «Ну-с, Иосиф Павлович, Вот и я Пришла…» Я склонюсь, Задумавшись, А вокруг, звеня, Девушки И юноши Окружат меня. Не кряхтя, Не ахая, Не зная забот, А играя сахаром Молодых зубов!.. Но, шапчонку комкая, Старый гражданин, Я перед потомками Не склоню седин. Бьет В кремлевском знамени Алая струя. Это — кровь! И в пламени Капля есть Моя… Средь седых И старящих, Сводящих с ума, И моя, Товарищи, Тащится зима. Постучится палочкой, Сядет у стола: «Ну-с, Иосиф Павлович, Вот и я Пришла». 1928 46. ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО
Нет, что-то есть такое выше Разлук И холода в руке! Вы снились мне, И вас я слышал На лазаретном тюфяке. И это вас, Когда потухло, Я у груди пронес назад, Как девочка больную куклу, Как руку Раненый солдат… Вы на далеком повороте, Ни враг, Ни друг И не родня… Но нет, Но нет, вы не уйдете… Вы не уйдете От меня! Нет, Даже предаваясь плоти С другим — Вы слышите: с другим! — Вы нежность вашу Назовете Библейским именем моим. И это выше, Выше, выше Разлук И холода в руке! Вы снились мне… И вас я слышал На лазаретном тюфяке. Мне и теперь Былое, право, Переболеть не удалось. И надо мною Ваша слава Густых Тропических волос. И я, Как в милом сновиденье, Всё принимаю, без границ, Всё… Даже узкое презренье Полуприщуренных ресниц. 1928 47. НЕБО И ГЛАЗА
Вот удивительное дело! Синело только что, И вмиг Оно как будто бы надело Екатерининский парик?! Я думал, это прояснится. А ветер нес… и нес… и нес. И вот Дождем сверкнули спицы Никелированных колес. Гроза кипела, как на фронте. Но визг… Но лопотня ребят… И все четыре горизонта Глазами синими глядят! …Я о тебе Продумал годы И, увидавши, ахнул: — Ах! Какая чудная погода В твоих Синеющих глазах?! 1928 48. ВСТУПЛЕНИЕ
Вспомним, как жили, грошей не копя, Платы не зная, в карманах не шаря… Жизнь по душам, за душой — ни копья, Кроме земного шара. Кроме одной дорогой стороны С песней до звездных вышек! Чем мы богаты? Тем, что — стройны. Счастливы? Тем, что дышим. Тем, что — по бабушке не родня — Мы побратались до гроба. Я — за тебя, ты — за меня. И за Республику оба… Что же ты песню на хитрую речь Стал перестраивать, сверстник? Надо, товарищ, любить и беречь Наши военные песни. Надо беречь — чтобы пела и жглась И никогда не скользила По голубой гололедице глаз Наша гражданская сила. Чтобы и в песнях любимой страны Брали всё выше и выше! Чем мы богаты? Да тем, что — стройны, Тем, что живем и дышим. Тем, что — по бабушке не родня — Мы побратались до гроба. Я — за тебя, ты — за меня. И за Республику оба! <1929> 49. ПЕСНЯ
По-над сопкой вьется ворон, Коршуном глядит. По границе ходит ворон, Генерал-бандит. Или восемь или десять Лет тому назад Мы видали за Одессой Этот самый зад. Белый новенький кораблик В волнах баловал. Не срубили наши сабли Черноморский вал! Наши руки не ослабли К саблям и — капут. А союзники кораблик Вам не отдадут. А поднимут наши руки Донбасс и Урал. — Берегите ваши брюки, Храбрый генерал! Ноябрь 1929 50. ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ
ХУДОЖНИК И ТЕМА
В дырявых носках Просыпалась Москва. Глаза протирал рассвет. С женой пошутив, Дитю приласкав, Встает за соседом — сосед. Выходят соседи. Просты, легки. Завод их, как дом, зовет. Как матери, За руки взяв их, — гудки Ведут за собой На завод. И в черном трико Балансирует дым Над трубами, Над трудом. И смотрит поэт И завидует им, Как нищий, зашедший в дом… Что может быть хуже, Ненужней, глупей Вот этой свободы — вот? Вот этой свободы, Вот этих цепей Интеллигентских свобод. _____ В комнате тихо, Совсем светло. И резче глядит предмет. На старом столе Его стило — Оружие. Инструмент. Он будет работать. Он схватит ножны И наголо острие. Но он рассуждает: Кому нужны И песни, И дело твое… «Посмотрим на мир, Отбросив на миг Профессиональную грусть», — И бросил поэт. И смотрит на мир, И видит его Наизусть. Он видит — соседи: Все как один Они ударяют в бак. И потом здоровья Облил сатин Мускулатуру рубах. Он видит соседа: Один на один, Он кроет чудовищный бак И потом здоровья Облил сатин Рубаху его — из рубах. …Он выгонит тонны Потов и сал. А ты ему Вместо тонн О стонах напишешь… Но Шелли писал Неплохо Про этот стон. Ты спустишься с мамой В Донбасс, На Урал… А классики что — Не в счет? На эту На маму В карты играл Товарищ Некрасов еще. Так думает он И кладет в ножны Ненужное острие. Кладет, повторяя: «Ему не нужны Ни песни, Ни дело твое». _____ И он опустился — Стар и сутул — И синий совсем у виска. И против него Опустилась на стул, Как следователь, — Тоска. И оба сидели На квинту нос, Без радикальных мер. И восемь часов Пунктиром занес Мозеровский секундомер… _____ В трубу провалился, Крутясь, акробат, Как дым, не оставив след. И к дому прорвался Через Арбат Мой честный, Простой сосед. Он мылся, Его целовала жена, К нему забегали друзья. И я заподозрил: А не она, Не тема ли это моя? Не тут ли, направо, Среди этих стен, Среди незабудок И блох — Герой из героев, Тема из тем, Эпоха из всех эпох? _____ Поэт допытался: Он в жизнь проник, На жизнь взглянув В упор. А голос сомненья, Подняв воротник, Пропал в подворотне, Как вор. 1929 51. ПРОБЛЕМА ХЛЕБОПШЕНА
Потушена лампа. Свеча зажжена. И плачет дитё, И скулит жена: «На рынке нет пшена». Я утром встаю. И опять жена Одной катастрофой поражена: «На рынке нет пшена». Тогда на меня Из трех углов Нисходит триада голов. Мундиром сияя, Крестом звеня, Империя прет На меня. Сначала Я чувствую Адскую боль — Мне Чичиков Жмет мозоль. Потом, Гомерически скаля зуб, Спешивается Скалозуб. И третьим: Столыпинская труба Расхваливает отруба, И трое согнулись: «У нас Для вас Стоит православный квас». И трое смеются: «Жена? Извольте мешок пшена». Тогда я, срываясь, Ору в упор: «Жена, до каких это пор? Когда это кончится, жена, Проблема хлебопшена? Ты думаешь, что же, — Я позабыл, Кем Чичиков этот был? И как это Нижнему чину В зуб Въезжал полковой Скалозуб? А кем Этот самый Столыпин был, Ты думаешь, Я позабыл? Не будет Республика — Это чушь — Республикой мертвых душ! И к пуле Багрова [35] В моей стране Прибавить нечего мне. Страна не поднимет Трехцветный позор!» — Кричу я жене В упор. Мы хлопаем дверью. Разрешена Проблема хлебопшена. _____ …Товарищи, дома У всех жена, И каждому С нею жить. И каждому надо Проблему пшена, Товарищи, разрешить. Давайте же скажем жене и стране «Домашности — в стороне. Пшеном мы питаем Плавильную печь. И если не хватит пшена, Мы сами готовы Горючим лечь В плавильную печь, жена! А личность, домашности — В стороне»,— Давайте скажем стране. 1929 52. СОЦИОЛОГИЯ ПОГОДЫ
Гроза кипела И текла. И с пунктуальностью Капели На светлом голосе Стекла Дробинки, вскакивая, Пели. И, заворачивая За Особняки и Мезонины, Вооруженная гроза Расстраивала гражданина. И граждане Хвалили зонт, Галоши, сумочки, Пижамы… …………………… Я шел. Московский горизонт Вовсю Жонглировал ножами. И у Пречистенских ворот, Как любопытный, Из-за стула, Ко мне В газетный разворот Гроза развязно Заглянула. И пальцем мокрым Провела Черту, ребячески косую. «Ага, китайские дела И вас, мадам, Интересуют». И тут, Без дождевых забот, Я ноги циркулем Раздвинул, Все тридцать клавишей зубов Показывая гражданину. Но обывателю Почти Что флюс, Что ливень — Всё едино. И с молнией его очки Ведут курьезный Поединок. Чудно смотреть, Как на ходу Беснуется Сердитый галстук. Еще в семнадцатом году Он в громах Разочаровался. А мы — Без дождевых забот — Стоим над русским Мезонином, Все тридцать клавишей Зубов Показывая гражданину. — Даешь грозу! Мы крепко — за, За стиль, Работу в этом роде. Друзья, да здравствует гроза И в человеке, И в природе! Пусть обывателям Грозит. А мы читаем, И неплохо, В китайских росчерках грозы Идеи грозовой Эпохи. 1929 53. ПО ДОРОГЕ ДОМОЙ
Рязанец[36]прорвется: «А ну, давай!» И снова Ни форм, Ни лиц. И рельсы Бросаются под трамвай С настойчивостью Самоубийц. И снова Диктаторскою рукой Паккарды, Рено, людей Проводит, Ведет конвейер Тверской К побоищам площадей. Попробуй прорвать Этот чертов мост, Встать ему поперек! И черная дума, Как черный пес, Путается у ног… «.. Наивен лирический Твой шалаш Среди небоскребов, Поэт. Напишешь фруктовую песню, Продашь: Прорвался — и снова нет. И глупо. Не стоит писать. Для чего Расходовать кипы сил? Чтоб люди сказали: „Да, ничего…“ А девушка: „Ах, как мил!“ Эпохе сподручней Огонь, и желчь, И мужество до конца, Чтоб жечь, понимаешь, Глаголом жечь, Как Пушкин сказал, сердца!.» На Староваганьковском — Русский сад… На липах под медь — броня, Над садом крикливо Лоскутья висят Московского воронья. Среди индустрии: «Вороний грай», И «Машенька», И фасад. И вот он — Гремит гумилевский трамвай [37] В Зоологический сад. Но я не хочу Экзотических стран, Жирафов и чудных трав! Эпоха права: И подъемный кран — Огромный чугунный жираф. Эпоха права! И мне хочется встать Эпохе во фланг И рост… Для этого стоит И жить, И писать… И нянчить туберкулез. 1929 54. ДВА МИРА
Портовая ночь. Штилевая слюда. На синий фарватер Выходят суда. Два судна, Два белых Строятся в ряд. Два судна: На Данциг И на Ленинград. «Лоцман, вниманье: Тоннаж перегружен!» Нах Руслянд [38] — машины, Нах Полянд[39] — оружье. Вокзальная ночь. И на канапе Качаются двое В бордовом купе. И лентой влетает В оконную раму Железнодорожная панорама. К Столбцам пролетая Сквозь ветер И лес, Как шпаги, глотает Рельсы экспресс… «Кондуктор, вниманье: Разбудите ровно…» Нах Руслянд — геолог, Нах Полянд — полковник. _____ Галдят в латифундиях сытые псы. Ночами над картами планов Склоняются в штабе густые усы Налитого кровью улана. Он сладко мечтает, растроганный пан, Забыв бельведерские беды, Накинуть на плечи московский жупан, Подбитый уланской победой. Он усом не раз и не два отмечал Большой дислокации метки. Но всё он приходится не по плечам — Московский покрой пятилетки. Встают неприступно в горячем цеху Железные стены защиты. И гладью — выходит — на рыбьем меху Победы уланские шиты! Он знает отлично: войны не хотим, Но если, усатый и пылкий, Улан замечтается, — укоротим Мечтанья от темени и до затылка! <1930> 55. О ЮНОСТИ
Мне говорят: Мол, мы не дышим маем, Мол, юности расцветок не берем. Ах, чудаки! Они не понимают: Мы юношествовали с Октябрем. Быть современником Огромной славы: Ленин, Включать в артерии его высокий ток! Кто был моложе нас? Какое поколенье? Когда, скажите? Кто? Мне говорят: Учитесь трелям Фета, Льют соловьи, Грохочет водоем; Ах, чудаки, Друзьям, как эстафету, Мы, умирая, Песнь передаем. И эта песнь простреленной, пропетой, Как кольт, Как молоток, в работе под рукой. Какой, скажите мне, Из всех поэтов Был больше нас поэт? Скажите мне, Какой? Мне говорят: История с колена Вам метит в грудь… Враг жив… не позабудь… Ах, чудаки! Всё наше поколенье Над баррикадами поднять готово грудь. Нас и не грел Камин благополучья, В сибирских рудниках Нас шлепал адмирал. Но рабский страх Нас никогда не мучил. И никогда Осмысленней и лучше Никто еще Не жил, Не умирал!.. 1930 56. ПЕРЕД КАРТОЙ ЭЛЕКТРИФИКАЦИИ
Грядущего карта — груба: Чего там на Маркса коситься! Давайте Построим Свои отруба С бордюрчиком русского ситца! «Чего там, — толкуют Кривые умы, Мечтатели правого крена, — Вчера — Рябушинский, Сегодня — мы Едим Поросенка с хреном. Октябрь — это Классовый мир, Покой…» Довольно, философы, каркать! Мы видим совсем, Совсем не такой Грядущего нашего карту. Не в ситце березок, Не в русском овсе На старокалужском насте, — Грядущее видим На светлом шоссе Электриков-энтузиастов. Нас каждого Голод и холод прожег, Над каждым ворон покаркал, — И кровью пропитан Каждый флажок Этой великой карты! Но мы понимаем: Не сразу, Не вдруг, Не поднятым кверху бокалом, А вскинутой волей Мильонов рук Берется сияние вольтовых дуг С высоким октябрьским накалом! 1930 57. ПЕСНЯ СТАРОГО РАБОЧЕГО
1 Когда я стану стариком, Мой сын придет и спросит: «Скажи мне, где, отец, при ком Ты был семнадцатую осень?» — «Мой сын, я дрейфить не привык, Я вел на Смольный броневик…» 2 Когда я стану стариком,— Перебирая даты, Сын спросит: «Где, скажи, при ком Ты был, отец, в двадцатом?» — «Мой сын, мне домом был окоп, Мы с Фрунзе брали Перекоп». 3 Когда я стану стариком, Сын спросит: «А постой-ка, Скажи мне, где, отец, при ком Ты был на штурмах стройки?» — «Для нас был всё фабричный дым: Я был рабочим рядовым…» 4 И спросит сын меня тогда, Окинув старость взглядом: «Скажи, а где ж за все года, Отец, твоя награда?..» — «Ты — сын, ты — новый человек, Ты оправдал мой труд, мой век…» 1930 58. ПИСЬМО К ТОВАРИЩУ
…Я знаю — зеленая травка Ложится уверенней в стих. Но будет. Я пробую трактор И в жизни, и в строфах своих. Я отдал березам все дани. Теперь я додумал, дорос — За что молодые дворяне Певали Россию берез. В далекую темную бытность Вся эта сусальная дрянь Обертывалась как «самобытность» В квасном диалекте дворян. О русские песни и тройки! Затравлен, забыт и чуть жив, На этой московской настойке Дурел «православный» мужик. Но я-то в делах Перекопов Затем и гремел и громил, Чтоб был до корня перекопан Весь этот усадебный мир. То армией целой, то горстью, И вкривь мы рубали и вкось С березовой этою костью Дворянскую белую кость. И видишь: солидно и прочно Угроблен классический гнет И только в лирических строчках, Бывает, усадьба мелькнет. Но это — страдатели, шавки, Скулящие по старине. Мы видим иные ландшафты В своей живописной стране! Другие тона и мотивы Принес изумительный век. И этот — на локомотиве Глядящий вперед человек. Еще белокурым подростком Он принял и пулю и вошь. И этого на березку Теперь ты никак не возьмешь. Нет, в трудных делах Перекопов Затем ты гремел и громил, Чтоб был до корня перекопан Весь этот усадебный мир… Я слышал, как старый крестьянин Сказал трактористу: «Кажись, И верно, мы, парень, достанем, Выходит, партейную жись…» День густо клонился на убыль, И, собранные в строку, Богатые сочные зубы Сверкнули в ответ старику… Забыв и себя, и усталость, Но молоды, но стройны — Мы травим, как зверя, отсталость На бурных дорогах страны. Счастливая свежая поросль Металла, людей и сырца — На третью предельную скорость Поставила наши сердца. И скоро, на солнце алея, Во весь свой лирический рост Широкой шоссейной аллеей Построятся шумы берез… <1932> 59. СОЛЬ
С чистым весом Слезы филигранной, В сапогах, Целиком, как вы есть, На оптовый язык Килограммов Всё стараются Вас перевесть. А попробуй Такую нагрузку Примерять на кило И на пуд, — Так, пожалуй, под это На Курском Бесконечный состав подадут.. Я хотел бы, Пока еще розов Утром парусник, Как-нибудь встав, Для сердечных своих перевозок Попросить До Батума состав. Мне мой труд Не особенно сладок: Как там песню Стихом ни глуши, Остается соленый осадок Где-то В водорослях души. И хотелось бы, Вычеркнув версты, Стильным брассом волны голубой Всю Соленую эту разверстку Опрокинуть В батумский прибой. Что для моря Масштабов безгранных, В этой общей Соленой связи, Два каких-то Лирических грана Сквозь стихи проступившей слезы? Мелочиться Ему не пристало. А с такого, глядишь, пустяка, Формируясь, Сверкают кристаллы Просоленного вдосталь стиха! …Ты глядишь С укоризной, товарищ? Современник И автор побед, — Уверяю: Без соли Не сваришь Ни один стихотворный обед. Так пускай, Разгораясь, не тухнет, Сколь бы ни были Судьи строги, Эта чудная Синяя кухня Шторма, Соли И честной строки! 1932 60. ОПРАВДАНИЕ
Мне Действительно лямку натерло, И спасения прямо нет! Как с ножом — понимаете — К горлу Подступают Мои тридцать лет. Где спастись И куда мне податься? Нет на свете Такого пути! И от этого Заимодавца Всё равно Никуда не уйти. Нет такой удивительной Кровли! А стране моей И невдомек, Что я словом, Пропитанным кровью, Многим людям, Как хлебом, Помог. Да когда И кому было дело До такой захолустной глуши, Как провинция Бедного тела Или темная область Души!.. Крест На всё это дело поставить, — Вот, по-моему, Способ один: Быть спокойным И время заставить Подождать С предъявленьем седин. <1933> 61. «Переваливая через…»
Переваливая через Чистоту песчаных сот, Атлантическая челюсть Берег гложет и сосет. Сколько соли перепито, Сколько слопано камня?! От такого аппетита Страх нисходит на меня. Мне знакома кухня эта. Я и сам ведь… и меня Посадили на диету Трезвой влаги и камня. Мне понятно (врать не стану!), Мне, как лирику, видней — Лодка с парусным султаном И с двумя парнями в ней. Для меня, понятно, пытка — Наблюдать издалека, Как везут ребята в слитках Скумбрию и судака. Я не слишком крепок телом, Но люблю заняться вот Нееврейским этим делом На дыбы встающих вод. Вёсла — врозь… Рукав — по локоть. И вокруг, как от огня, Заметет морская склока, И пойдешь ты Акать, Окать, На гребень летя с гребня! Но положено мне РАППом Заниматься, да не тем — И сосать, понятно, лапу Глубоко полезных тем… Май 1933 62. «Дождь устал…»
Дождь устал Косить И цокать, Мыть прозрачные луга. И блестит, Уйдя по локоть В горы, Радуга-дуга. Подступает С песней длинной Тишь… И, лежа на спине, Тебердинская долина Внемлет Смутной тишине. И тогда, Мотая на ус, В стариковской простоте, Снявши шапку, Амонаус Так и замер в высоте. День, томясь И догорая, Моет ноги в Теберде… Где ты, Где ты, дорогая, Хорошо ли там тебе? Июнь 1933 63. ИСКРЫ
…Пуля, им отлитая, отыщет Грудь мою… Н. Гумилев Я следил за небом робко, Где — впопад и невпопад, — Как по спичечной коробке, Чиркал спички звездопад. Так вот некогда горела — Рассказал бы я тебе — Трубка старого карела В достопамятной избе. Так когда-то не без риску, Корпус лихо накреня, Высекал я насмерть искру Из армейского кремня! Да, ни в хижине чухонца, Ни в крутом седле бойца Ни звезды своей, ни солнца Не сыскал я до конца. Где-нибудь в немецкой Туле, Нами занятой в бою, Отливает мастер пулю, Искру, стало быть, мою… Август 1933 64. «У витрины световой Госторга…»
У витрины световой Госторга Вспомнил я, увидел с высоты Молодость в солдатских гимнастерках Неправдоподобной простоты. Вот они стоят передо мною, Юноши в семнадцать — двадцать лет. Неприступной и живой стеною Ныне воспеваемых побед. Босые, нечесаны, небриты… Но щетиной этих юных лиц Были, как штыками, перерыты Все обозначения границ. Без сапог, в задрипанных обмотках. Сквозь огромный азиатский дождь, С песней, с матом, с кровью в сердце… Вот как Шла к бессмертью наша молодежь! Шла, чтобы, наголодавшись вдосталь. Занимая Керчь или Тагил, Обрести последнее удобство Братских достопамятных могил. От Владивостока и до Польши Проведен пунктир кровавый — тел. Но спроси, поставь любого — больше Ничего никто и не хотел! Да и так ли мало быть пунктиром, Или историческим звеном, Между старым И грядущим миром? Мы и не мечтали об ином!.. Но, трудясь до белого каленья, Зной крепя и плавя мрамор зим, — Мы откроем новым поколеньям Дверь в грядущее, Как двери в магазин. Сентябрь 1933 65. ИСПАНСКИЙ МОТИВ
Ни поесть, Ни напиться. От метелей и вьюг Эмигрируют птицы, Направляясь на юг. И товарищ достойный У советских границ Наблюдает спокойно Отправление птиц. Он спокоен, Он знает: Мы поем не одни, — Эта тема сквозная И пернатым сродни. Эта песня И в криках Отлетающих птиц, И на всех На языках Деревень и столиц. И на рисовом поле, Утонувшем в поту, И в глубоком подполье В иностранном порту. …У меня есть приятель, Иностранный весьма, Он мне в трюме припрятал Два испанских письма. Интересное дело, Как, врываясь в слова, По-испански запела, Без акцента, Москва!.. Я с испанским — заметим — Очень мало знаком, Но мы именно этим Говорим языком, Тем, который и в криках Отлетающих птиц, И на всех на языках Деревень и столиц. И на рисовом поле, Утонувшем в поту, И в глубоком подполье В иностранном порту. Мы горим Для идеи И услышим хотя б, Как испанским владеет Взявший слово Октябрь. Октябрь 1933 66. БОЙ
По отряду ходит бой В докторском халате. «Ваня, милый, что с тобой?!» — «И меня… ребята!» И военный с бородой Парню руку гладит: «Это самый молодой Был в моем отряде…» Но отряд на слово — скуп. Слева наступают. Пулемету зуб на зуб Аж не попадает! Слева — Бешеный огонь. Справа, Грохнув оземь,— Падает убитый конь В полковом обозе. Бой идет — Земля дрожит! Пулеметы строчат… На снегу один лежит Мертвый пулеметчик. Посмотрю… И спасу нет — До чего же молод!.. И над ним пятнадцать лет Отливает красный цвет — Знамя: серп да молот. Ноябрь 1933 67. ПЕСЕНКА
Подари мне на прощанье Пару милых пустяков: Папирос хороших, чайник, Томик пушкинских стихов… Жизнь армейца не балует, Что ты там ни говори!.. Я б хотел и поцелуи Захватить, как сухари. Может, очень заскучаю, Так вот было бы в пути И приятно вместо чаю Губы теплые найти. Или свалит смерть под дубом. Всё равно приятно, чтоб Отогрели твои губы Холодеющий мой лоб. Подари… авось случайно Пощадят еще в бою, Я тогда тебе и чайник, И любовь верну свою! 1933 68. ИЗ ОКНА ВАГОНА
Ветер с дымом вперемешку… И мелькает целый день, Как военный в перебежке, Россыпь русских деревень. Знаменитая Россия! — Топоры да темный сруб… Но стоят, как часовые, Городские меты труб. …По старинке, скверно сшитый, Я бы сам от мук своих Встал под верную защиту Этих рослых часовых. Я не раз терял равненье, Умирал не раз в тиши От смертельного раненья В область сердца и души! Но пройдет… Я успокоюсь… Так последний раз меня Выноси, курьерский поезд, Из-под этого огня! 1933 69. ПОЧТА
Далеко мы с тобою И близко, И не ближе семейных границ. Потому так растет переписка Долгих взглядов И длинных ресниц. Но работает Очень не точно И трагически для двоих Эта Слишком воздушная почта Поцелуев и вздохов твоих. Мне неясен Начальник усатый… Как ты Глаз от меня Ни таи, Я боюсь, Не найдут адресата Эти милые письма мои… Слишком дорого стоит общенье И невыгодно, наконец, Неналаженное сообщенье Двух По сути обычных Сердец! Я уверен, Когда мы покроем Всю страну Распорядком торца,— Вдвое, Может быть, даже и втрое Будут ближе друг к другу Сердца. Но пока… Отвечайте скорее! Я с депешей К наркому стучусь: «Что мне делать, Товарищ Андреев, С этим транспортом Экстренных чувств?.. Я готов Хоть на пушкинских дрогах!.. Но, бровей ее темных темней, Далека, Бесконечна дорога Занесенных разлукой путей». 1933 70. МЫ С ТОБОЙ
Мы с тобой На открытой платформе Под убийственным встали огнем. Так давай, современник, По форме И по совести Грудь застегнем. Так давай, сотоварищ, В обтяжку Подтяни гимнастерку свою, Не годится — Душа нараспашку — Рядовому болтаться в строю! Если все-таки Будет неловко И неладно В солдатской груди, Ты тогда поднимись И винтовку По врагу разряди, Разряди! Табака при себе Не имея, Ты, смотри. Не закуривай с ним… Не всегда я Такое умею, Не всегда я Бываю таким! Забывая пароль И уставы, Непременные в деле таком, Я нередко У самой заставы Толковал и курил С земляком. Вы дурную чувствительность эту Не усваивайте, Друзья! То, что можно, пожалуй, Поэту, То бойцу Ни в какую нельзя… Отгремят, Успокоятся бури, Отдымит И рассеется чад, — Вот тогда И споем, И покурим, И обнимем знакомых девчат. 1933 71. ПОЕЗД
Паровоз вагоны тянет, Пар пускает под откос, Крутит длинными локтями У железных у колес. Паровоз колеса гонит, Пролетает, как снаряд… Только слышно, как вагоны По-японски говорят… То ли в окна, то ли в двери Ветер глянул… и назад: И глазам своим не верит — Столько в поезде солдат?! Глянул ветер… и не верит… И торопится к своим, И летит, летит на север К приамурским часовым. Через пущи через чащи. Через мелкие кусты Мчится он… и по-кошачьи Выгибаются мосты. Он несется росомахой По сугробам снеговым И кидается с размаху На тулупы к часовым! Часовой снимает чайник, Улыбается в ответ: «Зря волнуетесь, начальник, Всё в порядке… пьяных нет». Мы не станем драться сами, Но Союз вполне готов… Нам известно расписанье Всех японских поездов! 1933 72. ДЕТИ ОКТЯБРЯ
…Плыл туман, за ледяной горою, И земля осталась в стороне. Но лицом доподлинных героев Обернулись путники к стране. В южный зной и в северную вьюгу, Вековую тьму растеребя, Так вот выглядят на Севере, на Юге Подлинные дети Октября! 17 июня 1934 73. БАТЯ
По Кузнецкой улице Ехал поп на курице… Едет батюшка пешком, Тарантас накрыт мешком — А навстречу аккурат Подымается отряд. Дескать, батя, что везешь? Дескать, стой, владыко! Дескать, ми-и-и ленькие, ро-о-о-жь. Дескать, батя… а не врешь? Дескать, покажи-ка. Заглянули в тарантас. Увидали… вот так раз! В девятнадцатом году… Ну и батя, ловко! — В огороде, во саду Родилась винтовка?! Знаменитый урожай. «Ну-ка, батя… подъезжай». У попа в глазах черно. «Господи Исусе…» (Трехлинейное зерно Не в поповском вкусе!) Комиссар протер очки. «Что же, благочинный, Угадали мужички Волка под овчиной?» Да как взглянет на лицо, Да как скинет ружьецо! «На заборе про актрис Интересно пишут… Ну-ка, батя… становись. Почитай афиши!..» По Кузнецкой улице Поп лежит на улице. А на гору аккурат Подымается отряд. Октябрь 1934 74. КОМСОМОЛЬСКАЯ ПЕСНЯ
Мальчишку шлепнули в Иркутске. Ему семнадцать лет всего. Как жемчуга на чистом блюдце, Блестели зубы У него. Над ним неделю измывался Японский офицер в тюрьме, А он всё время улыбался: Мол, ничего «не понимэ». К нему водили мать из дому. Водили раз, Водили пять. А он: «Мы вовсе незнакомы!..» И улыбается опять. Ему японская «микада» Грозит, кричит: «Признайся сам!..» И били мальчика прикладом По знаменитым жемчугам. Но комсомольцы На допросе Не трусят И не говорят! Недаром красный орден носят Они пятнадцать лет подряд. …Когда смолкает город сонный И на дела выходит вор, В одной рубашке и в кальсонах Его ввели в тюремный двор. Но коммунисты На расстреле Не опускают в землю глаз! Недаром люди песни пели И детям говорят про нас. И он погиб, судьбу приемля. Как подобает молодым: Лицом вперед, Обнявши землю, Которой мы не отдадим! 1934 75. ЖЕНИХИ
Мама в комнате не спит. Папа в комнате сопит. И у мамы И у папы Недовольный явно вид. Дочь приветствует в прихожей Двадцати примерно лет, На Онегина похожий, В сапогах казенной кожи, Бедный, видите ль, поэт! А за городом, в усадьбе — Как богат, хотя и сед, — В сорока верстах от свадьбы Славный вдовствует сосед. И у мамы — Грустный вид. И у папы — Грустный вид. Мама в комнате не спит. Папа в комнате сопит. И у мамы И у папы Явно недовольный вид. …Дорогая, дай усесться, Дай мне место поскорей Возле… где-нибудь… у сердца, Рядом с нежностью твоей. Да не бойся, сделай милость… Ты взгляни на старый быт: Мать легла и притворилась, Что не видит И что спит. И никто нас не попросит Не тушить с тобой огня. И никто теперь не спросит, Сколько денег у меня. Сколько денег, Сколько душ? Сколько яблонь, Сколько груш? Кто богаче: ты ли, я ли — И другую ерунду. А соседа… расстреляли В девятнадцатом году! 1934 76. ОТКРОВЕННОСТЬ
Ты устала, дорогая. Триста с лишним дней в году! Дни труда… И ты в трамвае Задремала на ходу. Крепко сомкнуты ресницы. Брови подняты дугой. Кто тебе сегодня снится, Мой товарищ дорогой? Это, может быть, красавец По лицу И по уму. Я деталей не касаюсь… Но завидую ему. Я себя последней спицей Не считаю. Нет! И мне Тоже бы хотелось сниться Многим девушкам В стране. Но тебе, С которой вместе Общим делом Я живу, Для которой столько песен Написал я Наяву, Мне б особенно хотелось Передать во сне привет. Это, верно… мягкотелость? Что ж поделаешь… поэт! 1934 77. РАЗЛУКА
Разлука уносит любовь…
Кукольник Ветер. Листья облетели. И уже недели две Серебристый шар метели Куролесит по Москве. Но пускай заносит зданья Вьюга, снег… Ты не грусти. Всё равно путей свиданья Никому не занести. И недолгими снегами Ты была разлучена. Жизнь стояла между нами, Как Китайская стена. По в степи дорожной пыли И в пыли людской молвы Мы с тобой не позабыли Климат любящей Москвы. Ну, так дай скорее руки!.. Видишь: жизнью снесена, Сметена стена разлуки, Как Китайская стена. 1934 78. БАРАБАН
Пионерская песня
По ду-плу пу-сто-му дя-тел Два ча-са дол-бит под-ряд. Он к ко-стру как пред-се-да-тель Со-би-ра-ет мой от-ряд… Утро будет синим-синим, Синим будет небосвод, И под синей парусиной Лагерь лесом проплывет. Мы подбили крепко ноги, Подковали каблуки, И далекие дороги Далеко недалеки! Мы горячим сердцем видим Все четыре стороны: Если Гитлер — ненавидим! Если Либкнехт — влюблены!.. Далеко, за синим морем, Есть такие города, Где о берег солью, горем Бьет немецкая вода. Мы в немецкие ворота Грянем как-нибудь опять… Мы их вызовем: «Эй, кто там! Поднимайтесь! Будет спать!» И на площади базарной Вскинет каску динамит, И винтовкой по казармам Бунт солдатский прогремит!! По ду-плу пу-сто-му дя-тел Два ча-са дол-бит под-ряд. Он к ко-стру как пред-се-да-тель Со-би-ра-ет мой от-ряд… <1935> 79. «Какой контраст!.. Подумать стыд…»
Какой контраст!.. Подумать стыд: Куда ни глянь — повсюду, Как медь пасхальная, блестит Астральная посуда. А посмотри на этот клен, На этот чистый воздух: Он ясен, он не застеклен И держится на звездах! Я сам под краном этих дней Преображен и вымыт! Насколько все-таки вредней Для нас московский климат. Я говорю про грустный быт, Где в черепках разбитых На медном примусе кипит Пустая кипень быта. Давай вдыхать простор Невы, Глядеть на небо чаще, Чтоб смыслом этой синевы Прониклось наше счастье! Февраль 1935 80. ПРОВОКАТОР
Н. Асееву
На углу Поплавской Господин живет: Борода — коляской, Колесом — живот. Кто такой — не знаю, Он не говорит, — У него пивная Под названьем «Крит». Музыка… и целый, Целый день подряд В «Крите» офицеры За столом сидят. Пиво и горошек В ресторане «Крит»! Господин хороший Что-то говорит. «Сорок первый номер… Только поскорей… В этом самом доме — Комиссар еврей…» Застучит калитка… Через пять минут На смерть и на пытку Парня проведут. Проведут за город По дороге той, По которой скоро Мы придем домой! …На углу Поплавской Я сойду с коня. «Будь, братишка, ласков, Подожди меня». Пиво и горошек В ресторане «Крит»… Господин хороший За столом сидит. «Сорок первый номер… Ну-ка, господин, В этом самом доме Кто живет один?» Посинеют жилы У него на лбу. «Раньше двое жили, Да один… в гробу!» …Три минуты время И от силы — пять; Подтяну я стремя, Сяду я опять. Пиво и горошек Прямо — на полу… Господин хороший Прикорнул к столу! Март 1935 81. НУ, ПОГЛАДЬ ПО ГОЛОВЕ
Ну, погладь по голове, Намекни еще о счастье. Это в городе Москве Наблюдается всё чаще. Пусть замрет рука в руке… Посмотри, моя родная: Протекают по реке Разноцветные трамваи. По бортам — вода каймой, Винт работает всё чаще, И клокочет под кормой Молодое наше счастье! Скоро Гладкой, как слюда, Станет кипень волновая. Не останется следа От любви И от трамвая. Этой ласковой рукой Будет найдена — другая… Но об этом пусть другой И напишет, дорогая! Май 1935 82. ЗДРАВИЦА
Пью за здравие Мери…
А. Пушкин Над страной стою с бокалом И прошу друзей помочь. Пью за море! Пью за скалы, Подпирающие ночь! За улыбки пью прохожих, Близких сердцу моему. Пью за девушек хороших, Отдыхающих в Крыму! Пусть почаще уезжают Наши девушки на юг; За успехи урожаев, Расширяющих их круг! Пью за нас, За наше время, За созвездие Тельца… И за звезды, что на шлеме У советского бойца! За черешни Украины, За республику в цвету! И за ласковое имя, То есть именно за ту, Для которой почтой спешной Отсылаем письма мы. И цветут в садах черешни Всех республик, Всех семи! Пусть над ней струится время Юной свежестью своей И кипит благословенье Украинских тополей!.. Июнь 1935 83. СЕРДЦЕ
Ничего не пощадили — Ни хорошее, ни хлам. Всё, что было, разделили, Разломали пополам. Отдал книги, Отдал полки… Не оставил ничего! Даже мелкие осколки Отдал сердца своего. Всё взяла. Любую малость — Серебро взяла и жесть. А от сердца… отказалась. Говорит — другое есть. Июль 1935 84. ОСЕНЬ
Вот березы столетнего роста Вечереют и пахнут свежо. Я срезаю полоску бересты И свиваю певучий рожок. Я за таволгой спрячусь. И ветер Я вдохну. И рожок запоет. Так изюбрь меня не заметит И на выстрел ко мне подойдет. Так мы бродим нетронутым лесом. Где-то звездочка светит едва, Только небо лиловым навесом Опускается на дерева. Где дорога прямая, — спросить бы. Под ногами валежник сухой, Мы к заре доберемся до сидьбы, Отогреемся свежей ухой. И маньчжуркой набитые трубки На просторе опять задымят… На березах сухие зарубки Нам о старых путях говорят. Может, здесь партизаны ходили По звериному следу врага, Может, тихие песни водили, И хранила те песни тайга. И она сохранила на годы, Но молчанье ее — до поры. И к деревьям отменной породы Лесорубы несут топоры. Ничего, что в далекую просинь От двустволки умчится зверье… Золотая приморская осень — Неподкупное счастье мое. Сентябрь 1935 85. ПЕСЕНКА
Не пали по оробелым Птицам. Порох пожалей… Пусть гуляет пара белых Приозерных голубей. Над водой склонилась ива, Будто шепчет в тишине. Мы прибавим шагу, ибо На привале грустно мне. Видишь, створы издалёка Засветили, и уже Затихает птичий клекот На последнем рубеже. Мы стоим во всеоружье, За прибоем спит страна! И на тыщи верст в окружье Нерушимая она. От Амура и до Шуи, До Архангельска за Кемь Мы храним ее, большую, Не рушимую никем. Дует ветер из-за сопок В пограничные столбы, Но крепки ряды Особой И не дрогнут в час борьбы. Октябрь 1935 86. ПРОИСШЕСТВИЯ
Вот какое дело было: В доме девушка жила. Уходила, приходила И однажды не пришла. Утром в теплую погоду На реке, у сточных труб, Перевозчики Освода Под мостом поймали труп. Увидали, изловили, Заявили в комсомол. Изловили, заявили, Написали протокол. Из Казани, из Рязани Мать приехала и брат. Посидели, поглядели И уехали назад. Две без малого недели Волновался целый дом: Как, мол, так, на самом деле?! Не смогли!.. Недоглядели!.. Волновались две недели — Да и кончили на том. А теперь повестки в суд, Понимаете, несут. Говорят, что по закону Незнакомый и знакомый — Все ответственность несут… Октябрь 1935 87. ПОСВЯЩЕНИЕ
Трудно нам с тобой договориться, Трудно, милая, трудней всего: Резко обозначена граница Счастья твоего и моего. И, усталые, полуживые, Зубы стиснувши и губы сжав, Мы с тобой стоим, как часовые Двух насторожившихся держав. Ноябрь 1935 88. ТИПИЧНЫЙ СЛУЧАЙ
Двое тихо говорили, Расставались и корили: «Ты такая…» — «Ты такой!..» — «Ты плохая…» — «Ты плохой!..» — «Уезжаю в Ленинград… Как я рада!» — «Как я рад!!» Дело было на вокзале. Дело было этим летом. Всё решили. Всё сказали. Были куплены билеты. Паровоз в дыму по пояс Бил копытом на пути: Голубой курьерский поезд Вот-вот думал отойти. «Уезжаю в Ленинград… Как я рада!» — «Как я рад!!» Но когда… Чудак в фуражке Поднял маленький флажок, Паровоз пустил барашки, Семафор огонь зажег… Но когда. Двенадцать двадцать Бьет звонок. Один. Другой. Надо было расставаться… — «До-ро-гая!» — «До-ро-гой…» — «Я такая!» — «Я такой!» — «Я плохая!» — «Я плохой!» — «Я не еду в Ленинград… Как я рада!» — «Как я рад!!» Ноябрь 1935 89. ЛЮБОВНАЯ-ГОВОРНАЯ
