Ужасом в сердце высечен Желтый поволжский год. Сколько их, сколько… тысячи! — Улицей снятых сирот. В грязном, дырявом рубище, В тине вечерней мглы — Сколько их, дня не любящих… Эй, прокричите, углы!.. Слышите крик рыдающий, — Мерьте отчаянья прыть! Нам ли, судьбу уздающим, Эту тоску забыть? В бочке, под лодкой, под срубами Будут ли вновь они? Иерихонскими трубами, Помощи голос, звени! Сталью налитые-руки К детским протянем рукам. Ужас голодной муки, Нет, позабыть не нам! В грязном, дырявом рубище, В тине вечерней мглы — Сколько их, дня не любящих… Эй, прокричите, углы!.. 1923 3. ПАРТИЗАН
На стременах он тверже, пожалуй. Ишь, как криво под валенком пол! До Саянов, Как раз от Урала, На кобыле Хромой пришел. Вот сейчас — шестьдесят отчёкал. Если нужно — Не слезет сто. Весь продрог, Отморозил щеки, Отморозил — И хоть бы што! А от пашни не больше году, И тогда никто не ждал, Он сказал отцу: «За слободу Хочь умру…» — И коня оседлал. И теперь, не моргнувши глазом, Полетит даже против скал. Он за год Уж четыре раза Перевязку в крови таскал… Вот сейчас — шестьдесят отчёкал. Если нужно — Не слезет сто. Весь продрог, Отморозил щеки, Отморозил — И хоть бы што! Хорошо б Дремануть немножко! Хорошо б Курнуть с пути! И двойную собачью ножку Закосневшей рукой скрутил. _____ На пороге помощник гаркнул: «В штаб. Живее! Помер! Н-ну?!» Торопливо замял цигарку, Неуклюже повернул. На стременах он тверже, пожалуй. Ишь, как криво под валенком пол! Вкось до штаба — Не больше квартала, Он же черт ее сколько брел… _____ Командир проскрипел: «В „Кольках“ В потребилке — пороховик. Понимаешь?» Смолчал. Только Вскинул пару бровей на миг. «Чтобы завтра же, Нужно скоро… А теперь, брат, давай — пожму…» И, бледнея, левой — на ворот Нацепил Ильича ему… _____ Петухи до зари кричали, А потом замолчали вдруг. В эту ночь мужики слыхали Взрыв на семьдесят верст вокруг… Он остался. Попал с размаху (Ночь запутала) — На патруль. Говорят, что его папаху Искромсало шестнадцать пуль. 1923 4. ПИСЬМО
…Я тебя не ждала сегодня И старалась забыть любя. Но пришел бородатый водник И сказал, что знает тебя. Он такой же, как ты, лохматый, И такие же брюки-клеш! Рассказал, что ты был под Кронштадтом. Жив… Но больше домой не придешь… Он умолк. И мы слушали оба, Как над крышей шумит метель. Мне тогда показалась гробом Колькина колыбель… Я его поняла с полслова, Гоша, Милый!.. Молю… Приезжай… Я тебя и такого… И безногого… Я люблю! 1923 5. СЧЕТ
Брату
1 Очень ласково цепкой лапой Приласкал нас Британский Лев. Много будут и долго плакать Наши матери нараспев. Лондон. Лордам, Обеим палатам Счет — мой стих. За моего убитого брата И еще миллионы таких. Сознаюсь — довольно долго Головами не торговал. Но считаю — Не меньше, чем доллар,— Каждая Голова. Ну, не их, не британцев, и петь ли, Не о них ли, сиротка мой? Очень ловко — английские петли Крутит добрый поручик Джой… 2 Счет второй… Только как мы положим? Я на счетах прикинуть хотел. Нет, не Крым! А Поволжье С трехмилльонной армией тел… Да, ужасно горды англичане, Даже к голоду гордость есть. А ведь крошечным Клашам, Таням Было по пять, по шесть. В каждой хате (Да, в каждой хате!) Мне печальный скрипит напев. Я боюсь, что волос не хватит У тебя, Британский Лев. Много, много чужим и близким Ваш приезд, чужеземцы, принес. У моей знакомой курсистки Провалился недавно нос. 3 Я к великим британским сагибам, Как индус, умиленьем прожжен. О, какое большое спасибо Можно просто сказать — ножом! Но всегда, Хоть и злоба точит, Хоть и плещется мыслями желчь, Помню я, Помним мы — Не рабочий Приходил наши села жечь. Нам обоим Восток зажженный Неиспытанно души жжет. И мы оба — с портовым Джоном Исторический пишем счет. И когда нам столетия свистнут (Это время вот-вот!), Мы предъявим министрам Из наганов Свинцовый счет. <1924> 6. 21 ЯНВАРЯ 1924 ГОДА
Каждый спину и душу сгорбил, И никто не хотел постичь. Из Кремля прилетели скорби: «Двадцать первого… умер… Ильич!» И, как будто бы в сердце ранен, Содрогайся до основ, Зарыдал хор рабочих окраин, Надрывая глотки гудков. И пошли с похоронным стоном, И от стонов кривился рот. Но читал я на красных знаменах, Что Ильич никогда не умрет. Но видал я, как стены дрожали, Услыхавши клятвенный клич. И, я знаю, в Колонном зале Эту клятву слыхал Ильич; Ну, так работу скорь, Крепче клинок меча! Мы на железо — скорбь, Мы на борьбу — печаль. Шире разлет плеча: — Нет Ильича! Конец января — начало февраля 1924 7. РАССКАЗ СОЛДАТА
Я люблю пережитые были В зимний вечер близким рассказать… Далеко, в заснеженной Сибири, И меня ждала старуха мать. И ходила часто до порогу (Это знаю только я один) Посмотреть на белую дорогу, Не идет ли к ней бродяга-сын. Только я другой был думой занят. По тайге дорога шла моя. И пришли к ней как-то партизаны И сказали, Что повешен я. Вскипятила крепкий чай покорно, Хоть и чаю пить никто не смог, И потом надела черный Старый бабушкин платок. А под утро, валенки надвинув, В час, когда желтеет мгла, К офицерскому ушла овину — И овин, должно быть, подожгла. Отпевать ее не стала церковь. Поп сказал: «Ей не бывать в раю». Шомполами в штабе офицерском Запороли мать мою!.. Вот когда война пройдет маленько И действительную отслужу, Я в Сибирь, В родную деревеньку, Непременно к матери схожу. 1924 8. РАССТРЕЛ
И просто так — Без дальних слов — Как будто был и не был… За частоколами штыков Так тяжело смотреть на небо… И не борись… И не зови… И жизнь была не сладкой… Как в лихорадке — грузовик, И я — как в лихорадке. Для волка сердце — ничего. А много ли зверюге надо? И с полушубка моего Солдат весь путь Не сводит взгляда. Могу и душу подарить — Вон там за следующей горкой… ………………………………………. «Товарищ, дай-ка закурить…» — «Последняя махорка…» Колдобный дуб на что велик, А в бурелом — соломке ровня. Как аллигатор, грузовик Улегся у каменоломни. И офицер спросил: «Готов?» Я сосчитал штыки невольно. Зачем им дюжина штыков? И одного вполне довольно… Потухли, ухнув, фонари!.. Жара… Во рту прогоркло. «Т-т-т-оварищ… дай-ка закурить». — «Подохнешь без махорки…» 1924 9. НАЛЕТ
До курных хат — недалеко, И кони ладно пропотели. Буран косматым кулаком Мотал и ёжил ели. И брал на грудь буранный гул Сосняк глухой и древний. И псом испуганным в снегу Корежилась деревня. Полковник вырос над лукой: «Закладывай патроны!» И каждый скованной рукой Тугой курок потрогал. И застонал оконный звон! Обезумевший вдрызг, Всю ночь казачий конный взвод Дырявил шкуры изб. И никогда, как в тот восход, Под розовевшим небом У проруби багровый лед Таким багровым не был… Нагайка кинула коня. Буран — опять напевней… На дыбе дымного огня Шаталася деревня… 1924 10. ПЕСНЯ О МАТЕРИ
(1914 г.)
Вошел и сказал: «Как видишь, я цел, Взять не сумели Враги на прицел. И сердце не взяли, И сердце со мной! И снова пришел я, Родная, домой. Свинцовые ночи Не ждут впереди!» И орден Пылал у него на груди. А очи — как дым! А сердце — как дым! Так радостно жизнь уберечь молодым! И больно сказала Седая мать: «Мой милый, Устала я плакать и ждать. Я знаю, как много Страданий в бою. Но больше боялась За совесть твою. Скажи: Человеком На фронте ты был?..» И глухо сказал он: «Семнадцать убил…» И годы — как дым, И радость — как дым, Так горестно жизнь потерять молодым!.. И больше никто Говорить не мог. И молча солдат Ступил за порог, А сзади, как водная Муть глубока, Глазами старухи Смотрела тоска. Он шел к горизонту, Тоска — впереди, И орден… Дрожал у него на груди… Ах, бедная мать! Ах, добрая мать! Кого нам любить? Кого проклинать? 1924 11. РОДИНА
Ты не будешь любовью пройдена, Как не будешь пройдена вширь, — Моя снежная, зябкая родина, Старушонка седая — Сибирь! Хоть совсем ты теперь не такая, Времена — что по ветру дым: Говорят, даже раньше тают И твои голубые льды. Не такая! А белый и вьюжный Мне буран завывает: «Айда!» Потому что совсем не хуже Черно-бурая стала тайга; Потому что на гиблой дороге Еще часто, качаясь, идет И татарин — байбак кривоногий, И барсук остроскулый — ойрот. Ах, старушка! Буянный и вьюжный, Мне буран завывает: «Айда!» Потому что совсем не хуже Черно-бурая стала тайга… А к тебе и на лучших оленях Мне теперь не добраться к весне: Я зимую, где мудрый Ленин Отдыхает в полярном сне. Только здесь не останусь долго: Убегу я в Сибирь, — что ни будь! Хорошо погоняться за волком, Хорошо в зимовье прикурнуть! Ты не бойся — я здесь не подохну! Мой родной криволапый медведь! Эх, на день бы собачью доху, Хоть на день Поносить, Одеть… <1925> 12. НА СМЕНУ
Памяти погибших коммунаров
Снимают постовых! Дымятся волчьи ямы. Снимают — постовых! Глотает волчья сыть; Как хорошо, что молоды, друзья, мы И можем отошедших заменить. Уроки баррикад. Премудрости восстаний. Большому научил артиллерийский дым! Нас позовут, И мы придем, И встанем, И, как они, До смены простоим. _____ В дрожащей кузнице — Огонь и трепет стали. Велик кузнец! Но больше тем велик, Что если руки — бить, Ковать устали, К нему придет И сменит ученик… <1925> 13. ПОХОД
Пылает пыль. Закат глубок. Закат и золото Тумана. Звенит мой. Дымный котелок, Позвякивает бердана. И всё растет Дорожный шов… Последний дом Смывают дали… Я не простяся, Так ушел. Меня не провожали. Любовь и дружба, Вам пылать И в дым побед И в дым пожарищ! …Не плакала Старуха мать, Не обнимал Товарищ. Рули, солдатское весло! Я молча Старую покинул, Я знаю: Старой тяжело Смотреть На душегуба Сына. Ах, мать, И я тоской томим, Но мне ясна Сноровка века. И ты, родимая, Пойми Закон земли И человека. Ну кто из нас, Подумай, — зверь? Мы мучаемся, убивая, И ты, пожалуйста, Не верь Неумным краснобаям. Но знаем мы: Предел тревог В боях, В смертях И ранах!.. ………………………………………. Звенит мой Дымный котелок, Позвякивает бердана, А в сердце Теплый водоем, И я кричу соседу: «Эй, кабардинец, Попоем Про матерей И про Победу!» <1925> 14. БАЛЛАДА О МЕЧАХ И ХЛЕБЕ
За синим морем — корабли, За синим морем — много неба. И есть земля — И нет земли, И есть хлеба — И нету хлеба. В тяжелых лапах короля Зажаты небо и земля. За синим морем — день свежей. Но холод жгут, Но тушат жары Вершины светлых этажей, Долины солнечных бульваров. Да горе в том, что там и тут Одни богатые живут. У нас — особая земля. И всё у нас — особо как-то! Мы раз под осень — короля Спустили любоваться шахтой. И к черту! Вместе с королем Спустили весь наследный дом. За синим морем — короли. Туман еще за синим морем. И к нам приходят корабли Учиться расправляться с горем. Привет! Мы рады научить Для нужных битв мечи точить! <1925> 15. ОКТЯБРЬ
Поля и голубая просинь… И солнца золотая рябь; Пускай кричат, что это осень! Что это, черт возьми, октябрь?! Октябрь, конечно, маем не был, И всё же, клясться я готов, Что видел голубое небо И реку голубых цветов. И тишь — особенную тишь! И росы — крошечные росы, Хоть рвал с посахаренных крыш Буран серебряную россыпь. Хоть генеральские стога Вздымались пламенем крылатым И от крови, как от заката, Алели хрупкие снега. Хоть этот день я был без хлеба, Да-да!.. Но клясться я готов, Что видел голубое небо И реку голубых цветов! <1925> 16. КАНЦЕЛЯРИСТКА
А. Хребтовой
Где хитрых ног смиренное движенье, Где шум и дым, Где дым и шум, — Она сидит печальным отраженьем Своих высокопарных дум. Глаза расширились, раскинулись, И реже Смыкается у голубых границ Задумчивое побережье Чуть-чуть прикрашенных ресниц. Она глядит, она глядит в окно, Где тает небо голубое. И вдруг… Зеленое сукно Ударило морским прибоем!.. И люди видеть не могли, Как над столом ее, по водам, Величественно протекли И корабли, И небосводы. И как менялась бирюза В глазах глубоких и печальных, Пока… не заглянул в глаза Суровый и сухой начальник… Я знаю помыслы твои И то, Насколько сердцу тяжко, — Хоть прыгают, как воробьи, По счетам черные костяшки. Октябрь 1925 17. АТАКА
Красивые, во всем красивом, Они несли свои тела, И, дыбя пенистые гривы, Кусали кони удила. Еще заря не шла на убыль И розов был разлив лучей, И, как заря, Пылали трубы, Обняв веселых трубачей. А впереди, Как лебедь, тонкий, Как лебедь, гибкий не в пример, На пенящемся арабчонке Скакал безусый офицер. И на закат, На зыбь, На нивы Волна звенящая текла… Красивые, во всем красивом, Они несли свои тела. А там, где даль, Где дубы дремлют, Стволами разложили медь Другую любящие землю, Иную славящие смерть… Он не был, кажется, испуган, И ничего он не сказал, Когда за поворотным кругом Увидел дым, услышал залп. Когда, качнувшись к лапам дуба, Окрасив золотистый кант,— Такой на редкость белозубый — Упал передний музыкант. И только там, в каменоломне, Он крикнул: «Ма-а-арш!» — И побледнел… Быть может, в этот миг он вспомнил Всех тех, Кого забыть хотел. И кони резко взяли с места, И снова спутали сердца Бравурность нежного оркестра И взвизги хлесткого свинца… И, как вчера, Опять синели выси, И звезды падали Опять во всех концах, И только зря Без марок ждали писем Старушки в крошечных чепцах. 1925 18. ВЕТЕР
Старый дом мой — Просто рухлядь. Всё тревожит — Каждый писк. Слышу, ветер в мягких туфлях Тронул старческий карниз. Как влюбленный, аккуратен Милый друг! К исходу дня, В мягких туфлях и в халате, Он бывает у меня. Верен ветер дружбе давней. Но всегда в его приход Постоит у дряхлых ставней И, вздыхая, Повернет. Я не знаю, чем он мучим, Только вижу: Всё смелей Он слоняется, задумчив, Длинной хитростью аллей. И когда он, чуть печален, Распахнулся на ходу, То поспешно зашептались Сучья с листьями в саду… Я опутал шею шарфом, Вышел… он уже готов! Он настраивает арфу Телеграфных проводов… 1925 19. ОКТЯБРЬ
Наш старый дом, что мог он ждать? Что видел он, мой терем дивный? Покой снегов, Тоску дождя, Побои бешеного ливня. И думалося — будут дуть Печаль и ветер бесконечно В его березовую грудь, В его развинченную печку. Но этот день Совсем иной, Еще невиданный доныне, Он сделал осень нам — весной И холод сделал нам теплынью! В сыром углу, Сырой стеной — Где только мыши были прежде — Величественно предо мной Прошли возможные надежды. И в этот день Больная мать Впервые, кажется, забыла Чужих и близких проклинать, Чужим и нам Просить могилы. Наш старый дом, что мог он ждать? Что видел он, мой терем дивный? Покой снегов, Тоску дождя, Побои бешеного ливня. В перчатках счастье — не берут. Закрытым ртом — не пообедать. Был путь мой строг, Был путь мой крут, И тяжела была победа. Но в прошлом рытвины преград. И слышал я, Соседки ныне Моей старушке говорят Об умном и хорошем сыне. 1925 20. ЗАКАТ
Солнце — ниже, Небо — ниже, Розовеет дальний край. Милый друг, присядь поближе, Хватит хмури — Поболтай. В этом гвалте, В этом шуме Нам трудненько уберечь Плодовитое раздумье, Вразумительную речь. И нередко гром пророчил Надо мной И над тобой, Но испытанные очи Нам завещаны борьбой. И простится, что испугом Как-то нас брала беда. Что ж, и лучшая подруга Ведь лукавит иногда… Всё равно — Закат ли розов, Или чернь ночных одежд — Всё равно — Кипят березы Побеждающих надежд! Мы до копаной постели Сохраним свое лицо, Если мы с борьбой надели Обручальное кольцо… Солнце — ниже, Небо — ниже, Тих разлив второй зари. Милый друг, — еще поближе. К сердцу ближе. Говори. 1925 21. ПЕСНЯ О ПЕСНЕ
Пусть другой гремит и протестует — Каждой песне свой предел и путь. Я хотел бы девушку простую На раздумье мудрое толкнуть. Пусть прочтет И пусть закусит губы, Девичью пушистую губу, Пусть прочтет И пусть она полюбит Нашу грусть, и радость, И борьбу. 1925 22. МОЛОДЕЖИ
Нас годы научили мудро Смотреть в поток До глубины, И в наших юношеских кудрях До срока — Снежность седины. Мы выросли, Но жар не тает, Бунтарский жар В нас не ослаб! Мы выросли, Как вырастает Идущий к пристани корабль. 1925 23. СУНГАРИЙСКИЙ ДРУГ
Тревожен век. И мне пришлось скитаться. И четко в памяти моей Глаза печального китайца В подковах сомкнутых бровей. Мы верим тем, Кто выверен в печалях; Я потому его и помню так, Что подружились мы И повстречались За чашей круговых атак. Да, Никогда нам так не породниться, Как под единым знаменем идей! И в ногу шли: Китаец желтолицый И бледнолицый иудей. Года летят, Как зябкие синицы, Как снег, Как дымное кольцо, И мне теперь почти что снится Его раскосое лицо. Года летят, Как зябкие синицы, Как конь летит из-под плетей!.. И мне теперь, Пожалуй, только снится Восторг атак на родине моей… Мой друг живет на дальнем берегу, На дальней Сунгари — И это неизбежно, — Но для него я строго берегу Мою приятельскую нежность. Я не скажу ему: «Сюда, мой друг, скорей!» Я не скажу, Прекрасно понимая, Что родину и матерей Никто и никогда не забывает! Но если крикнут боевые птицы У сунгарийских грустных пустырей, Сомкнутся вновь — Китаец желтолицый И бледнолицый иудей. 1925 24. ГОСТЕПРИИМСТВО
Мы любим дом, Где любят нас. Пускай он сыр, пускай он душен. Но лишь бы теплое радушье Цвело в окне хозяйских глаз. И по любой мудреной карте Мы этот странный дом найдем — Где длинный чай, Где робкий фартук, Где равно — в декабре и в марте — Встречают Солнечным лицом! 1925 25. ПАМЯТИ ЗАМУЧЕННЫХ
Наш путь крестами обозначен. Но крепок дуб от старческих морщин! Закал борьбы: теряя, мы не плачем, И, проклиная, мы молчим. В нас многое захолодила снежность, Но, чуждая никчемных слов, И в нас есть дружеская нежность И комсомольская любовь. И если так, то в черный день утраты, Как самым-самым дорогим, Мы вам, товарищи… ребяты, Любовь и нежность отдадим! Всему есть срок… сорвется голос ровный, В шеренге дней и дни расплаты есть: Мы не откроем рта, но будут многословны Огонь и сталь, наган и месть! Первая половина 20-х годов (?) 26. МУДРОСТЬ
Когда утрачивают пышность кудри И срок придет вздохнуть наедине, В неторопливой тишине К нам медленно подходит мудрость. Издалека. Спокойствием блистая (Будильник скуп! Будильник слаб!), Как к пристани направленный корабль, Она величественно вырастает… Но вот пришла. И многое — на убыль: Непостоянство, ветреность, порыв… И перламутровый разлив Уж редко открывает губы. И пусть потом нам девушка приснится, Пусть женщина перерезает путь, — Мы поглядим не на тугую грудь, Мы строго взглянем под ресницы. И пусть — война. Воинственным азартом Не вспыхнем, нет, и сабли не возьмем. Есть умный штаб. Есть штаб, и в нем Мы прокорпим над паутиной карты. И ждем побед, Но в том же мерном круге (Победы ждем без ревностей глухих) Не как лукавую любовницу — жених, Как муж — степенную и верную супругу. 1925 27. СВИДАНИЕ
И ночь эта Будет богатой, И я Улыбнуться не прочь — Уж бронзовый якорь заката Бросает московская ночь. Мне ветер Приятельски машет, И, путаясь и пыля, Как зелием полные чаши, Шипят И кипят Тополя. Привет, Замечательный вечер! Прощай, Мой печальный порог! Я вышел. А ветер — навстречу И лег по-собачьи у ног… _____ Когда — собеседник небрежный — К нам радость заглянет на миг. Мы лучшие мысли и нежность Сливаем в девический лик. И в этот закат не случайно Мне машут радушным крылом Медлительная окрайна И мирный садовничий дом. О молодость, Где бы я ни был, О юность, Зимой и весной Со мною — Бубновое небо, И плотская нежность — Со мной! Сквозь смуту житейских вопросов. Сквозь пышные годы мои Прошли ароматные косы, Как две золотые струи. И может быть, в годы железа И я быть железным сумел, Чтоб в лад боевой марсельезы Мне девичий голос гремел. Как рад я, Что к мирным равнинам Так выдержанно пронес И мужество гражданина, И лирику женских волос… _____ Над крышей садовника — дрема, И дремлет садовник давно, Сугробы пахучих черемух Совсем завалили окно. Я скромностью не обижен И, встав на чужое крыльцо, За снегом черемухи Вижу Смеющееся лицо. Но чуток холера-садовник, Хоть видно и без труда, Как дышит и мирно и ровно Седая его борода… Пусть молодость — нараспашку, Но даже и молодость — ждет. Я жду. По знакомству дворняжка Меня в ожиданьи займет. Я жду и теперь, как когда-то. Но только прошу: «Не про-срочь! Ты видишь — Уж якорь заката Бросает московская ночь». Июнь 1926 28. НОЧНОЙ РУЧЕЙ
Вот он! Слушайте и пейте. Вот он! Чей-то и ничей. Как серебряная флейта. Лег в песчанике ручей. Он течёт и балагурит. А на нем, ясна, чиста, Золотой клавиатурой Отразилась высота. Я застыл благоговейно, Очарован высотой, Надо мною муравейник, Муравейник золотой! Вот где чаянья сбылися: Ничего у пыльных ног, Только рюмки кипарисов Узкой скатертью дорог. И еще, Под шалью яркой, Да еще, В тиши и тьме, Чернобровая татарка, Синеглазая Этьме. Счастлив я И беззаботен! Но и счастье И покой Я, ей-богу, заработал Этой раненой рукой. Да, Я прожил не играя, Всё я знал: И плоть и кровь. Спой же песню, дорогая, Про счастливую любовь! Хлынет синяя улыбка, Захлестнет веселый рот, И серебряная рыбка Между губ ее мелькнет. Мне бы надо осторожней, Я запутался, ей-ей, В этом черном бездорожье Удивительных бровей. Эти чертовские веки… Этот чертов синий цвет! Но в каком, скажите, веке Был рассудочным поэт? Ноябрь 1926 29. СЛОВО ЕСЕНИНУ
…У людей, которым не по душе кипенье и цветенье отчизны, которые сами себя признают негодными для того, чтобы жить и работать, нельзя отнимать права умереть…
М. Горький Красивым, синеглазым Не просто умирать. ………………………………. Он пел, любил проказы, Стихи, село и мать… Нам всем дана отчизна И право жить и петь, И кроме права жизни — И право умереть. Но отданные силой Нагану и петле,— Храним мы верность милой. Оставленной земле. Я видел, как в атаках Глотали под конец Бесстрашные вояки Трагический свинец. Они ли не рубили Бездарную судьбу? Они ли не любили И землю, И борьбу? Когда бросают женщин, Лукавых, но родных, То любят их не меньше И уходя от них. Есть ужас бездорожья, И в нем — конец коню! И я тебя, Сережа, Ни капли не виню. Бунтующий и шалый, Ты выкипел до дна. Кому нужны бокалы, Бокалы без вина?.. Кипит, цветет отчизна, Но ты не можешь петь! А кроме права жизни, Есть право умереть. 1926 30. КУРГАН
Ты не мучь напрасно взора, Не придет он, Так же вот, Как на зимние озера Летний лебедь не придет. Не придет к тебе он больше, Нежной молодостью пьян, — У границ шляхетской Польши Поднял грудь седой курган… Ничего ему не снится, И ничем он не томим: Сыплют хвойные ресницы Сосны желтые над ним. Но, идя Вторым походом, Обещаю, слышишь, мать, Самым нежным, Красным всходом Холм заброшенный убрать! А пока… Не мучай взора, Не придет он… Так же вот, Как на зимние озера. Летний лебедь не придет. 1926 31. СТИХИ О ДРУЖБЕ
Я думаю чаще и чаще, Что нет ничего без границ, Что скроет усатая чаща Улыбки приятельских лиц, Расчетливость сменит беспечность, И вместо тоски о былом Мы, встретясь, Былую сердечность Мальчишеством назовем. Быть может, Рассудочной стужей Не тронем безусых путей. Быть может, Мы будем не хуже, И все-таки будем не те… Вот девушку любим и нежим, А станет жена или мать — Мы будем всё реже и реже Любимой ее называть… 1926 32. СТИХИ КРАСИВОЙ ЖЕНЩИНЕ
Приподнимет Гордо морду, Гордо стянет Профиль птичий… Сколько стоит Ваша гордость? Цену — вашему величью?.. Так идет. Ей очень грустно (От утрат, видать, печали!). Не твоим ли пышным Бюстом Перекоп мы защищали?.. Счастлив я, Что этим годам Отдал всё — И смех, И грусть, И с любимым небосводом Преждевременно прощусь. Это — капли, Это — крохи, Если взять наш век премудрый. Что же дали вы эпохе, Живописная лахудра? Разве — это Ищут люди? Разве — это Людям надо? То кокетничает Грудью, То кокетничает Задом. Если вам уж неизвестно, Разрешите, я замечу, Что совсем в другое место Спрятан разум человечий… _____ Опадет черемух снежность, Опадет и вновь родится. К нам же молодость и нежность Никогда не возвратится. К нам всегда приходит мудрость Через белые равнины. Опадут, Отпляшут кудри, Зацветут седины. И как в бешеном стакане, Память вздрогнет И запляшет… Чем же вас тогда поманит Дорогая прошлость ваша?.. Я не знаю лучше участь, Голубей не вижу свода: Умереть, борясь и мучась. Умереть в такие годы. И меня в суровой ломке Лишь одно страшит немало: Как бы гордой незнакомкой Жизнь меня не миновала. Всё! — И нежность песнопенья — Всё! — И даже нежность тела — Для железного цветенья, Для единственного дела… А тебе, как влага туче, Красота дана природой. На костер ее! Чтоб лучше Освещалася свобода. Женской нежностью томима, Не богатых, Не красивых — Назови твоим любимым Воина трудолюбивых! Не поймешь — И будет худо. Жизнь идет, а годы скачут, И смотри — тебя забудут, Как красивую собачку… 1926 33. ГИТАРА
А. Жарову
Не этой песней старой Растоптанного дня, Интимная гитара, Ты трогаешь меня. В смертельные покосы Я нежил, строг и юн, Серебряную косу Волнующихся струн. Сквозь боевые бури Пронес я за собой И женскую фигуру Гитары дорогой! Всегда смотрю с любовью И с нежностью всегда На политые кровью, На бранные года. Мне за былую муку Покой теперь хорош. (Простреленную руку Сильнее бережешь!) …Над степью плодоносной Закат всегда богат, И бронзовые сосны Пылают на закат… Ни сена! И ни хлеба! И фляги все — до дон! Под изумрудным небом Томится эскадрон… …Что пуля? Пуля — дура. А пуле смерть — сестра. И сотник белокурый Склонился у костра. И вот, что самый юный (Ему на песню — дар!), Берет за грудь певунью Безусый комиссар. И в грустном эскадроне, Как от зеленых рек, Повыпрямились кони И вырос человек! …Короткие кварталы — Летучие года! И многого не стало, Простилось навсегда. Теперь веселым скопом Не спеть нам, дорогой. Одни — Под Перекопом, Другие — Под Ургой. Но стань я самым старым, Взглянув через плечо, Военную гитару Я вспомню горячо. Сейчас она забыта, Она ушла в века От конскою копыта, От шашки казака. Но если вновь, бушуя, Придет пора зари, — Любимая, Прошу я — Гитару подари! 1926 34. ДЕВУШКЕ
Ни глупой радости, Ни грусти многодумной, И песням ласковым, Хорошая, не верь. И в тихой старости, И в молодости шумной Всегда всего сильней Нетерпеливый зверь. Я признаюсь… От совести не скрыться: Сомненьям брошенный, Как раненый, верчусь. Я признаюсь: В нас больше любопытства, Чем настоящих и хороших чувств. И песни пел, И в пламенные чащи Всегда душевное носил в груди! И быть хотел — Простым и настоящим, Какие будут Только впереди. Да, впереди. Теперь я между теми, Которые живут и любят Без труда. Должно быть, это — век, Должно быть, это время — Жестокие и нужные года! 1926 35. ПЕСНЯ РЫБАКА
В тополях пылает осень… И ко мне издалека Ветер тянет И доносит Песню рыбака. Ты поешь, рыбак, понурясь. Чем уж плакать, Лучше петь — Про безжалостные бури, Про ограбленную сеть… На Ай-Петри, Ветром схвачен, Снег ложится серебрясь. Эти песни, Не иначе, Только песни сентября. А весной Взойдут баштаны, И, по-прежнему любя, Загорелая Татьяна Снова выйдет До тебя. Снова будут неизменны — Только время побороть — И серебряная пена, И сатиновая водь. И опять Ты будешь весел И восторженно опять Распахнешь объятья весел На сверкающую гладь. В тополях пылает осень. И ко мне издалека Ветер тянет И доносит Песню рыбака. 1926 36. УГЛЕКОП
Хорошо в груди носить надежды, Если дома — И огонь и хлеб. Пуст мой сад, И дом мой пуст, как прежде. Слеп мой сад, И дом мой слеп. Мне давно, как радость, неизвестен Аромат покоя и вина. Не поет с весны веселых песен Утомленная жена. Да, в такой ли траурной одежде — Песни петь, Плясать ту-степ?! Хорошо в груди носить надежды, Если дома — И огонь и хлеб… _____ На Восток покоем многоводья Ветер водит дымные суда… Нет, не ветер! Это уголь водит, Это воля — Моего труда. О, страна величия и торга! Чтоб и нам плоды твои постичь, Хорошо бы пятому Георгу С бородой И голову остричь! Нам давно, как радость, неизвестен Аромат покоя и вина. Не поет с весны веселых песен Утомленная жена. Но тогда припомнили б мы снова Старой песни мудрые слова. Время ждет. Но будь готова, Коронованная голова! 1926 37. ДВАДЦАТЫЙ
Через Речную спину, Через Лучистый плес Чугунной паутиной Повис тяжелый мост. По краю — Тишь да ивы, Для отдыха — добро! А низом — прихотливо Речное серебро. На тишь, На побережье Качает паровик… «Я, милая, приезжий, Я в отпуск, Фронтовик…» Сады родные машут! Здесь молодость текла, И золотые чаши Подняли купола. Привет вам, отчьи веси! С победой И весной!.. Но что-то ты невесел, Мой город дорогой? Дома тихи И строги. И не слыхать ребят, И куры на дороге. Как прежде, не пылят. И яблони бескровны, И тяжелы шаги, И на соседских бревнах Служивый… без ноги. Да, ничего на свете Так, запросто, не взять, Когда родятся дети, Исходит кровью мать! Но вот И наши сени. Но вот И милый кров, Где первые Сомненья, Где первая любовь. И в этом Всё, как прежде, — И сад, И тишь, И крик: «Я, бабушка, Приезжий, Я в отпуск, Фронтовик». И, взгляд подслепый бросив, Старуха обмерла: «Иосиф. Ах, Иосиф! Я так тебя Ждала!» И я в объятьях стыну… «Иосиф, это ты?!» ……………………………. Чугунной паутиной Качаются мосты. И мчатся эшелоны Солдат, Солдат, Солдат! Тифозные перроны Под сапогом хрустят. По бедрам Бьются фляги. Ремень, наган — правей. И синие овраги Под зарослью бровей. В брони, В крови, В заплатах — Вперед, Вперед, Вперед! — Страдал и шел Двадцатый, Неповторимый год!!! <1927> 38. БАРАБАНЩИК
Е. Зозуле
Шел с улыбкой белозубой Барабанщик молодой… Пляшут кони, Льются трубы Светлой медною водой. В такт коням, Вздувая вены, Трубачи гремят кадриль, И ложатся хлопья пены На порхающую пыль. Целый день идут солдаты. Грязь и молодость в лице. И смеется в ус хвостатый Ресторатор на крыльце… Всех их бой перекалечит. И тогда Тоска и страх Высоко поднимут плечи На костлявых костылях. «Братья, — Нежности… и пищи! Нежность, счастья… и воды…» И пройдут в лохмотьях хищных Исступленные ряды. И опять с лицом паяца, С той же сытостью в лице, Будет в ус себе смеяться Ресторатор на крыльце… Барабанщик, Где же кудри? Где же песня и кадриль? К Эрзеруму Скачут курды, Пляшут кони, Дышит пыль… <1927> 39. СИНИЦА
Мне всегда зимою снится — Этот сон я берегу — Серебристая синица Звонко плачет на снегу. А подвыпивший прохожий Метит камнем в певчий цвет. Правда? как это похоже На твою судьбу, поэт!.. В мае нежность постучится, Грея крыши, плавя снег, И влюбился под синицу Тот же самый человек! В день, когда борьба воскреснет, Он согреет гнев и пыл Боевой, походной песней — Той, что я ему сложил!.. Ты, поэт, борьбой измучен? Брось, Борьба во всем права! Гнев и нежность нас научат Уважать твои слова… <1927> 40. ПЕСНЯ
На Карпатах, На Карпатах, Под австрийский Свист и вой, Потерял казак папаху Вместе с русой головой. Задремавший подорожьем Ветер дрогнул, И с полей Он пошел зеленой дрожью По букетам тополей. Он подался до Кубани, День ли, Два ли протекло — Он добрался до Кубани, Свистнул в желтое стекло. В хате девка молодая, Позабыв про хоровод, На бубнового гадает, На червового кладет. Или девке это снится? Вышла девка — Ни души. Тишь, И лунные лисицы Шнырят по двору в тиши. И смекнула молодая: Этот посвист Не к добру, И стоит она, рыдает На порхающем ветру… …И гремим, И протестуем, И терзаем Мы любя. Эту песенку простую Написал я Для тебя. В ней, наивной И напевной, Много доброго тепла. Чтобы более душевной Ты, любимая, была. Нам, Прошедшим зной и снежность, Нам, Вдыхавшим пыль и дым, — Нам нужны Друзья и нежность Много больше, чем другим. 1927 41. ВОЛОСЫ
Н. А. Гнуни
Молчи, скрывайся и таи.
Тютчев По кухне и счастье усвоено… Я нежен, А щеточник — тих: Он волосы понял по-своему, Он делает Щетки из них. А мне они — целью и знаменем. Я знаменем сделать готов И волосы черного пламени, И пламя гражданских трудов!.. Теперь я почувствовал это. Теперь я прекрасно пойму. Зимою — мерещится лето, А летом — лелеешь зиму… Я предал военную молодость Смиренью высоких забот, И видишь, крылатые волосы Жемчужная изморозь жжет… Всё к лучшему, к лучшему, к лучшему. И осень, и проседь забот. Так яблоня голыми сучьями Плоды налитые несет. Всё к лучшему, к лучшему, к лучшему. Но в двадцать четыре мои, Подумай! Совсем — как по Тютчеву Скрывайся… Молчи… И таи… Бубновое небо, бубновое. Но звезд не достать и с горы. Идеи-то, видишь ли, новые, Да люди уж очень стары. Но трогай! Но трогай! Но трогай! Качай, бесколесая жизнь! И если лежать… У порога — Конем запаленным Ложись! Ах, милая, милая, милая, Мы камень еще подожжем Моей поэтической силою И черным атласным огнем! Так пусть мне — И целью и знаменем, Я знаменем сделать готов И волосы черного пламени, И пламя гражданских трудов!.. …А ты, мой соседушка скромненький, Ты руки труди и труди, От щетки — приветливей в комнате, От песни — светлей на груди. 1927 42. ПЕСНЯ БОДРОСТИ
Други, Это не годится! Чуть волна на горизонте — Вы сейчас На квинту лица, Весла к черту И — за зонтик. Пусть волна Поднимет лапу, Пусть волна По веслам стукнет — Не смеяться и не плакать, — Песню, Мужество И руки!.. Кормит жизнь Мудреной смесью, Пробуй всё, ценитель тонкий: Не всегда медовый месяц, Есть и прачка и Пеленки. Так чего же горячиться, Если горечи подлито? Пробуй, Пробуй — От горчицы К мясу больше аппетита. На Босфор склонились птицы, И не смотрит тополь хмуро — Тополь по осень Гордится Золотистой шевелюрой. Чем же наша участь плоше? Ах, и в будущем И в прошлом Столько девушек хороших В нашем городе хорошем!.. Весел я, Но глупо думать — Мол, поэт в веселом рвенье Вовсе выкинул из трюма Грусть И мудрое сомненье. Никогда с одной улыбкой Человек не станет нашим. Хорошо, Что плачет скрипка, Хо-ро-шо, Что парень пляшет. Только нам Ложиться рано (Не родился и не помер) — Уйма блох И тараканов В нашем строящемся доме. Значит — Рано ставить точку. Это будет, Это после. Ну-ка, братцы, Ки-пя-точ-ку! Ну-ка, милые, За весла! Пусть волна Поднимет лапу, Пусть волна По веслам стукнет — Не смеяться и не плакать, — Песню! Мужество! И руки!.. 1927 43. ВЕСНА — ЛЕТО
Оптимистические строфы
Как сажа свеж, Как сажа чист, Черт-трубочист качает трубы. Вдруг солнце — трах! И трубочист Снегам показывает зубы. И сразу — вниз, И сразу — врозь Труба, глаза и ноги, И воробьев счастливых горсть Метнулась по дороге. Взглянул вокруг, И — мать честна! — И городу и парку, Загнув рукавчики, весна Закатывает парку. Под песню трудится кума — Счастливая натура! И сводит каждого с ума Весенняя колоратура. И вот — Отчаянный пример: Подснежники у постового?! — Товарищ милиционер, Вы — девушка, Даю вам слово! И вот, Любезные мои, Извольте, — как по нотам, В такт дисканту ют воробьи Над золотым пометом. Ах, понимаю, Как не петь? Не петь или не пикать? — Когда графин Горит, как медь, Когда ручьи — Как никель. Когда вот так Поет весна: Без темпа И без метра, И дирижирует сосна И лирикам И ветрам. Я это пел, Когда апрель Дымился на бульварах, Когда жемчужная капель Клевала тротуары. Когда, тетрадь Скрутив в комок И трижды кроя матом, — Хотел влюбиться И не смог Рабфаковец косматый. Теперь под солнечным огнем И радостно, и тяжко! Давайте окна распахнем, Как душную рубашку. И на ребяческую прыть Равняясь по поэту, Чтоб даже деньги позабыть… Которых, кстати, нету. <1928> 
Иосиф Уткин. Фотография 1927 г. (ЦГАЛИ).44. СОМНЕНЬЕ
Ты прости, что, временем пустая, Жизнь моя Варначества полна: Это я За молодость хватаюсь, Как за берег — Глупая волна… Трудная и голубая Мне страна мерещится во мгле… Надо жить, Трудясь и рассыпая Жемчуг смеха По большой земле. Чтоб в зубах кинжальной белой стали Заливались хищные лучи, Чтоб на яблонях, Качаясь, хохотали Черные Глазастые грачи. Чтобы сразу Таяла усталость, Становилось сразу веселей, Если вдруг Подруга засмеялась Над охапкой снеговых лилей. И когда мечтательный соратник Опускает голову порой, Я в глаза ему: «Красавец, голубятню, Голубятню синюю открой». Мир хорош Солеными руками… Не беда, что мужеству челна Африканскими белками Угрожает Черная Волна. Трудная и голубая, Посмотри, Страна плывет во мгле… Надо жить Трудясь и рассыпая Жемчуг смеха По большой земле. Смейся, милый, Умоляю, смейся, Ни к чему трагическая тишь. Говорят, что никаким злодейством Старый мир не удивишь. И без нас зажгут огни акаций, И без нас весной Пройдет вода… В чем угодно — буду сомневаться. В революции, товарищ, — никогда. Июнь 1928
