Человек среди учений

И, наконец, главный магический фокус: обволакивание логикой.

В логике нет ничего плохого (и очень много полезного), пока она занята основным своим делом, пока она помогает нам формулировать и связывать друг с другом наши мысли и рассуждения. Но логика, претендующая на роль общефилософского языка, быстро теряет свою состоятельность и превращается в магию.

Логику часто объявляют главной особенностью разума. Но правильнее всё-таки считать её одним из человеческих чувств. Чувством такого же рода, как этическое или эстетическое чувство.

Философоведение склонно к тому, чтобы или саму логику выдавать за тот общий язык, с помощью которого можно изложить и проанализировать любое учение, или с её помощью утвердить себя в качестве над-философского подхода к живому философскому мышлению.

Но что даёт этот магический театр мне, человеку, которому нужно не коллекционировать учения, а ориентироваться с их помощью в жизни?…

Сказка про наблюдателей за наблюдателями

Жили-были такие существа: веды.

Может быть, они были совсем маленькими. Может быть – огромными. Может быть, они были похожими на нас, людей. Может быть – совершенно другими. Уж если кто мог рассказать про ведов разные подробности, так это логи. Впрочем, давайте по порядку.

Веды ужасно любили всё изучать. Изучать, исследовать и наблюдать. И всё, что больше них, и всё, что меньше. И всё, что на них похоже, и всё, что непохоже. Вполне возможно, что они и нас, людей, наблюдали и исследовали когда-то. Теперь им уже не до этого. Впрочем – по порядку.

Веды без конца конструировали всякие приборы для своих наблюдений. Увеличивающие приборы и уменьшающие. Освещающие и проникающие. Фотографирующие, сканирующие, регистрирующие и анализирующие. И с помощью одного из наиновейших своих приборов они вдруг заметили чужой прибор, направленный прямо на них, ведов.

А это были логи.

Может быть, логи были гораздо меньше ведов. Может быть – гораздо больше. Может быть, они были похожими на них, ведов, или на нас, людей. Может быть – совершенно другими. Нам это неизвестно.

Зато все эти подробности, да и всякие другие, очень заинтересовали ведов. Ведь они ужасно любили всё изучать, исследовать и наблюдать. И они все свои силы направили на изучение логов.

Оказалось, что логи тоже обожали заниматься исследованиями, изучениями и наблюдениями. И тоже конструировали разные приборы для своих наблюдений. С помощью одного из наиновейших своих приборов они и обнаружили ведов. И все силы направили на их изучение.

Веды прямо прыгали от восторга (если, конечно, они были существами, способными прыгать). Ещё бы! Им предоставилась потрясающая возможность: наблюдать своих наблюдателей!…

Замирали от радости и сердца логов (если, конечно, они обладали сердечно-сосудистой системой). Ну как же! Впервые они исследовали своих исследователей!…

С тех пор каждый из ведов, стоило ему закончить школу (если, конечно, у них было то, что мы называем школами), стремился только к одному: стать логоведом.

Да и у логов в институтах (если, конечно, у них было то, что мы называем институтами) все предметы были частями одной общей науки: ведологии.

Вот и всё, что нам, людям, известно о ведах, о логах и об их предыстории.

Комментарии и схемы

Учение, в основе которого лежит внутренняя работа личности, не могло бы пережить саму эту личность без приливов новой внутренней работы новых личностей. Тех, кто увидел для себя особый смысл в этом учении. Меняются условия существования, приходит новый опыт, частично утрачивается старый, развиваются навыки восприятия – и нужны всё новые усилия, помогающие по-новому понять старое. Потому что по-старому понять старое постепенно становится невозможным.

Эту работу постоянного обновления, поддерживающего жизнедеятельность учения, можно обобщённо назвать традицией комментариев. Особенное значение придаёт этой традиции восточное мышление, и многие совершенно оригинальные мыслители, подчёркивая преемственность мысли, все свои труды строили именно в виде комментариев к древним книгам или комментариев к комментариям. Но от этого их философия вовсе не превращалась в философоведение.

Читатель заметил, наверное, что автор так ценит комментарии, что не стесняется комментировать сам себя. Репликами вроде этой.

Подлинные, оживляющие учение комментарии всегда направлены на то, чтобы дать пробиться сути учения к сегодняшним его последователям, дать им возможность не только почитать учение, но и практически использовать его. Без этой подпитки древо учения засыхает и годится уже разве лишь на то, чтобы мастерить из него увесистые дубинки для дискуссий с оппонентами.

Обидно, что многим как раз это и нужно.

Комментарии философоведения взирают на учение сверху. Они тщательно и педантично стараются прежде всего зафиксировать учение – как энтомолог бережно умертвляет бабочку, как ботаник аккуратно засушивает растение, как физик подменяет морскую волну гидродинамической формулой.

Комментатор-философ возобновляет эстафету мысли. Комментатор-философовед регистрирует, схематизирует, классифицирует.

Традиция комментариев в философии поддерживает жизнь учения, даёт ему новые импульсы к развитию. Традиция схематизации в философоведении носит аналитический, препарирующий характер, жизнеспособность учения является здесь скорее помехой.

Главным инструментом философоведения является логический рационализм. А главной предпосылкой – уверенность в том, что именно логика может и должна служить основой для сопоставления учений друг с другом.

Абстрактный инструмент для абстрактного сопоставления.

Школа, даже высшая, тоже предпочитает схематизацию. Может быть, именно со школы начинается торжество философоведения над философией.

Проблемы мумификации и таксидермии

Философоведению трудно управиться с живым учением. Поэтому первая его забота – это обеспечить всякому учению подходящий для инвентаризации вид. В этом ему обычно помогает время, но с учениями мощными, проходящими сквозь столетия и сквозь тысячелетия, этой помощи оказывается недостаточно. Поэтому особая забота философоведения состоит в том, чтобы осуществить или завершить мумификацию учения или применить к нему искусство таксидермии.

Энциклопедическая справка.Таксидермия – изготовление чучел животных. Основой служит металлический или деревянный каркас. При мягкой набивке необходимая форма придаётся по мере наполнения шкуры мягким материалом (пакля, вата). При изготовлении чучела с использованием манекена шкуру надевают на готовую жёсткую модель животного.

Здесь чётко указаны два основных метода философоведческой таксидермии. При мягкой набивке в ход идут всевозможные обстоятельства жизни, современной учению: пакля исторических фактов, вата этнографических подробностей и прочие объёмные материалы. При концептуальном подходе используется готовая жёсткая модель. На неё натягивают шкуру учения, которая и создаёт иллюзию достоверности.

Не будем вдаваться в технологию философоведческой мумификации. Принципиальное отличие её от таксидермии – в том, что чучело служит для имитации натурального состояния, тогда как мумификация сопровождается всевозможными приёмами сакрального возвеличивания: саркофаги, золотые маски, пирамиды, мавзолеи и пр. Но суть обоих подходов, с точки зрения потребностей человека в живом учении, – одна и та же: переход от динамического, развивающегося и обновляющегося содержания учения к статическому. То выхолащивание внутреннего смысла, которое осуществляется при этом, не волнует философоведа. Его задача – фиксация, анализ, инвентаризация.

Труднее всего философоведу с современными учениями, которые ещё могут за себя постоять. Поэтому те философоведы, которые не завербованы идеологией, предпочитают исторический подход.

Замечательный философ Ницше (который, кстати, заметно сбивался с тона, когда пытался по совместительству взять на себя роль философоведа) писал о том, что мало философу добыть истину, нужно ещё, чтобы какой-нибудь скоморох показал её народу с балаганных подмостков. Но и скомороху легче демонстрировать чучело, чем нечто живое и своенравное. И после того, как философоведение подвергло учение таксидермии, оно попадает в руки зазывал и завлекал.

Здесь начинают действовать законы китча, поп-культуры. Диогену уже ни за что не вырваться из своей бочки, Архимед будет вечно бегать голым с криком "Эврика!", а Пифагор обречён чертить свои круги перед кровожадным солдатом. И трудно забыть, для какой идеологии было использовано чучело учения замечательного философа Ницше…

Обезличивание личности

Превращая философа в мумию, пусть даже священную, философоведение осуществляет очень важную для себя процедуру: вынесение личности за скобки. Личность остаётся как декорация, как заклинание авторитетом, но при этом отбрасывается то главное, что роднит друг с другом всех искателей, прежних и новых, – индивидуальная потребность во внутреннем ориентировании. А ведь именно эта потребность привела философа к его личным открытиям, обобществлённым лишь со временем. Именно эта потребность, вибрирующая в новом искателе, может соединить две личности в той реальности, где у каждого свой путь среди общих ориентиров.

Но для философоведения эта потребность – лишь частная мелкая подробность, имеющая чисто историческое значение (если речь идёт о философе) или чисто психологическое (если речь идёт о сегодняшнем человеке). Незаметным для самого себя движением философоведение удаляет этот нерв из предмета, подлежащего рассмотрению. И философия превращается в поиски кубиков для построения абстрактных истин, в конструирование концептуальных моделей, в рафинированное искусство выкладывания слова "вечность" из льдинок Снежной королевы.

В то время, как философия выражает заботу человека о поиске жизненного пути, философоведение (которое тоже называет себя философией, не забудем об этом!) стремится прежде всего к научной организации подведомственного ей материала.

Научность – вот идеал философоведения.

Личность в его руках обращается в имя, поступки – в факты, вехи судьбы (а уж тем более истории) становятся датами, озарения приравниваются к концепциям. Оно выстраивает философов по школам, ранжирует школы географически и хронологически, ведёт бесчисленные классификации, сплетая из них такую серую и скучную паутину, которая заставляет нормального человека шарахаться в сторону, заслышав уже само слово "философия".

Действительно, представим себе, что под именем "литература" воцарилось сплошное литературоведение. Что вместо музыкантов на всех лучших сценах выступают музыковеды. Что в художественных галереях выставлены не картины и скульптуры, а трактаты искусствоведов…

Уподобляя философию науке, философоведение не в силах воссоздать то игровое поле познавательного азарта, которое является естественной средой обитания научной мысли. Ведь у науки и у философии совершенно разные побудительные мотивы и вытекающие из них задачи. Поэтому наукообразие привносит в философию прежде всего тоску и занудство.

Хуже всего, что страсть философоведения к научности влияет и на подлинных философов. Нередко они перенимают наукообразный стиль, к которому склонны философоведы, усваивая его как некую необходимую академическую традицию.

Достаточно сравнить, к примеру, какой свежестью дышат ранние работы гениального Канта – и как последующие его озарения всё глубже замурованы в тесных стенах фундаментальных профессорских трудов.

В идеале, философоведение с удовольствием подвергло бы философию полной институционализации – с тем, чтобы философские проблемы планомерно решались бы крупными научными организациями, где авторитет каждого сотрудника соответствует его должности и званию, его месту в официальной иерархии. С тем, чтобы передовые достижения философской мысли тиражировались пропагандой и определяли единое построение всех учебных программ. С тем, чтобы населению были предложены доступные и наглядные тезисы, предупреждающие ненужные попытки дилетантского вторжения в сферу философского знания.

Вот почему философоведение всегда охотно сотрудничает с властью, с государством, с политикой, от которых философ обычно держится в стороне. Власть, нуждающаяся в идеологии, институционализирует философоведение. В ответ оно старательно возводит нужные постройки на фундаменте нужного учения, заодно перестраивая или разрушая всё постороннее. И получает официальное признание в качестве научной философии.

В этой своеобразной "науке" уже максимально обезличены и философ, и человек, нуждающийся в философии. Что ж, наука – это обобщение, не так ли?

Сказка про капитана плоского плавания

Всем хорош был капитан Вим, да вот только не любил воду. Даже в ванну загнать его было трудно, а уж чтобы в море или хотя бы в реку – ого!… Пришлось бы вызывать морских или речных десантников специального назначения.

Впрочем, Вим был совершенно гражданским капитаном. Даже пушек у него на корабле не было. И плавал он не по морю (в которое, как известно, налито огромное количество воды), а по морским и даже океанским картам.

Конечно, карты плоские, но и корабль у капитана Вима был совершенно плоским, как раз для плавания по картам. Да и сам капитан был, знаете ли, достаточно плосковатым. В силу этого важного достоинства он прекрасно подходил для своего корабля и вообще для плоского плавания.

По картам, между прочим, гораздо удобнее путешествовать. Надо только хорошо знать всякие обозначения, чтобы не нарваться на непредвиденные неприятности. А этих знаний у капитана Вима было хоть отбавляй. Всё, что связано с картами, он знал лучше всех. Он ещё в детстве играл только в карты и никаких других развлечений знать не хотел. Сказать по секрету, капитан Вим приглядывался даже к лунным картам и картам звёздного неба, такие у него были великие мечты.

Но вот однажды, в самом разгаре одного из увлекательнейших путешествий капитана Вима, карту, по которой он путешествовал, вместе с его кораблём и вместе с самим капитаном Вимом, подхватил сильный порыв ветра – и понёс, понёс, пока не донёс до самого моря. Там ветер растворился в морских просторах, а карта опустилась на морскую гладь.

Постепенно карта намокла, отяжелела и стала медленно погружаться в то самое море, которое было на ней изображено. Но капитан Вим не терял времени даром.

Как только он понял, что происходит, он тут же приступил к самым решительным действиям: ведь он был настоящим капитаном. Пока они парили над морем, пока спускались, планируя, на воду, пока морская вода неторопливо пропитывала карту, капитан Вим производил аварийное переоборудование своего корабля. И когда карта, похожая на рыбу-ската, вяло шевеля своими широкими плоскими краями, стала погружаться в морскую глубину, на воде качался уже не плоский, а вполне объёмный кораблик с парусом и флагом. Капитан Вим был горд тем, что успел так удачно его переоборудовать. От гордости он напыжился – и тоже стал казаться удивительно объёмным. Но времени он не терял и уверенно направлял свой корабль к недалёкому берегу.

На берегу капитана Вима встречала восторженная толпа. Журналисты подсовывали ему свои микрофоны, телевизионщики наставляли на него свои телекамеры, а простые люди подходили к нему, чтобы просто пожать ему руку.

– Теперь, когда ваш корабль стал объёмным, вы начнёте, наверное, путешествовать по настоящим морям и океанам? – спросил его самый проворный журналист.

– Ни в коем случае, – твёрдо сказал капитан Вим. – Главное в жизни – это профессионализм. Я специалист по путешествиям на карте, этим я и буду заниматься. У меня впереди большие планы.

– Неужели вам не понравилось море? – удивлённо пискнула маленькая корреспондентка местной газеты.

– Море… – вздохнул капитан Вим. – Море – это, конечно, вещь любопытная. Только в нём слишком уж глубоко и слишком мокро. Это всё только для рыб. Не зря люди придумали для себя карты.

И он отправился снова уплощать свой корабль.

Жажда панацеи

Стремление к обобщению, которое свойственно философоведению, связано не только с преданностью логике. Оно объясняется ещё и подсознательной мечтой о панацее. Человеку свойственна мечта об универсальном рецепте спасения от всех бед, какую бы сферу жизни ни взять. Философия не исключение.

Панацею, лекарство от всех болезней, пытались изобрести средневековые алхимики. Кстати, они занимались поисками многих других чудесных вещей: например, мечтали найти философский (стоит обратить внимание на этот эпитет!) камень.

Для физика панацея его науки видится сейчас, наверное, в единой теории поля. У многих политиков в качестве панацеи фигурирует демократия. Что уж говорить про медицину, где панацей не меньше, чем лекарств в фармацевтическом справочнике.

Да нет, конечно больше – ведь любая старушка-соседка порекомендует вам свою заветную панацею, не входящую ни в какие справочники.

Кажется, что и философоведение (не то ангажированное, которое оказалось у идеологии в услужении, а объективное, искренне считающее себя наукой философией) тоже замешано на потаённой вере в свою панацею. На вере в то, что если все философии собрать вместе, как следует проанализировать, простерилизовать от заблуждений и предрассудков, выстроить в единую структуру, где учения будут взаимно дополнять друг друга, то постепенно можно прийти к универсальному философскому описанию всего мироздания, создав нерушимую основу для прочих наук, уточняющих различные детали и аспекты этой единой картины.

Поскольку общим языком наук является логика, то и универсализация должна быть логической. Разумеется, философоведение регистрирует и описывает все философские утверждения, но те из них, которые не проходят через рациональные фильтры, остаются для него скорее эмпирическими явлениями, нежели научно-философскими концепциями. Ведь их алогичность исключает возможность их согласования друг с другом, а значит, противодействует идеалу будущей философской панацеи.

Когда логический аппарат не выдерживает нагрузки, философоведение на ходу меняет правила игры. Для этого всегда можно использовать подходящие философские находки отдельных учений. Так, например, на смену формальной логике в своё время пришла диалектическая.

Понимание при таком подходе вполне может быть заменено эрудицией: ведь дело не в содержании какого-то одного учения, а в той объединённой схеме, которую они должны постепенно составить. Качественный подход постепенно должен уступать место количественному: ведь чем больше учений проанализировано, тем более полной будет результирующая система умозаключений. Оригинальность учения ценна, с этой точки зрения, не передачей опыта от личности к личности, а заполнением нового места в коллекции. Отдельные подробности и нюансы теряют своё значение в общей картине: ведь они важны лишь постольку, поскольку работают на целое…

Но всё-таки мечта о философической панацее – только тайная мечта философоведения. Или, точнее, каждого последовательного философоведа. Если бы он дал этой мечте волю, ему пришлось бы самому стать философом, поставив в центр своей системы одно из учений или создавая нечто новое.

Но философовед не годится в философы. Ведь у истинного, последовательного, не идеологизированного философоведения фирменным стилем является беспристрастность.

Беспристрастная безответственность

Объективность, беспристрастность, отстранённость – это ключевая стилистика философоведения. Во-первых, ему необходимо настаивать на объективности, чтобы обозначить научный подход к действительности. Во-вторых – чтобы обозначить свою теоретическую, аналитическую, историографическую позицию, свой взгляд сверху на любое учение и любую философствующую личность. В-третьих – чтобы не брать на себя ответственность за содержательную сторону рассматриваемых философских взглядов.

Тем самым философоведение старается совместить свои претензии на поиски и установление истины с отказом от участия в решении реальных проблем человека и человечества.