Помоги проекту - поделись книгой:
12 июня 2004 года. Суббота
На мое несчастье Рэгсу, очевидно, понравилось выставлять на 26-й блокпост именно меня, и вот, отыскав среди лиц других участковых мое лицо, он удовлетворенно кивает:
— На 26-й назначить Ангару.
Вместе с гаишником Кетчупом, приткнув его неказистый красный «жигуленок» у обочины кривой дороги, мы тащим в пекле горячего дня длинный обоз бесконечной службы. Сверкающий поток машин, обдавая выхлопными газами наши лица, набивая в глаза и рот летучую белую пыль, плавно переваливается через высокий горб моста. Солнце, жгучее кавказское солнце! Каленые красные ладони его лучей прикасаются к отшлифованным плитам блокпоста, шарят в синем мраке его углов, дотрагиваются до лица. Бездонное небо над нашими головами, что до боли в глазах так ярко и светло сегодня…
В свое время на этом блоке стоял биробиджанский ОМОН Еврейской АО. Хотя настоящих евреев там, может, и было один-два человека, но весь район считал, что там стоят именно евреи, говорил о них, как о евреях, и не стеснялся называть так последних в глаза. Омоновцы же этим в какой-то иронической степени гордились, и сами, в пример другим, не брезговали назвать себя лишний раз жидами.
Среди их немногочисленного отряда был такой боевой товарищ, который даже в этой среде евреев получил многоговорящую за себя кличку Скользкий. Этот боец, невероятно находчивый и хитрющий, перед отъездом в родную тайгу Дальнего Востока продал предприимчивому чеченскому народу сразу в нескольких лицах широкие бетонные перекрытия блокпоста, а проще говоря, весь 26-й блокпост, из которых он и сложен. Взял деньги и, глядя в глаза, сказал: «Как мы уедем, можете блокпост себе забирать. А если что-то не получится, заберете деньги у наших соседей — красноярского ОМОНа, они в курсе…»
Не получилось много ни у кого, кроме одних, что в первый же вечер с уходом биробиджанцев краном погрузили на «КамАЗ» и увезли лежавшие на дороге перед постом три плиты. Только за сегодняшний день к нам подошли сразу четверо покупателей Скользкого, требовавших отдать купленный ими блокпост либо вернуть деньги. Всех до одного мы направляли к красноярцам, для которых каждый приходящий был очередным поводом посмеяться и недобрым словом вспомнить рожу Скользкого, что так удачно въехал на чужом горбу в рай. Показывая в сторону таких покупателей, омоновцы повторяли только одно: «Это же надо быть такими дурнями!»
После обеда к воротам красноярского отряда подъезжает и лично Рамзес Безобразный. Толстомордый, с жирным низким лбом, он с опаской, нерешительно интересуется, куда подевались деньги и кому именно продан блокпост. Но разговор с Безобразным короток и, как остальные до него, несолоно хлебавши, он пятится по усыпанной щебнем колее.
Вслед за Безобразным, сразу на двух новеньких «девяносто девятых», обвешенные оружием, не спеша и без суеты, кадыровцы. Уверенным, спокойным тоном они спрашивают у трясущегося как осиновый лист Кетчупа:
— Вы тут ничего не продаете? Ничего не разбираете? А то это наш блокпост. Смотрите тут…
Кетчуп тут же выкладывает на стол переговоров имя Скользкого и, что-то поясняя по-чеченски, обеими руками показывает в сторону красноярцев. Но туда кадыровцы идти не намерены и, наказав нам быть паиньками, переезжают мост в сторону центра.
Кетчуп по своей природе сволочная, трусливая и продажная натура. Узнав, что там, за красными кирпичными стенами, засели в обороне мои земляки, он уговаривает меня оказать помощь голодающей его семье, скулит и рассказывает, как тяжело нынче жить на зарплату гаишника. Больше всего в жизни я ненавижу что-то просить, а потому сразу пресекаю свое использование на всякое имущественное обогащение чеченского ГАИ. Я предлагаю Кетчупу пойти со мной и попросить самому. Ему же ужасно неохота, он боится неизвестности, но жадность превозмогает.
Кетчуп обещает стоящим на посту двум бойцам, Медузе и Залету, привезти по возможности, как можно быстрее, дешевых проституток. Те за обещание дарят Кетчупу лишний мешок прошлогодней картошки. Никто не в накладе.
За целый день стояния на дороге я сгорел полностью. Стриженная наголо голова превратилась в сплошной горячий шар, кожа на руках и плечах побагровела и подобралась. Белая майка светится своим контуром на красном, выжженном загаром теле. Замполит ОМОНа, увидев меня в бане в таком виде, долго смеется и приказывает, как старший по званию, немедленно полностью раздеться и снять майку.
Кетчуп увозит меня в отдел.
Гремящая оружием, гомонящая без умолку толпа неторопливо строится перед крыльцом здания. На ступеньки важно и величаво (в отделе нет Тайда) выходит Рэгс. Первое слово Рэгса перед строем, это команда «Э!!!» Это — краткое, указывающее на присутствие батьки, обращение к нам, заблудшим в своей повседневной беспечности и невежестве. Рэгс не умеет общаться с подчиненными; кроме своего «Э!!!», «Наказать!», «Рапорт о наказании!», он не знает простейших строевых команд. Словарный запас его мал, познания более чем скромны, собственные достижения ничтожны, смелости ни на грош, труслив больше, чем любой в отделе…
Сегодня Рэгс обещает нам рай. Наступление этого рая зависит только от нас самих. Работать, работать и еще раз работать! Речами Рэгса кричит бессилие. Уходя, в гневе он угрожает:
— Иначе будете еще в 23.00 здесь строиться!
На улице Ханкальской подорвали машину с вояками. Погиб армейский полковник.
В Ленинском районе на фугасе подорвали машину. Подробности неизвестны.
13 июня 2004 года. Воскресенье
Утром, наводя тихую панику, ко мне подходит Кетчуп: 26-й блокпост.
Мимо нас проезжают одна за другой первые машины, проходят редкие пешеходы, военные колонны. В желтой яркой жилетке Кетчуп машет крашеной гаишной палочкой водителям грузовых машин. Почти каждый из них ездит со своим нарушением, кто-то с грузом без прав на его перевозку, кто-то еще с чем-нибудь. Каждый из них чувствует себя виноватым перед Кетчупом, обнимает его за плечи и шепчет на ухо разные обещания. Перекинув через руку автоматный ствол, я торчу сбоку от останавливающихся машин.
В обед, устав от дороги, жары и проверок, гаишник, свесив на улицу ноги, молча сидит в своем «жигуленке».
Осторожно, плавно косясь на нас своим телом, через пост проходит белая «шестерка» с тонированными стеклами. Кетчуп, грызя грязный ноготь, встревоженно делится со мной информацией:
— Вон та машина прошла, с номером 118, — это Отдел собственной безопасности. Я их знаю. Они хотят нам взятку дать, а потом повязать обоих.
Я поддакиваю:
— Вот сволочи!!!
Он, уловив в моем выражении участие, немедленно начинает изливать душу про то, как коварны и жестоки нынешние законы, которые не дают ему прокормить свою нищую, живущую в долг семью. Чеченец хватает меня за плечо: «Детишки дома голодные сидят!» Около десяти минут я жду, к чему приведет это нытье. Наконец Кетчуп подходит к главному, ради чего и раскрыл передо мной свое старое, умытое горем и слезами жизни сердце:
— Ты в ОМОНе еще один мешок картошки не спросишь?
— Они там дешевых проституток от тебя ждут. Вряд ли дадут.
Дешевых проституток Кетчуп не привез, но бесплатной картошки все же очень хочется. Тогда он уговаривает меня взять картошки самому, мол, чеченцы не кормят, Тайд последний продпаек замылил, живот к спине прилип…
Так ничего и не добившись, он минуту мельтешит перед воротами ОМОНа, но потом со вздохом садится в свою машину. Кетчуп отнюдь не впадает в уныние, он полон надежд:
— Завтра про картошку спрошу…
По отделу вышел негласный указ Рэгса: все вопросы в службе МОБ решать только через Рамзеса Безобразного.
Вчера в городе убит заместитель командира полка ППС Грозного с двумя своими охранниками.
14 июня 2004 года. Понедельник
После трех беспробудных смен на блокпосту я сплю мертвым сном. В самую полночь весь отдел поднимают по тревоге. Дежурный Лом объявляет план «Крепость» — круговая оборона территории. Почти два часа, теряясь в догадках и разматывая клубок буйного воображения, сотрудники рассказывают друг другу услышанные от самих себя, перетасованные сотню раз слухи. Не дождавшись очередной сорвавшейся по неведомым нам причинам атаке отдела превосходящими силами боевиков, все бесшумно и незаметно тают в ночной темноте. В обороне остается только дежурный пост из участкового Бродяги. Все это я узнаю лишь утром.
Утром же проясняется и ситуация с ночной тревогой. В Шалинском районе на протяжении ночи был большой бой, кто-то утверждает, что из гранатометов расстреляли здание ТОМ Шалинского РОВДа, другие, что это было столкновение кадыровцев с «зелеными братьями». Так или иначе, все говорят о больших потерях.
В 06.00 служба участковых и ППС строятся во дворе на, как вчера объявил Рэгс, «серьезное мероприятие». Каждый из нас нацепляет на себя как можно больше боекомплекта, подтягивает ремни разгрузок, поправляет форму и крепко шнурует обувь. Предстоящая зачистка может затянуться до самого вечера. Из непонятно какого угла перед нами, как из воздуха, возникает надушенный дорогим одеколоном Рэгс. Около получаса он лично торопит и выгоняет из комнат нерадивых сотрудников, русских и чеченцев, своей медлительностью подрывающих авторитет его «серьезного мероприятия». В 06.30 Рэгс объявляет об отмене плана «Крепость», с выполнения которого все самостоятельно разбрелись несколько часов назад.
«Серьезное мероприятие» — это всего лишь разгон бензиновых королей вдоль улиц района и перетаскивание их топлива в стены нашего отдела. Серьезное мероприятие!
До 08.00 я, Ахиллес и Хан Мамай, обгоняя попутный ветер, весело раскатываем на машине последнего по Ленинскому, Октябрьскому и Заводскому районам города. Нюхать пары конденсата никто из нас не желает, а план по изъятию контрабанды всегда завышен и бесконечен, сколько ни давай — все мало. Счастливая беспечность, вдохновителем которой я являюсь, витает в свежем от холодного утреннего ветра салоне машины, топит нас в море улыбок и анекдотов.
На утреннем разводе Тайд как грамотного и исполнительного сотрудника (с приходом на каждое новое место работы я первым делом терпеливо и плодотворно работаю на свой авторитет, который потом гораздо дольше работает на меня) направляет меня вместе с обоими Бармалеями и под контролем Рамзеса Безобразного на раскрытие очередного преступления.
Бармалеи и Рамзес долго ломают голову над тем, какое именно преступление можно раскрыть сегодня. На горе им, наша правящая демократия в марте этого года приняла новый закон о наркомании, согласно которому с собой можно носить такие дозы, за которые раньше человек прямо с места бы ехал в дальнюю дорогу, греть своим присутствием казенные дома лагерей. Таким образом, собрать уголовное дело по наркотикам можно, только поймав наркокурьера сразу с несколькими дозами.
Но выход из катастрофы нахлынувшей трагедии нашел сам Безобразный. Нет, он не кинулся искать килограмм наркотиков, а сделал проще. Рамзес решил вместо уголовной статьи 228-й о незаконном хранении, перевозке, сбыте и др. наркотических средств слепить статью 222-ю о незаконном хранении, перевозке, сбыте и др. оружия, боеприпасов, взрывчатых веществ.
Во дворе участковый чеченец Гарпия интересуется у Пророка, как именно Рамзес с Бармалеями сегодня будут искать наркотики, на что последний со смехом негромко говорит:
— Не наркотики. Гранаты будут искать!
Вышедший из кабинета Безобразный неумело держит в руках две гранаты «РГД-5». Он пытается сунуть их мне, но я вру, что не успел зашить свои дырявые карманы, и тот оставляет гранаты у себя. План Безобразного прост: найти какого-нибудь бомжа, уговорить того подержать несколько минут у себя в руках гранату, а потом схватить его и раскрыть преступление. То, что этот бомж может запросто и с удовольствием взорвать его этой же гранатой, до Безобразного не доходит. Хотя, вероятнее всего, он уготовил роль смертников нам.
Втихаря я подговариваю Бармалеев сбежать от Рамзеса. А для убедительности сгущаю краски, повествуя о том, что Безобразный взял гранаты с подпиленным замедлителем. Оба чеченца хоть и в возрасте, но еще хотят в своей жизни попить водки, а поэтому долго возят Рамзеса по 12-му участку, на руинах которого не так-то просто встретить не только бомжа, но и простого обывателя.
При первой же остановке у здания отдела я, соврав что-то, сломя голову бегу подальше и от Рамзеса, и от обоих Бармалеев.
Сбежав с одного мероприятия, я попадаю в помощь к Ахиллесу на другое. С нарядом охраны мы до обеда развозим повестки по несуществующим адресам.
Нас встречают холодные голые руины. Печные трубы со срубленными, косо резанными головами торчат из осыпающихся ям, возвышаются над разгромленным двором. Один за другим данные нам адреса ведут к дворам с еще большими разрушениями, пока в сотне метров от Минутки улица не исчезает полностью.
Мы поднимаемся на гору 42-го участка, что в лесу за три километра от города. Идея проведать свою территорию пришла Ахиллесу больше от скуки, чем от волнения за вверенный ему кусочек чеченской земли.
Но война вездесуща и бесконечна, она была и здесь. В густой чаще дубов, ореха и яблонь чернеют дыры пробитых до земли крыш, простреленных насквозь стен. Из всего населения участка в несколько десятков дворов осталась лишь одна чеченская семья, старуха-мать с взрослым сыном. Последний судим, недавно освободился, перебивается случайным заработком, мать никак не может добиться получения пенсии. Кто-то из оперов уголовного розыска рассказывал Ахиллесу, что сюда время от времени, помыться в бане, наведываются боевики, а заодно просил его по возможности выследить бандитов. Рассказывая это, Ахиллес со злорадством мечтает, как бы он к ночи садил здесь на цепь этого опера сторожить гостей, а утром бы приходил отмывать того в бане.
Навстречу нашей машине стремглав несется заяц. Чеченец немедленно тормозит, я пускаю по косому две длинные очереди, но в спешке промазываю. Заяц от страха бежит прямо на меня, и я, переведя автомат на одиночный огонь, с первого выстрела попадаю в цель. Завернув в лопухи свою добычу, мы возвращаемся в отдел, где в кафе по моей просьбе готовится на ужин зайчатина с картошкой.
Вечером мы с Ахиллесом и Ханом, которого я позвал на угощение, ужинаем в кафе. За употреблением зайца я вслух подсчитываю причиненный им ущерб:
— Две автоматные очереди по семь патронов каждая, один патрон — семь рублей, плюс еще один патрон, плюс пятьдесят рублей за приготовление, плюс десять рублей за хлеб, плюс тридцать за ваше пиво и десять за мой сок, плюс двадцать за рыбу к пиву. Итого: двести двадцать пять рублей.
Ахиллес, заказывая еще пива и рыбы (я угощаю), кивает:
— Золотой выйдет зайчик.
На разводе начальник штаба Капитан Шрэк зачитывает приказ о присвоении звания Вождьковника начальнику МОБ Рэгсу. Майором тот проходил лишь год.
В Ингушетии, по возвращении с зачистки, подорвали колонну урус-мартановской милиции. Много раненых, о погибших никакой информации нет.
Там же, в Ингушетии, найден схрон из 16 (!) ПТУРов (противотанковая управляемая ракета), оружия и боеприпасов.
15 июня 2004 года. Вторник
Перед построением местные участковые Плюс и Гарпия рассказывают мне о вчерашнем боестолкновение, когда ночью поднимали по тревоге отдел. Согласно долетевшим из тех мест слухам (за точность информации здесь не ручается никто) боевики напали на отдел милиции в с. Автуры, не Шалинского, а Курчалоевского района. Бой продолжался всю ночь. Погибли сотрудники милиции и около пятнадцати кадыровцев. Утром в лесу нашли залитую кровью и заваленную бинтами «Ниву», на которой боевики увозили своих раненых и убитых.
По своему обычаю, после завтрака в кафе, мы с Ахиллесом пытаемся незамеченными проскочить в трущобы общежития, где надеемся добро выспаться во время рабочего дня. Но перед самой лестницей нас ловит контрактник Вождь, старый участковый, выполняющий после небывалого взлета Безобразного роль заместителя Тамерлана:
— Куда это вы? Спать?
Он отправляет обоих в городской суд на судебное заседание по делу о краже двух рулонов линолеума в апреле этого года. Кража, про которую я думать давно забыл. А ведь как было весело в ту ночь!..
В начале апреля Тайд решил ни с того ни с сего выставлять на ночь по улицам и перекресткам города заслоны. Назначались группы по пять-шесть человек, которые таскались с полночи до утра по ночному Грозному, перекрывая дороги, сидя в засадах, останавливая и проверяя машины, но больше расхаживая в свободном поиске. Продолжалось это не больше недели. В одну из таких групп по поимке боевиков попал и я. Простая радость прикончить свою тоску, а заодно и нежелание работать днем, привели тогда меня в эти заслоны.
В одном из таких походов мы долго тянем за хвост бесконечную апрельскую ночь, останавливаем на перекрестке редкие машины, водители которых зачастую пьяны, сами пьем припасенное заранее пиво, обнаглев от спокойствия двух предыдущих ночей, жжем прямо на тротуаре огромный костер, у которого греемся всем скопом и рассказываем друг другу затасканные жизненные байки. Я сначала сижу на стволе крупного перебитого дерева, что виснет над пропастью черной воронки от авиаудара, затем ложусь на него, а после и вообще засыпаю. Сначала где-то отдаленно и глухо до меня доносится звук упавшего автомата, а затем я чувствую удар своего тела о землю. Товарищи долго смеются над тем, как я на карачках, тычась в темноте головой о дерево, выползаю из этой мерзлой ямы:
— Ты что, уснул, что ли?!
Почему-то мне в тот момент становится стыдно именно за то, что уснул в ночном Грозном, уснул один среди всех. Я делаю бодрый вид и как можно тверже и увереннее отвечаю:
— Да автомат падать начал, я наклонился…
Но мой голос, хриплый и тихий со сна, выдает меня полностью.
— Ага, автомат падать начал! Ты бы и ложился тогда прямо в яме!..
Померзнув, помаячив во тьме, устав от гнетущего ночного молчания, мы скорбно подаемся вдоль холодной тишины улицы в строну Окружного ПВРа.
Разорвав круг облаков, над земным хаосом восходит красная полная луна. Ее призрачный ледяной полусвет легкой дымкой течет в синие мертвые дворы, стоящие на нашем пути и словно провожающие нас.
Со стороны 29-го блокпоста новосибирского ОМОНа взлетает короткая осветительная ракета, перекрывающая своим зеленым светом мягкие тона лунного света. Догоняя ракету, от блока восходит вверх бардовая нить трассеров, за которой слышится и звук самой очереди. На блокпосту заметили нас. Беспечность всегда наказуема. Наша колонна сворачивает в сторону и теряется за крупными стволами тополей, рассаженных далеко перед ПВРом.
Около получаса мы сидим на бревнах, молчим или скупо разговариваем. От линии выстроившихся в ряд деревянных домиков долетает серебристый звон разбитого стекла. Одинокая, медленная, непонятно сгорбленная фигура с трудом идет в нашу сторону. Мы напряженно и нервно теряемся в догадках: кто? что нужно здесь? вооружен?.. По привычке быть первым, не смотря, следуют ли за мной, я перебегаю от дерева к дереву, забирая влево и в тыл идущему. За мной никого нет. Но я перестарался, и выслеживаемый мною несун уже подходит к дороге, прямо туда, где остались остальные. Сейчас в плен возьмут его они, а не я. Такого допустить нельзя! Бросив все правила маскировки, нарушив всю тишину, со спины я подбегаю к идущему:
— Руки вверх! Все на землю! Быстро! Стреляю!
Небритый, пьяный больше от страха, чем от водки, чеченец средних лет бросает под ноги здоровенный рулон, вздергивает вверх руки и сам валится на землю:
— Не стреляй, дарагой! Сдаюс…
Подходят остальные и с улыбкой спрашивают:
— Ты чего побежал-то догонять? Он бы и так к нам пришел.
Им не понять.
От вора ничего невозможно добиться. Он смертельно опьянел, так, что уже не может даже встать на ноги, и несет всякую ерунду. Единственное, что мы узнаем, так это то, что в доме, из которого он вынес линолеум, есть еще кто-то.
Под окнами дома мы втроем стережем окна и двери. Курчавая голова медленно выглядывает из выбитого окна. Разогнув ноги, я встаю прямо перед бледным лицом, тыкая в лоб дулом. Но человек быстро прыгает в сторону и падает на пол. Я бросаю в окно камень:
— Граната!
Проходит пять секунд.
— Не взорвалась. Бросаю вторую!
Из мрака комнат доносится умоляющий стон. В окно с одним пистолетом прыгает опер, маленький чеченец Мага, который, уже через несколько секунд, вытаскивает за шиворот трясущегося как осиновый лист второго алкоголика. Каждый из нас полон личной злобы к обоим за потрепанные нервы и злобы профессиональной за совершенную кражу, каждый еле удерживается, чтобы не ударить. Но уже через пять минут, забыв пережитое, мы полны радостью, что только что раскрыли преступление, о необходимости которого так долго твердил нам Тайд, за отсутствие которого нас так долго каждое утро и вечер ругали. Мы уже даже благодарны обоим жуликам и дружески обещаем им мягкие нары и недолгий срок.
Старший группы вызывает по рации СОГ.
Главный из приехавшего наряда следователь Ара, в титановой «сфере» и тяжелом армейском бронежилете, выпрыгивает в сидячем положении из машины, вскидывает оружие, да так и остается сидеть. Мы тихо глумимся над ним:
— Да нет тут никого! Все боевики давно убежали, услышав, что ты едешь.
Сегодня мы присутствуем при вынесении приговора обоим обвиняемым. По очереди заходим в зал и даем перед судом показания. Наши пленные сидят за решеткой, внимательно слушают каждого и мило улыбаются. Вызванный в качестве свидетеля Ахиллес смело дает суду показания и на глаз опознает преступников. Последние признаются, что были пьяны и ничего не помнят, но вот этот русский великан вроде бы был при их захвате. Суд заслушивает и оперов. Обвиняемым назначается наказание в виде лишения свободы, но мы уходим еще до вынесения приговора, и назначенный срок остается для нас тайной, к раскрытию которой никто так и не собирается прикладывать никакого усилия. Никому не интересна судьба тех, кто мимоходом прошел по краю его судьбы, оставив в памяти один из дней, похожих друг на друга.
Двумя экипажами машин Вождь отправляет нас на задержание машин, перевозящих кирпич с разбираемого за городом тубдиспансера.
Бригада черных от солнца рабочих сонно сидит в тени деревьев, растущих на территории тубдиспансера. Машин рядом нет. Никто и не застал их при разборе зданий. Везти кого-то в отдел нет смысла.
Разогнав всю толпу, мы возвращаемся.
Перестраивая отдел только ему ведомым порядком, психуя и нервничая, на разводе выступает Тайд:
— Всех, сто процентов уволю! Всех до одного! У участковых оружие отберу, удостоверения отберу и выгоню в город работать! Одни бездельники в отделе! Всех уволю!..
Переживая каждый о чем-то своем, а в основном о намеченной на вечер выдаче суточного пособия за май, мы игнорируем само присутствие Тайда, вертимся в строю, хихикаем и вообще плохо слышим, что он говорит.
Поделиться книгой: