Помоги проекту - поделись книгой:
Проводив взглядом уходящую машину, я негромко и неуверенно говорю:
— Из Красноярска я. Тут, говорят, ОМОН наш стоит.
— Говорят, стоит.
Часовой — боец биробиджанского ОМОНа Еврейской АО, расположенного с Красноярским в одном дворе, — связывается по рации со «Щитом»:
— Тут к вам в гости земеля пришел. Подходи.
Начальник штаба красноярцев, немногословный мужик с тяжелым лицом, забирает меня в свои апартаменты.
Через полчаса я уже освоился и бодро рассказываю землякам про невероятное свое житье-бытье в городе на Сунже.
Два замполита обоих ОМОНов, начальник штаба и командир красноярского пьют пиво и незло подшучивают друг над другом. Размеренная и незаметная их жизнь течет в стенах Пункта временной дислокации с апреля этого года, никуда не торопя предстоящие впереди месяцы до осеннего октября. Весел, пьян, болтлив и подвижен замполит биробиджанского, он то и дело перепрыгивает с места на место, толкает локтями своего тезку и без устали повторяет:
— Вы-то еще долго тут гнить будете! А мы вот всей своей еврейской командой на этой неделе домой едем!
Отпуская шутки, поворачивается командир:
— Дуйте, дуйте, жиды, к себе на родину! Хоть воздух вокруг посвежеет.
Я вставляю анекдот:
— Экзамен на замполита: десять раз на языке подтянуться.
Биробиджанец весело кивает и, пьяно развесив в воздухе руки, машет в сторону несуществующего турника:
— Я бы и пятнадцать раз подтянулся.
Через час, предварительно засыпав в желудок красноярской гречневой каши, я уже тыкаюсь по узким улочкам 56-го участка. Опера не захотели выпустить меня у отдела, а увезли сюда как единственного вооруженного автоматом. На ремнях их поясов болтаются слабые в бою «Макаровы». Я озираюсь на углу очередного дома, Опер и Белка осторожно стучатся в мелкие, редкие окна, спрашивают хмурых местных жителей, не знают ли те какого-то Ису. Удав сидит в заведенной машине, не спуская глаз с близкого поворота желтой дороги.
Как-то очень неуютно и неуверенно каждый из нас чувствует себя здесь. Кажется, что сами эти деревья, проросшие корнями в жгучую, ненавидимую землю, торопятся задушить нас в океане своей зелени, скрывая от наших глаз и подпуская все ближе к нашим спинам иссохшую смерть.
Сколько нас лежит за этими молчаливыми, запыленными обочинами, по тем изломанным ручьями и осыпями оврагам. И какими бы разными ни были все мы, плохими, хорошими, всех сравняла и обезличила смерть. Все перед ней, как дети. Не отсрочит тебе ни минуты лишней, не даст, как бы быстро ни бегал, лишнего шага сделать, не назначит больше встречу с отлетающей, как палый лист, жизнью. И какая бы препаскудная, злая, обидная она у тебя ни была, а все ее жаль, все расставаться с ней не хочется.
Много нужды принявшая наша жизнь, много горя тяжелого вытерпевшая, одиноко и беззащитно скитается по путаным своим дорогам. Где закончатся ее перекрестки и извилины, выведут ли они на одну, на самую нужную, самую главную, или не успеют? Сколько уже пройдено, и все зря. Почему-то, чем больше в жизни этих дорог, тем чаще мне хочется остановиться и повернуть вспять, чтобы начать все заново, чтобы поменять этот путь, переломить хребет своей полевой судьбе, все таскающей и таскающей через пыль, жару и холод военных будней обиду непрожитого мира. Кем бы я был, не ступив на этот путь?.. Что бы сделал в жизни?.. Чего бы добился?.. Никем! Не сделал бы ничего! Ничего бы никогда не добился!
Здесь я стал Человеком! Здесь я понял смысл и цену жизни, столько здесь заплатил, чтобы дойти до этого, здесь прошла моя молодость, претерпевшая столько лишений, здесь погибли мои товарищи… Никакая самая распрекрасная жизнь со всеми ее благами не сделала бы меня таким, какой я сейчас. За эти годы я стал мужчиной. И, если бы пришлось выбирать вновь, без тени сомнения шагнул бы обратно в тот день, где первый из батальона я сказал «Да!».
Бестолковая, нищая моя судьба, гонимая всеми ветрами перемен, катится все дальше и дальше по бедовой невезучей своей колее…
Мы ходим по дворам. Рухнувшие корпуса темнеют своими пробоинами. Вышедшее за зенит солнце медленно приближается к раскаленной, белеющей земле. Пустошь человеческого непонимания запирает от нас людские сердца, и уже никто не выходит из своих домов на стук в хилые, фанерные двери.
Прочь отсюда. С невероятным облегчением Удав нажимает на педаль газа.
На вечернем построении Тайд раздает подарки. Вполне заслуженный выговор получает Проныр, по замечанию каждому объявляется Киборгу и Рафинаду.
В центре строя, на удивление мерзко и противно, самодовольно гукает, фыркает, икает и улыбается Рамзес Безобразный. Этим же приказом он назначается на должность заместителя начальника милиции общественной безопасности. Наведут, значит, они с Рэгсом порядок. Сбылось страшное пророчество.
Немногословный, потрепанный жизнью, весь седой чеченец Шах тяжело выдыхает:
— Ну, теперь нам всем хана…
Младший сын погибшего чеченского президента Рамзан Кадыров в который раз объявил трехдневный ультиматум воюющим в республике боевикам.
8 июня 2004 года. Вторник
Вместе с Ахиллесом я заступаю в СОГ. Приятная неожиданность увидеть своим напарником именно его, надежного, как скала, Ахиллеса, чем поставленного по графику скользкого жулика Проныра, который обязательно исчезнет на целый день (например, уедет домой садить картошку), а потом будет бессовестно врать про свои глобальные беды, что он так и не успел от себя отвести за целый день.
Условившись разбудить друг друга на первое же построение, до самого обеда мы мнем матрацы своих кроватей.
Опустевший за время сна желудок настойчиво толкает нас на обед.
В кафе чеченские гаишники в голос начинают рассказывать, как с сегодняшнего утра Рамзес Безобразный уже подбирался к их службе, наказав каждую задержанную машину доставлять лично к нему «для более непредвзятого и плодотворного разбирательства по делу». Те действительно не на шутку встревожены и спрашивают, как именно мы до этого работали с Безобразным, как терпели его вседозволенность и жадность и как теперь им бороться со свалившейся на них напастью.
Безобразный взял пост повыше начальника участковых, на который метил изначально, и теперь, обходя прямого начальника МОБ Рэгса, этот грязный и вонючий во всех отношениях его заместитель пытается наложить лапу на половину личного состава.
В слабом замешательстве от предчувствия больших перемен гаишники уходят к своей патрульной машине, где все же решают пока в отдел к Чумаходу никого не доставлять. Вечер покажет.
На великое горе самой службе ГАИ достался никудышный, тряпочный командир, что не может слово молвить за своих подчиненных. Старый, пенсионный Вождьковник только и думает о том, как бы его меньше трогали. Каждый день, притихнув в углу начальнического кабинета, выслушивает от Тайда в свой адрес ругательства и оскорбления, тихо и незаметно появляется в отделе утром и так же тихо и незаметно исчезает из него вечером. Он не может защитить своих сотрудников, не может заставить их работать, не может ответить за них, не может от них что-то требовать. Легко и непринужденно сегодня утром капитан Рамзес провел развод службы ГАИ, отодвинув на второй план их бедового Вождьковника.
После обеда дежурный по отделу Капитан-Кипеж делится с нами счастьем чей-то неслыханной удачи: в Ачхой-Мартановском районе ограблены инкассаторы. Нападавшие поимели в щуплый свой карман девять миллионов рублей и один автомат.
До самого вечера среди русских и чеченцев только и разговоров, что про случившееся. Мы все, как один, не стесняясь, вслух завидуем грабителям, так удачно, раньше других, заработавших их зарплату. Чеченцы рассуждают о машинах, купленных бы ими на эти деньги, о новых домах и женах, русские, словно сговорившись, рассуждают о том же, но первое, что сделал бы каждый из нас, — это в этот же день, плюнув на все и бросив все, бежал бы отсюда раз и навсегда со всеми деньгами.
Больше всех, видимо, не давали покоя эти девять миллионов самому Капитану-Кипежу, который уже почти ночью начинает собирать СОГ. Кто-то там только что позвонил ему и рассказал, что один из грабителей живет за вокзалом на такой-то улице в таком-то доме.
Без прикрытия, в составе четырех человек плюс водитель, Кипеж отправляет нас на окраину города в какой-то, о чем сейчас переговариваются чеченцы, разбойничий поселок. Он напутствует нас:
— Если будут деньги, везите в отдел! Считать будем здесь!
Миновав светящиеся бледным светом колонны отстроенного вокзала, мы въезжаем в паутину черных разваленных улиц. Перекошенные, передернутые лихолетьем дома зловеще наблюдают за ненужными здесь чужаками, проглатывают в своих провалах слабые огни наших фар. Неимоверно тихо и жутко в этом горелом поселке, среди его коротких, смыкающихся за нашими спинами улиц, по которым нет дороги назад. Высвечивая их названия, мы нервно сжимаем в ладонях автоматы и заставляем друг друга получше смотреть по сторонам. Вынимающая душу тишина молча плетется по гиблому дну этой земной преисподней.
Дом, который мы ищем, давным-давно покоится на дне громадной ямы, оставленной здесь нашей авиацией. Обрадованные этой страшной картиной, мы на полной скорости проходим последний клубок поворотов и сворачиваем в сторону светящегося сигнальными ракетами города. Переехав первый городской перекресток, все облегченно вздыхают.
В отделе следователь, повышая с каждым мгновением голос, на чеченском кричит на Кипежа, который, часто мигая глазами, все же упрямо спрашивает про деньги.
9 июня 2004 года. Среда
Утром я ухожу в разведку. Наш сегодняшний маршрут — голое поле Минутки и иссеченные развалины пятиэтажек Ханкальской улицы. Хилый, прерывистый ветер колышет светлую траву на обочинах, вздыхает в трухлявых, червивых подвалах вывернутых наизнанку хижин. Лето. Чеченское горячее лето…
Инженерная разведка дорог! Как много мыслей приходит и уходит в недолгие минуты твоего тоскливого похода! Сколько передумано в эти ранние утренние часы, когда еще так чиста земная природа! Твои вечные гости, — беда и несчастье, — сонно ждущие свою жертву, уже копятся в эти мгновения под сотнями кочек и во внутренностях гнутых столбов. Мы скупо и про запас, от фугаса до фугаса, от взрыва до взрыва, наслаждаемся этим одним, двумя часами утра без войны, где еще так далеко до безумия дня, до его выматывающих зачисток и жестокой бытовой суеты этого нескончаемого похода. Задохнувшиеся от горя наши сердца обреченно радуются свежему прохладному воздуху, улицам без людей, ярким зеленым краскам города.
На пересечении улиц Ханкальская — Гудермесская нам попадается инженерная разведка одной из воинских частей, чистящей Ханкальскую, начиная от 30-го блокпоста. Мы скучно киваем друг другу и разворачиваемся обеими группами обратно.
Навстречу нашей колонне, на зачистку 28-го ПВРа, проносятся «ЗИЛы» комендатуры и Временного отдела, набитые русскими и чеченцами. Через пять минут, заходя в сонные, притихшие комнаты ПВРа, сотрудники начнут проверять паспортный режим, копаться в дебрях местной прописки и заглядывать в углы в поисках ночующих там боевиков. Результатом этой зачистки станет отсутствие всякого результата.
Во время завтрака до стен отдела доносится короткое эхо взрыва, за которым стрекочут быстрые очереди стрелкового оружия. Фугас. Через минуту на нашей волне проходит несколько слов: «…На Ханкальской подорвали „уазик“ чеченского ОМОНа…» Я напрашиваюсь к чеченскому гаишнику, на радость последнего, в поездку к месту взрыва. Вдвоем мы первые приезжаем на пересечение двух улиц.
В том месте, где час назад сошлись две наши разведгруппы и прошли его по переменке в обе стороны, словно выковырянная в земле, виднеется воронка взрыва. Рядом еще ядовито пахнет сгоревшей взрывчаткой. Фугас был заложен на редкость бестолково, а кроме того, был спрятан по ту сторону бровки. Потому-то мы и не обнаружили его утром. Местный житель, торгующий рядом минералкой и конфетами, рассказывает, как омоновцы, прибавив машине газу, стали беспорядочно палить во все стороны и продырявили целлофановую крышу его киоска. По-видимому, пострадавших не было.
После тихого часа, что обычно кончается в обед, я выхожу за ворота отдела искать себе работу. Там в двигателе своей «пятерки» ковыряется старый Воин Шахид. Вдвоем мы едем на его участок, где тот ходит вдоль улицы и переписывает в синюю книгу «Паспорт на административный участок» данные всех проживающих. Я осторожно толкусь у калиток, обрываю с кустов созревшие до красноты сливы, плююсь косточками и стреляю по сторонам глазами. Около двух часов Шахид старательно заносит данные прописки, место и время рождения, детей и всех живущих по адресу.
Он искренне и тихо по-мужски радуется проделанной работой, сообщая мне, что осталось проверить всего две улицы. Но я выше этого и даже не переживаю о каких-то записях в собственном паспорте, придуманных нашими министрами и здесь немилосердно от нас требуемыми. Это не Россия, здесь за каждую буковку, на которую ты отвлечешься на минуту, можно поплатиться продырявленной головой. Я открываю Воину свою маленькую тайну стопроцентной полноты такого же паспорта. Все население моего 20-го участка, собранное в ней с шести улиц: Украинская, 1-я Украинская, 2-я Украинская, Белорусская, 1-я Белорусская, 2-я Белорусская, от первого до последнего человека взято с потолка, придумано мною на досуге и занесено на худую, дешевую бумагу моего паспорта. Ни много ни мало около тысячи человек. Обошел я свой участок всего за три дня сидения в заспанном кубрике общежития. Воин впечатлен моей смекалкой и с интересом спрашивает:
— А если проверят?
С полной уверенностью в правде своих слов я весело отвечаю:
— Не проверят. Если бы ты был минимум капитаном и сидел в республиканском МВД, что нас контролирует, то ты бы поехал на 20-й участок, который так далеко за городом и где так часто появляются боевики, проверять записи какого смертного русского участкового?
Воин и сам понимает, что задал глупый вопрос, и, широко улыбаясь, твердо и уверенно произносит только одно:
— Нет.
— Вот и я про что говорю.
Забравшись в самый конец улицы, мы обрываем с кустов сладкую рубиновую черешню. Дерево одиноко торчит среди раскаленных от зноя дворов. Здесь так тихо, что слышно, как трутся друг о друга листья. На сотню метров вокруг нет ни одного жилого двора, нет ни одного живого человека. Закатанная асфальтом, опустевшая дорожка уходит дальше в завалы неподвижного хаоса, исчезает под обломками брошенных наземь крыш, ползет сквозь одичавший кустарник сонной улицы.
Какая дикая, непередаваемая красота прошедшего урагана большой войны замерла в этой жестокой, смертобойной старине отлетевших грозных лет! Утопленные в земле жилища еще помнят перебегающие редкие цепи пехоты, гусеничный лязг танков и тяжелую артиллерию обоих штурмов…
Дым, пожары и пепел пришли сюда, в город Грозный, нашу русскую крепость Грозную, заложенную терскими казаками в начале девятнадцатого века.
Неподвижный, перегретый сорокаградусной жарой воздух, как грустный страж общей беды, молча стоит рядом с нами.
Не наевшись досыта, из-за нехватки времени, черешен и слив, мы возвращаемся в отдел.
Ни дня без Рамзеса Безобразного!
В этот раз кто-то шепнул ему, что где-то за Минуткой неизвестные злодеи разбирают трамвайные пути, а рельсы сдают на рынке черного металла. Неслыханная в наши дни наглость! Я, Воин Шахид, Сириец, Шах и Киборг направлены Безобразным на двух машинах на поиски злодеев с заданием — организовать их доставку в отдел, где Рамзес рассмотрит возможность привлечения их к уголовной ответственности за кражу государственного имущества.
Ни чеченцы, ни я не собираемся шевелить и пальцем в темных делах Рамзеса. Никакого уголовного дела собрать он не сможет и не даст этого сделать нам, а Тамерлана в отделе нет. Закончится это все тайными переговорами с задержанными и роспуском их по домам.
Не обнаружив за Минуткой ни единой живой души, мы около получаса стоим перед воротами отдела, не спеша в нем показываться.
На вечернем построении Безобразный выговаривает, что с такими неторопливыми сотрудниками, как мы, скоро всю Чечню разнесут по косточкам:
— Скоро не только рельсы, скоро землю из-под вас таскать будут и продавать! А вы так и будете стоять смотреть!
10 июня 2004 года. Четверг
В 06.00 всю службу МОБ из ГАИ, ППС и участковых Рамзес Безобразный выводит на рынок 8-го Марта, который якобы сегодня по его безоговорочному решению подлежит полному сносу и уничтожению.
Рамзес за короткое время своего бездумного правления успел договориться с администрацией района о судьбе рынка, как не отвечающего санитарным требованиям, стихийно здесь возникшего и вообще полностью незаконного. На самом же деле вся беда этих стариков, женщин и детей, промышляющих на скудный кусок своей послевоенной жизни торговлей у лотка, заключается в том, что они никак не желают приобрести в администрации района необходимые документы, которые некоторым даже не по карману. Дикие цены и дни бестолковых мытарств стоят за этими разрешениями на торговлю. Но не меньший грех чеченцев заключается в том, что они до сих пор не пришли изъявить покорность новому баю районного ОВД Рамзесу Безобразному.
Конечно, если смотреть со стороны порядка и закона, рынок давно нужно ликвидировать. Но с человеческой стороны все же можно пойти на компромисс и оставить людей в покое.
До самого обеда по всему рынку курят, плюются, перекидывают с плеча на плечо оружие русские и чеченские милиционеры. Всем глубоко плевать на распоряжение Рамзеса, и мы сквозь пальцы смотрим на выкладывающих свой товар людей. Прошли первые часы их буйного негодования, возмущения и удивления, прошли минуты их короткого и жалкого похода в администрацию, что приткнута здесь совсем рядом, у стен нашего отдела. Трусливые ее работники, оправдываясь и перекладывая с себя на милицию всю вину, виновато обещали рассмотреть их жалобу и наконец-то узаконить деятельность рынка, не преминув указать, что для этого надо сначала заплатить кучу разных налогов.
В 14.00 подъезжает запоздавший на полдня бульдозер и на самом краю сносит три самых бесхозных и грязных лотка. Вековая пыль медленно оседает над гнилыми обломками иссохших досок.
С обеда и до самого вечера я сплю. Результатов работы сегодня никаких, и я иду на крайние меры. За полчаса до построения составляю два административных протокола на шляющегося в углу комнаты Магомеда. Сегодня он не там перешел проезжую часть, а кроме того, жил без прописки в Грозном уже больше года. Магомед покорно расписывается под своим приговором и тут же растворяется в прокисшем воздухе каморки, как никогда не существовавшая на земле личность. Я показываю протоколы начальству, а потом сжигаю их на заднем дворе.
В Ленинском районе города обнаружен схрон из 12 килограммов пластида, 8 автоматов Калашникова и 15 «ВОГ-17».
Из города, закончив срок своей службы, ушли биробиджанский ОМОН 26-го блокпоста и приморский СОМ 31-го блокпоста. Оба блока остались оголены.
11 июня 2004 года. Пятница
Вялые, ленивые от тишины сонного кубрика, в порядке постоянной очередности друг за другом поднимаются Сквозняк, Ара и Опер. Я всегда просыпаюсь первым, так как не в силах начать день на голодный желудок, и бужу Сквозняка громыханием в кастрюле металлической ложки. Старый Сквозняк долго пыхтит и фыркает у самодельного умывальника в углу комнаты, после чего, сидя на кровати, громко сопит и вздыхает. Мы тихо ненавидим в такие минуты старого участкового и напрасно пытаемся спрятать головы под подушку. От его всплесков и пыхтения просыпается Ара, который первым делом проверяет наличие у себя под койкой автомата, а под подушкой пистолета. Проснувшийся Ара садится на кровати, трет глаза, недолго тыкается перед умывальником и, схватив автомат, убегает в свой кабинет. После, за две-три минуты до построения, со второго яруса своей кровати с мрачным лицом прыгает Опер, что успевает фантастически быстро одеться и выскочить во двор, перед самым выходом к строю Тайда.
На построении Рэгс назначает меня, двух пэпсов и экипаж ГАИ на 26-й блокпост. Но тут в озеро моей судьбы бросает свой камень Рамзес Безобразный. Он перехватывает меня уже за воротами и садит в свою белую, напрочь убитую бестолковым ездоком «девятку»:
— Ты на блок не торопись. Там уже и так ППС и ГАИ. Справятся. Надо нам по делам быстренько съездить.
«Быстренько» у Безобразного не имеет определенного срока своего окончания. Непонятно куда и зачем мы ездим по району, то и дело останавливаемся перед ларьками и киосками, куда Рамзес с важным начальственным видом, что уже успел приобрести за какие-то дни работы на новой должности, сует жирное, дряблое свое тело. Там мой начальник о чем-то договаривается…
На мое удивление, местное население, беседуя с человеком в милицейской форме, редко спрашивают его, откуда он, кто такой, какую должность занимает, и почти никогда не просит показать служебное удостоверение, которого у Рамзеса нет.
Участь моя незавидна. В жаркой, душной машине с тонированными стеклами закрыты все окна. Рамзес, хоть и не показывает этого, но боится до смерти, и запретил мне опускать стекло. Жара — это полбеды. До самого обеда Безобразный «дает газу» и отрыгивает рядом со мной, грязно материт неких варваров, что без его ведома разобрали целый комплекс зданий на проспекте Ленина. Несмотря на страшный запрет, я опускаю окошко, мотивируя это тем, что так удобнее стрелять по боевикам.
ППС и ГАИ на 26-м блокпосту вообще сегодня не появлялись, и Безобразный высаживает меня на дороге в грядущее одиночество опасной службы. Он не забывает наказать мне «пока останавливать и проверять машины», после чего, пообещав разобраться, куда делся весь наряд блока и вернуть его, поднимая столб пыли, с места рвет свою «девятку». Слова Безобразного яйца выеденного не стоят, никого здесь не будет, и, плюнув ему вслед, я перехожу дорогу в сторону ПВД красноярского ОМОНа.
Земляк на воротах немало удивляется, что именно на блокпосту делает один участковый. Для него и всего отряда непостижимо, как можно выставить одного человека на блок и еще и требовать от него безупречной службы, когда меньше чем из четырех человек в такой наряд вообще никто не ходит.
— Тебя же убьют.
— Ну, может быть…
В прохладной большой комнате командиров я, наевшись удивительного супа со свиным мясом, в полусонном забытье слушаю неумолкающий цветной телевизор. Одинокая башня блокпоста тянется ко мне пыльной грудой своего бетона в рассыпающийся на куски сон. Бородатые озлобленные кадыровцы, щелкая затворами, окружают блокпост и рвут на части картины моего воображения. Я просыпаюсь и выхожу во двор. Все так же: одинокая башня блока пуста и печальна, рядом никого нет.
Уже близок вечерний развод. Я забыт всеми Рэгсами и Безобразными. Всеми, кроме Тайда, который за отсутствие на построении не пропустит случая объявить выговор. Вдоль дорожного полотна, с взведенным оружием, я тороплюсь в родные трущобы отдела. На Минутке у меня проверяет документы чеченское ФСБ. Один, сделав три шага в сторону, долго разглядывает удостоверение, двое других держат наготове оружие. Первый недобро спрашивает:
— Русский, ты зачем один здесь ходишь?
Я пожимаю плечами:
— Да не с кем больше…
Чеченцы опускают оружие:
— Проходи.
На разводе из кабинета начальника МОБ по очереди являются на свет вечно куда-то опаздывающий, заполошный Рэгс и важно вышагивающий, сорящий на ходу семечками беспечный Безобразный. Рэгс грозно обещает нам, при отсутствии результатов работы, рабство вместо братства и продление времени рабочего дня до 23.00 часов. Трясущийся от собственных громких слов, размахивающий руками от привычки неумения применить их в деле, прыгающий в своей нерешительности от одного фланга к другому, Рэгс в который раз безуспешно призывает нас к подвигу.
Оттеняя обиду и ненависть, серая, землистая жалость к этому майору скучно бродит среди усталых наших рядов.
Сегодня ночью в Ленинском районе Грозного задержали банду, занимающуюся разбоями, грабежами и похищениями людей. У троих мужчин и двух женщин нашли в машине маски и камуфляжи. Оружие те успели сбросить.
Поделиться книгой: