Собиратель автографов

По пути ему пришлось поработать локтями, но наконец Ли Джин усадил мальчишек на их места и только после этого опустился в кресло сам. Он бросил взгляд на сцену: окруженный канатами пустой ринг показался ему взятым под арест. Сам он чувствовал себя рыбой, выброшенной на берег. И не успел он хоть немного перевести дух, как толстяк сосед толкнул его, помахал у него перед носом десятифунтовой купюрой и прорычал прямо в ухо:

— Пощекочем нервишки?

Ли Джин не сразу взял в толк, что ему предлагают пари на исход поединка, и лишь мотнул головой. Его английский был настолько хорошим, насколько мог стать за годы жизни в Лондоне, но идиомы подчас вызывали у него легкую растерянность. Если он слышал: «Да пошли они к чертям собачьим», ему чудились фантасмагорические псины с рогами, а фраза «у нее ум за разум зашел» вызывала ощущение чего-то странно-ходячего и непонятного.

Толстяк недовольно скривился:

— Ладно, ладно. — Он свернул купюру трубочкой и почесал ею подбородок. — Ничего же особенного. Не голову на отсечение даем. Только. Немного. Пощекотать. Нервишки.

Ли Джин уже успел устать от соседа. И чего прилепился как пиявка? Неприятный типчик… Нос как у пьяницы, красные прожилки на щеках, перезревшие прыщи… И вдобавок — грязноватые густые усы. А ко всему прочему доставала еще тот.

— Небольшое пари, — объяснил сосед. — Понимаете… ну… поперчить блюдо.

Ли Джин начал вяло отнекиваться. Дескать, он уже договорился, так сказать, пощекотать нервишки со своим сыном. При этом он не то слегка поклонился по-китайски, не то согнулся от боли — так, что Алекс, увидь он отца в этот момент, наверняка бы вздрогнул. Но мальчишки были заняты своим сверхважным делом — перегнулись через барьер и поплевывали на головы зрителям нижних рядов.

Толстяк сдвинул брови, развернул купюру и упрятал ее в карман брюк, что при его комплекции стоило ему изрядных усилий:

— Как знаете.

Слегка смущенный, Ли Джин занялся своим делом, то есть повернулся к сцене. Потом прикусил ноготь большого пальца правой руки. Оторвал кусочек ногтя напрочь. Что с ним происходит? Он чувствовал себя выбитым из колеи без особых причин. На сцене тоже творилось что-то неладное. Какая-то суета без всякого смысла. Что все эти люди делают? Из-за чего суматоха? Неужели нельзя просто выпустить двух борцов на ринг, чтобы они скинули халаты и, по-бычьи наклонив головы, ринулись друг на друга? Так нет же, какие-то человечки в кепках-бейсболках без устали снуют туда-сюда по сцене, сыплют направо-налево распоряжениями. Огромные динамики то поднимаются вверх, то опускаются вниз. Блондинчик в спортивном костюмчике с деловым видом бегает по рингу, натягивает канаты. Мальчишка-служитель поставил в угол ведро и плюнул в него. Зачем?

Через пару минут Ли Джин непроизвольно повернул голову налево. И это оказалось роковой ошибкой. Толстяк только того и ждал и тотчас же расплылся в кривоватой улыбке. Толстая верхняя губа поднялась к носу, усы встопорщились, неровные зубы обнажились. Ли Джина чуть не вывернуло, и скрыть отвращение он был не в силах. А толстяк на этот раз протянул руку и громко, слишком громко, представился:

— Клейн. Герман Клейн. — Он еще раз осклабился, и физиономия его стала похожа на рыльце водосточной трубы.

Ли Джин из вежливости качнул пару раз головой, но молчал, словно воды в рот набрал. Вступать в диалог ему не хотелось. Однако Клейн, судя по всему, был стреляный воробей и без лишних церемоний взял Ли Джина в оборот, то есть схватил своей лапищей его руку, которая тут же утонула в ладони толстяка, а вынырнув, оказалась сильно помятой и влажной от пота. Клейн чуть отодвинулся обратно на свое сиденье, раздвинул ноги и удовлетворенно положил руки на живот, словно взял верх в некоем поединке. Ли Джин и припомнить не мог, чтобы кто-то так быстро подмял его под себя.

— Значит, — продолжил Клейн, кивнув в сторону Ли Джиновых мальчишек, которые для лучшего обзора по пояс свесились за поручни, — вы откуда-то издалека? А мы из Шеппертона, а теперь… Теперь мы здесь. И все тип-топ. Лады, лады, лады. Вы только посмотрите на все это! А сегодня вы откуда приехали?

«Говорит с акцентом, — подумал Ли Джин. — И не с американским или австралийским, а, скорее, с европейским». Судя по всему, толстяк в свое время прибыл из дальних краев, дальше Шеппертона, как и сам Ли Джин — из мест, лежащих дальше Маунтджоя. Но выяснять это было не с руки — не так близко они знакомы. Ли Джин все же рассказал, как он с мальчишками добирался до Альберт-Холла. После Маунтджоя и до самого места дорога, по правде говоря, была не такой уж сложной, хотя из рассказа вытекало, что она выдалась несколько более длинной и трудной, чем на самом деле. Сплошные пробки, машины колесо к колесу и прочие страсти.

Но чем больше Ли Джин говорил, тем явственнее чувствовал, что следовать незамысловатому этикету таких разговоров Клейн не склонен. Ведь беседа Двух Мужчин, Не Связанных Родственными Отношениями, на Спортивном Состязании в Англии сродни беседе Двух Мужчин, Не Связанных Родственными Отношениями, в Магазине Одежды, Ожидающих Жен из Примерочной. Вежливые кивки, обмен репликами. А Клейн молчал как рыба. Только когда язык у Ли Джина чуть не онемел от усталости, толстяк начал подавать признаки жизни:

— Нравится хорошая борьба, а, Тандем? Ходишь смотреть? Бывал раньше? Тут все дело в силе, в физической. И не слушай, если тебе начнут вкручивать. Мускулы! Бицепсы! Трудовой пот! Титаны!

Последнее слово прозвучало так громко, что Ли Джин непроизвольно качнулся, а голову его мотнуло, как колокол на сильном ветру. Голова же самого Клейна ни с того ни с сего наклонилась, и толстяк уставился слезящимися глазами на пряжку ремня. Ли Джин невольно призадумался, не болен ли его сосед, в своем ли он уме. Может, стоило назвать себя и свою профессию — врач?

Но спустя мгновение Клейн встрепенулся и выпрямился, словно зверек, юркнувший за чем-то в нору и вынырнувший из нее с тем, что ему было нужно.

— Я-то сам занимаюсь товарами для коллекционеров. Подарки: разные побрякушки, кожаные сумочки, украшения. Всякая всячина по низким ценам для женщин. Подсчитано, что они делают восемьдесят процентов всех покупок на Земле. Слышали об этом? Именно так, дружище. Это сила, которая движет всем на свете. Мой отец был мясником и никогда не знал, на чем можно сделать легкие деньги. Но я-то знаю, поверьте, Тандем. У меня есть бутик в Найтсбридже. К нам такие покупатели заходят! Их имена всем известны. Знаменитости! Но не в том дело. А это — Клейн-младший, — сказал Клейн-старший, и Ли Джин, впервые с начала их разговора, заметил нескладного долговязого мальчишку в начищенных до блеска черных башмаках, расположившегося рядом. Клейн хлопнул сына по спине, и тот качнулся вперед, показавшись из-за живота родителя. — Мой сын, Джозеф. Вот мы тут зачем, если в двух словах. Малышу Джозефу надо увидеть Титанов. У него много всяких хобби, а физической нагрузки не хватает. Пусть берет пример с этих настоящих мужчин! А то какой-то хиляк растет, прямо скажем.

Ли Джин открыл было рот, чтобы возразить…

— Хиляк! Как есть хиляк! Хилячище!.. — выкрикнул Клейн фальцетом, упрятывая отпрыска куда-то за спину, хлопая мохнатыми ресницами и размахивая руками в воздухе, словно печатая на двух невидимых пишущих машинках.

Ли Джин отпрянул назад. Он увидел Алекса, который только что заметил Клейна. Несмотря на все свое природное великодушие, Ли Джин горько жалел, что его и толстяка не разделяет расстояние в миллион миль, что Клейн недостаточно далеко от Алекса с друзьями и те его слышали, не говоря уже о тщедушном Джозефе Клейне.

— Чтобы стать великим, надо видеть величие. Собственными глазами. Прикоснуться. — Клейн наконец уронил руки. — С кем поведешься — от того и наберешься! — важно добавил он.

— Да-да, полагаю, вы совершенно правы, — медленно проговорил Ли Джин.

Он счел своим долгом взглянуть поласковее на мальчугана — судя по виду, забитого и затурканного отцом. Обычно такие бывают белесыми, но Джозеф уродился смуглым, с темными, как у индейца, волосами, а глаза имел еще более темные. Уши у него торчали. Ли Джин широко ему улыбнулся и положил руку на колено собственного сына.

— Джозеф, это мой Алекс. И он здесь с друзьями. Надо вам, мальчикам, сесть рядом. Может, вместе вам будет веселей.

Джозефа словно кипятком ошпарили. Ли Джин пошел на попятную:

— Я хотел сказать… конечно, Алекс немного старше, чем ты. А Ру… то есть Марку, еще больше лет. Марк, прекрати! Плевать прекрати! Слышишь?

— СКОЛЬКО, СКОЛЬКО ЛЕТ? — встрял Клейн-старший. Он развернулся в сторону Алекса и поманил его воздетым кверху указательным пальцем.

Алекс повел плечами и важно сказал, что ему уже исполнилось двенадцать. В ответ Клейн так расхохотался, что у него даже слезы потекли из глаз. Потом он пару раз ткнул в ребра собственного сына, как показалось Ли Джину, довольно больно.

— Ха! Двенадцать! А Джозефу тринадцать! Я же сказал, что он хиляк? Родился заморышем, да таким и остался. Я тогда сказал его матери: «Раздавил бы его, как муху! Затолкни его себе обратно! Роди другого!» Ха! Хотите, кое-что вам скажу? Он каждый кусок, перед тем как проглотить, разжевывает двадцать раз. Думает, что так поправится. Прочитал в каких-то книжонках. Мартышкин труд все это. Ха-ха. Эй, ты! — Клейн увидел продавца мороженого двумя рядами ниже и, немного приподнявшись с сиденья, вытянулся вперед, пока не уперся животом в металлический барьер. — Эй, ты, там внизу! Слышишь, что тебе говорят?

— Я занимаюсь коллекционированием, — пропищал Джозеф Клейн.

— Чего-чего? — переспросил Ли Джин, не уверенный, что хорошо расслышал, а Клейн-старший начал в это время протискиваться между креслами мимо них, пыхтя как паровоз и бормоча себе под нос: «Кто только придумал эти сиденья! Для гномов каких-то их сделали!», к концу ряда и дальше вниз к продавцу мороженого. Джозеф тут же ловко перепрыгнул со своего сиденья на освободившееся отцовское.

— Разных вырезок, вещиц, иногда автографов, — протараторил Джозеф, словно ему хотелось много сказать, а времени было в обрез. — Я собираю подписи людей, которые мне нравятся, и храню их у себя. В альбомах и папках. Некоторые очень дорого стоят.

Господи! Алекс ответил благодушной улыбкой, а Рубинфайн, надо отдать ему должное, не повернулся к застывшему с раскрытым ртом Адаму, чтобы многозначительно повертеть пальцем у виска или, передразнивая, повторить последнюю фразу, хотя именно этого требовал от него Кодекс Пятнадцатилетних, а уж он-то себе цену знал (не слишком ли высокую цену?). Вместо всего этого он лишь открыл и закрыл рот, отчасти повинуясь строгому взгляду Ли Джина: нет, не сегодня! А кроме того, много чести этой пигалице — вступать с ней в поединок.

— Это звучит… забавно, — сказал Ли Джин.

— Все, что угодно, — Алекс изо всех сил старался держаться уважительно, — или… Какого рода вещицы?

Ли Джин улыбнулся. Так-то лучше. Обычно, если Алекс сторонился соседского мальчишки из-за того, что тот страдал косоглазием или шепелявил, или если сын побаивался загорелого веснушчатого дьяволенка, ждущего подачи на теннисном корте и грозно переминающегося с ноги на ногу, Ли Джин предпочитал не вмешиваться. У них был один вкус на мальчишек, у него и у Алекса. Футбольные фанаты были им не по душе. И краснолицые рыжеволосые сопляки в ссадинах и синяках не нравились обоим. Они ненавидели хвастунов. Но иногда одному внутренний голос говорил совсем не то, что другому, как случилось и на этот раз. Ли Джину он шептал: «Да, Джозеф нам нравится», Алексу же он вещал нечто уклончивое, неопределенное, если такое может быть с внутренним голосом.

— Так… э-э… — Алекс надул губы и откинул со лба прядь спутанных волос. — Ты собираешь только программки с представлений или что-то еще?

Джозеф открыл рот, готовясь дать объяснение, но сперва расположился поудобнее на сиденье: закинул одну тощую ногу на другую, выпрямил спину и стал совсем другим.

— Автографы звезд, — важно ответил Джозеф, неторопливо проговаривая каждое слово. — За тем я и здесь. Люблю борьбу. Я фанат борьбы.

Ли Джину видеть такое было не впервой. В Гонконге богатенькие мальчики в неудобных костюмчиках, восседая за обеденным столом, бесцеремонно расспрашивали родителей о гостях: кто такие, чем занимаются, на что рассчитывают в будущем? Джозеф той же породы. И ничего в нем нет от обычного, настоящего мальчишки.

— Одна из моих коллекций, — продолжил сын толстяка, — посвящена европейским борцам, хотя теперь там есть автограф Куротавы, так что я могу изменить название.

— О’кей, — откликнулся Ли Джин, — все это очень интересно. Правда ведь интересно, Алекс?

После этих его слов все пятеро замолчали и уставились на сцену.

— Он начинал с борьбы сумо, Куротава, — наконец заметил Адам, чтобы поддержать разговор. — Он — японец.

Джозеф весь просветлел:

— Да! Из Японии! Но вот уже шесть месяцев живет в Йоркшире, хотя ему там не очень нравится еда. А в одном журнале написано: «А кому она понравится?» Знаете, потому что… потому что… там, похоже, та-а-кая кухня. Хотя ему и не надо много еды, потому что он человек-гора. Он приехал из Токио. У меня есть его фото с автографом. Конечно, я хотел бы заполучить и другие. Тогда бы я завел альбом и назвал его «Японские борцы». А так — слишком громко сказано. Если он там один будет.

— И что ты еще насобирал? — прорвало Рубинфайна, который весь день лез на рожон из-за своих гормонов.

— Ну, это смотря в какой сфере.

— В какой в такой?

— В растакой. — И Джозеф ехидно улыбнулся. Не бог весть какая шутка, но все же шутка, то есть хороший знак. Алекс рассмеялся, а Джозеф вроде расслабился и начал объяснять: — У меня есть папка английских политиков, папка иностранных высокопоставленных особ — самая для меня интересная. А еще — олимпийцы, изобретатели, звезды телика, метеорологи, нобелевские лауреаты, писатели, собиратели бабочек, другие энтомологи, киноартисты, ученые, преступники и жертвы покушений, певцы — оперные и поп, композиторы…

Рубинфайн воздел руку вверх:

— Погоди маленько, погоди. Дай мы тебя спросим о твоей жизни или еще о чем-нибудь.

Ли Джин шлепнул по руке Рубинфайна, и она упала вниз. Хотя в наше время вовсе не принято бить по рукам чужих детей.

— О’кей, о’кей — а какие кинозвезды?

— Кэри Грант.

— Кто?

— И Бетти Грейбл.

— А кто из них на втором месте?

Ли Джин напряг извилины и постарался навскидку вспомнить иерархию американских кинозвезд сороковых годов, но Рубинфайн не дал ему и слова сказать:

— Нет, нет, нет — я имел в виду, кто-то очень хороший.

— Марк Хэмилл?

Теперь прикусил язык уже Рубинфайн.

— Вообще-то, актеры не лучшая часть моей коллекции, — начал Джозеф размеренно, на сей раз адресуясь к Ли Джину. — Потому что за многих, когда им пишешь, отвечают их секретарши, или тебе посылают стандартные распечатки, ксероксы, а получить что-то написанное собственной рукой очень трудно.

— Понимаю, — кивнул Ли Джин, хотя на самом деле давно потерял нить разговора.

— А-а-а, — протянул Рубинфайн, зевая.

— Ну и они не так много стоят, как вы думаете.

— А ты делаешь на этом деньги? — спросил Адам, вылупив глаза. Если парню не исполнилось и шестнадцати, а он уже делал деньги, то для Адама он был сродни божеству.

И тогда Джозеф промолвил:

— О… да… Филография — дело прибыльное.

— Фило… чего? — переспросил Алекс.

— Так называют собирание автографов. — Джозеф явно больше не стремился произвести впечатление. Он просто объяснял суть дела.

Но Рубинфайн все равно не мог ему этого простить. Он полагал, что все Джозефовы бумажки ломаного пенса не стоят. И горел желанием поставить этот самый пенс на то, что коллекция стоит меньше. А Джозеф в это самое время, безо всякого злого умысла, рассказывал, что у него есть подпись Альберта Эйнштейна стоимостью три тысячи фунтов.

И Рубинфайн прикусил язык.

— Точно? Эйнштейна? — спросил Алекс.

— Мой дядя Тобиас видел его в Америке собственными глазами. Эйнштейн поставил росчерк на фотографии и оказался столь любезен, что даже написал рядом свою знаменитую формулу. В ней-то вся и ценность. Но я скорее свою правую руку продам, чем ее.

— Эйнштейн-шименштейн, — проговорил Рубинфайн. — Когда только эта борьба начнется? Утомили вы меня своим чириканьем.

Но Алекс не унимался. А почему бы и нет? Почему кто-то не может продавать что-то стоимостью в три тысячи фунтов? И не сумасшедшие ли все эти собиратели?

— Потому что это моя самая ценная папка.

— Что за папка? — Ли Джин счел долгом тоже что-то вытянуть из этого мальчишки.

— Юдаика.

— Твоя — что?

— Папка знаменитых евреев.

— А мы — евреи! — заговорил Адам красивым высоким голосом, который ему суждено было потерять через три года. Эксклюзивное право детства — времени, когда принадлежность к своему роду-племени, культуре воспринимается как некий дар судьбы, причем только что приобретенный, как новые туфли. «Эй, Том! Я евразиец, уловил?..» «Я маори! Так что держи ручонки подальше!» — Я, Рубинфайн и Алекс. Мы вместе ходим в хедер.

Но Алексу не хотелось переводить разговор на другие рельсы:

— А что еще там? В еврейской папке?

— Ничего.

На самом деле он уже не говорил про папку, но давал отбой: «Мой отец идет», и Алекс это тут же сообразил, а Ли Джин ничего не понял.

— Послушай, Джозеф, нечего тебе стесняться. Там должно быть что-то еще. Один автограф не может составлять целую папку, разве не так?

— УТОМИЛ ОН ВАС? — прогремело над их головами.

Ли Джин поднялся, давая Клейну-старшему дорогу, но ему и мальчикам пришлось встать на сиденья, чтобы толстяк со своим животом пробрался мимо них.

— Нет-нет, что вы, ничуть. Просто мы говорили о коллекции Джозефа — о «Юдаике». Мне это очень интересно. Понимаете, мой сын — еврей.

Клейн лизнул свое мороженое и улыбнулся. Только без малейшего намека на доброжелательность или юмор. Ли Джин вдруг осознал, что, сам того не ведая, дал толстяку повод — неизвестно каким образом — метать громы и молнии в сына.

— А, эта его «Юдаика»… Правильно я сказал? Это над ней он корпит ночами, в темноте, все глаза испортил… Я-то думал, что он там карябает какую-то чушь, как все тинейджеры, какими-то там грязными делишками занимается — но нет. Интересненько, Джозеф. Домашние задания доделать у него времени нет, а собирать свою «Юдаику» — есть. Ну-ну. Как там говорят в таких случаях? Ах да: каждый день узнаешь что-то новенькое. Ну-ну.

Джозеф при появлении отца сразу нырнул на свое сиденье и застыл на нем, съежившись и притихнув, как мышка. Но в зале стоял такой шум, что, когда все они замолчали, ни о какой гнетущей тишине и речи быть не могло. Гремела бравурная музыка. Тараторил через громкоговорители телекомментатор. Вообще-то их было даже двое: сидели в своем скворечнике наверху, с микрофонами у рта, оба почти лысенькие, одна волосина другую догоняет.

Алекс достал из кармана джинсов шариковую ручку, закинул левую ногу на правую и попытался записать на клочке бумаги все, что запало ему в душу. Джозеф не выходил у него из головы. Ли Джин как бы ненароком наклонился вперед, но не для того чтобы просто положить руки на холодный металл поручня, а чтобы крепко сжать его, и тоже думал о Джозефе. Он чувствовал себя виноватым. Джозеф дал ценную идею Алексу, а тот поделился ею с Ли Джином, но Ли Джин, вместо того чтобы взять ее под крыло, позволил этому орангутану все растоптать прямо у них перед носом. Ведь так все получилось? Поединок борцов почти начался, только он отошел на второй план. В эти дни ни один мальчишка не попадал в поле зрения Ли Джина без того, чтобы тот не присмотрелся к парню повнимательнее: не созвонятся ли они потом с Алексом, не потянет ли этот малый сына за собой, к своим делам, не вытащит ли его из норы? А может, они и будущие каникулы проведут вместе, в каких-то дальних морях-странах?