Помоги проекту - поделись книгой:
Ли Джин поклонился и кивнул, дав понять, что представления не имеет, когда выглянет солнце, что творится в этом мире, что нас ждет завтра, — вообще ничего не знает. Он кивал и улыбался, терпеливо дожидаясь, когда девушка перейдет к делу, за которым он пришел. А девушка рта не закрывала. Наверное, застоялась и заскучала, все глаза проглядела, следя за входом, забывая и с мукой вспоминая о своем родимом пятне — и все это час за часом, одна. Умри она здесь — никто и не заметит, пока запах тлена не вынудит самых любопытных заглянуть под прилавок.
Динь-длинь!
Звонок еще раз прозвенел в наступившей тишине. Вошел Алекс, протопал к стойке и остановился рядом с отцом, как всегдашний секундант на любой дуэли.
— Ну, долго ты тут еще? — нетерпеливо спросил он, поворачиваясь и с тревогой разглядывая винно-красное родимое пятно на шее продавщицы.
— Минуту.
— Шестьдесят слонов, пятьдесят девять слонов, пятьдесят восемь слонов, пятьдесят семь слонов, пятьдесят шесть слонов, — начал отсчитывать секунды Алекс.
— Ладно-ладно. Пять минут. Чего тебе в машине не сидится?
— Похоже, Адаму Якобсу дома поговорить не с кем. Теперь сказал, что мировой рекорд продолжительности поцелуя принадлежит Кэти и Джорджу Брумптонам из Мэдисона, штат Висконсин. Девять дней и семь часов. С перерывами на обед-ужин. А это… — начал было он, поднимая руку, чтобы показать на шею девушки с родимым пятном, но Ли Джин схватил его за запястье.
— Решили прокатиться в Лондон на один день, — объяснил Ли Джин. — Мой сын и его друзья. Такие непоседы. Мальчишки есть мальчишки. Голова от них болит.
— Вижу, — сказала девушка. — Желаете какое-нибудь фирменное лекарство? Сейчас делают много разных микстур от всякой боли, вы знаете. Брать что попало нет смысла. Например, боли в лобной части обычно вызываются… понимаете… есть разные виды боли.
— Па… — Алекс дернул отца за рукав. — Мы опаздываем.
Наконец… наконец он заплатил нужную сумму, и она протянула ему пачку самого обычного парацетамола. Ли Джин схватил лекарство и начал судорожно распаковывать. Он продолжал открывать пачку и на улице, под дождем, хотя эти таблетки не могли снять его боль, о чем ему было доподлинно известно.
— Ну скорей же — ты не можешь подождать до машины?
— Нет, Алекс. У меня голова раскалывается. Садись в машину, если я тебя задерживаю.
— Па, клянусь, Рубинфайн похож на… как это сказать?.. на параноидального шизофреника. В закрытой машине сидеть рядом с ним просто опасно.
— Алекс, пожалуйста! Будь оно все проклято!
— Пятнадцать лет — еще тот возраст для мальчишек. У них в пятнадцать это всегда начинается. А ты не думаешь, что у той девицы в аптеке рак кожи?
— Родимое пятно всего лишь.
— Разве тебе не хочется, чтобы оно выросло и закрыло все ее лицо?
Они сели в машину.
— А его нога, — медленно говорил Рубинфайн, словно растягивая удовольствие, — в тяжелом ботинке наступила прямо на лицо Папаши. Сечешь? На его лицо. Ботинок. Лицо. Ботинок. Фильтруешь базар? Спикаешь по-аглицки? Ничего ты не представляешь — ботинком по лицу.
Адам, который считал себя правым, начал шепотом оправдываться, так что слышал его один Господь:
— Боже, я только хотел сказать…
— Проклятье, да угомонитесь вы!.. — прикрикнул на них Ли Джин.
Рубинфайн, старший из детей, потянулся вперед, схватил бутылку с минералкой, кряхтя открыл ее и поставил на место.
Они сидели в припаркованной машине, а Ли Джин шарил где-то внизу в поисках термоса с чаем. Шел спор по поводу шкалы популярности — десятка у Майкла Джексона, а единица у некоей чернокожей артистки с выкрашенными в зеленый цвет волосами, которая играла инопланетянку Колиг в фильме «Битва за Марс». О’кей, но какую оценку по этой шкале получал Амбал?
— Трояк, — сказал Рубинфайн.
— Шесть, — заявил Ли Джин.
Мальчишки презрительно хохотнули.
— Три с половиной, — выдал Адам.
— Два и одна десятая, — изрек Алекс Ли.
— Всю жизнь будешь изображать Главного Королевского Умника, Алекс.
— Нет, вы послушайте, на самом деле. Каждую субботу почти десять миллионов человек смотрят передачу «Мир спорта». Полагаю, именно столько. Население Великобритании составляет примерно сорок девять миллионов. Значит, двадцать один процент. То есть два и одна десятая. Точный расчет. А вам дай волю, так вы скажете, что и Америки на свете не существует.
— Алекс Ли Тандем, ты только что выиграл звание Самого Полного Идиота Года. Тебе полагается премия. Пожалуйста, получи свой приз. А после этого молчи в тряпочку.
— А ты хоть имеешь представление, сколько он весит? — спросил Ли Джин и отвел в сторону руку Рубинфайна, готового нанести «призовой» удар. — Сам ведь прекрасно знаешь, на какой реальный поединок мы едем. Ведь понимаешь, какой он великан?
Адам подался вперед с тем выражением недовольства и удивления, какое Ли Джин видел на лицах пациентов, когда приближался к ним со шприцем. Наморщенный лоб, лицо слегка перекошено, в нем есть нечто магическое.
— Амбал.
— Па! Ну не будь таким наивным. Там все заранее расписано. Будут мять друг друга как по-настоящему или совсем по-настоящему, но исход предрешен. Всем это прекрасно известно. Так что без разницы, сколько он весит. Все равно не выиграет. Не может выиграть.
— Сорок пять стоунов[6] он весит. Сорок пять. А теперь: видите эти деньги? — Ли Джин, усмехаясь про себя, вынул из кармана три фунтовые купюры и ручку и положил их на приборную доску. — Сейчас я напишу на них ваши имена. И если Амбал проиграет, каждый из вас получит по фунту.
— А что мы должны будем сделать, если он выиграет? — спросил Рубинфайн.
— Всегда быть хорошими мальчиками.
— Да? Отлично. Дром-дром.
— Сейчас улечу!
— Потрясно.
Ли Джин аккуратно написал имена на купюрах, а потом церемонно разложил их на приборной доске, словно человек, у которого в этом проклятом мире еще куча времени.
— Я свою возьму сейчас, — заявил его сын, потянувшись к купюре. — Папаша — да! Победа — всегда!
Мальчишки часто говорили слоганами. Сам Ли Джин вырос среди простеньких избитых выражений. Они сильно проигрывали современным слоганам.
— Возьмете их, если и когда выиграете. — Ли Джин сделал серьезное лицо и накрыл купюры ладонью. — Вот и Альберт-Холл.
Это слово звучало магически, и были тому причины.
Дело вот в чем. Когда королева — будущая — Виктория впервые встретила принца Альберта, она совсем не была им очарована. Ей едва исполнилось шестнадцать. Он был ее кузеном. Они мило общались, но говорить о «вспыхнувшем чувстве» или «любви с первого взгляда» не приходилось. Однако тремя годами позже он пленил ее сердце. Это была «любовь со второго взгляда». К тому времени она уже стала королевой. Сыграло ли это какую-то роль? В истории про то, как Виктория влюбилась в Альберта при второй встрече, а не при первой, хотя большинство девушек, которые намереваются влюбиться, непременно сделали бы это при первом же знакомстве с избранником?
Трудно сказать. Но точно известно, что после этой второй встречи Виктория описывала Альберта в дневнике как «необыкновенно симпатичного», «с такими красивыми глазами» — «мое сердце забилось сильнее». И ему было сделано предложение, что наверняка кажется необычайным нам, привыкшим считать людей викторианской эпохи чопорными и старомодными.
Виктория и Альберт поженились, и у них было девять детей, что никак нельзя отнести на счет чопорности. Невольно задумаешься, какова была королева в постели — наверняка с какой-то своей, женской изюминкой. От фактов никуда не денешься. Вот еще один: когда Альберт умер, Виктория хранила его бритвенные принадлежности, наполняла до краев чашечку с водой, приносила ее каждое утро в спальню, словно он собирался бриться. Сорок лет она носила траур. Сейчас бы такое обозвали невесть как. Например, депрессивный синдром, психопатология. Но в конце девятнадцатого века большинство людей, за небольшим исключением, называли это любовью. «Ах, как она его любила!» — говорили они, качая головами, и покупали за два пенса букетик цветов на рынке Ковент-Гарден или еще где. Большинство нынешних синдромов именовались в ту пору гораздо проще. И все тогда было проще. Вот почему многие любят называть викторианскую эпоху «старыми добрыми временами».
Еще кое-какие факты.
На обширной мозаике, которая покрывает весь фасад Альберт-Холла, сделана надпись:
Ко времени открытия дворца, в 1871 году, принца уже не было в живых, так что можно лишь догадываться, насколько претворены в жизнь его замыслы. Виктория, очевидно, считала, что с этим все в порядке, потому что открыла дворец сама и дала высокую оценку большому красному эллиптическому сооружению с неожиданно обнаружившимся недостатком — сильным эхо. Но королева часто здесь бывала до конца своей жизни. Вообразите: она ходит по Альберт-Холлу одна или в сопровождении единственной фрейлины, гладит потертый красный бархат кресел, с тоской думает об ушедшем супруге и претворении в жизнь его замыслов. Виктория абсолютно уверена, что точно знает и знала, чего хотел Альберт и каково было бы его мнение по тому или иному вопросу — именно к такому типу женщин она принадлежала. Усилиями королевы ее скорбь и печаль по поводу кончины супруга стали скорбью и печалью всей нации. Виктория ставила ему памятники, называла его именами улицы, музеи и картинные галереи. Замыслам Альберта и ему самому надлежало стать для Англии чем-то знаковым. Чем-то выдающимся. Не только статуей усача, по-немецки полноватого, приучившего нас наряжать на Рождество елки, но общим любимцем, всеми ценимым. Виктория сама за всем следила. И всякий раз, как появлялся новый памятник, новое здание, все, до последней белошвейки и трубочиста где-нибудь в нищем Уйатчепеле, восклицали: «Ах, как она его любила!» Виктория скорбела на людях, и люди скорбели вместе с нею. Еще одна причина, почему ту эпоху называют «старыми добрыми временами». Переживания были общими, и голоса звучали в унисон, как в сельской церкви, когда местный хор затянет гимн.
И факты напоследок.
Всем ясно, что обтекаемое выражение «науки и искусства» хорошо звучало только при открытии Альберт-Холла. «Науки и искусства» означают живопись, скульптуру и химию-физику, склянки-пробирки одновременно. Общие красивые слова, и ничего особенного за ними не стоит. Но Альберт-Холл — можете поспорить, если хотите, — наполнил это выражение совсем другим смыслом. Акустика в этом эллиптическом гигантском строении была отвратительная — легкий шепот, прозвучавший в партере, слышался повсюду, — но там демонстрировались интереснейшие вещи. В 1872 году, например, показывали, как используют азбуку Морзе. И некая Глэдис, расположившаяся в кресле номер семьдесят два блока рядов «Д», шептала сидящей рядом Мэри:
— Чем он там занимается, Мэри, милая?
— Не иначе, как что-то выстукивает, дорогая.
В 1879 году в Альберт-Холле публика впервые любовалась электрическим освещением. И некий мистер Сандерс (кресло сто одиннадцать, блок «Т») заметил на ухо своему племяннику Тому:
— Чудеса да и только! Непостижимо, будь я проклят!
В 1883-м проходила выставка велосипедов. И Клэр Ройстон (двадцать первое кресло, блок «Г») восклицала:
— Глазам своим не могу поверить, Элси. А ты?
В 1891 году дворец был зарегистрирован как храм. Молиться здесь можно и поныне, если есть желание. В 1909-м же Альберт-Холл отдали марафонцам. И среди его стен разносилось:
— Ну давай!
— С ним покончено! На ногах не держится!
— Ну, вперед, сынок, вперед!
— Давай-давай, Джорджи, еще немножко! Ради нас!
— Дайте мальчику хоть немного воды!
Марафонцы бегали вокруг сцены, пока не одолели таким образом всю дистанцию.
Потом пришел черед искусства. И науки.
Друг друга сменяли съезды суфражисток, большой концерт в память погибших на «Титанике», театрализованное представление «Гайавата» на музыку Сэмюэла Колридж-Тэйлора, показ новых моделей «Форда», Йегуди Менухин — в том числе когда ему было всего тринадцать.
Во время войны в Альберт-Холле развлекательных мероприятий не устраивали.
Потом здесь показывали выступления Черчилля по телевидению.
Боксировали братья-близнецы Крей[7].
Торговые выставки. Битлы, роллинги, Дилан. Серии классических концертов для широкой публики.
Акустику улучшили фиберглассовыми рассеивателями звука — так называемыми грибами.
— О’кей! — восклицали зрители. — Вы слышите! О-о-о…
— Чистейший звук! Просто ангельский!
— Да, изменения существенные. Весьма приятно, не так ли?
И дальше… Мухаммед Али, Синатра, фигуристы и Лайза Минелли, теннисные турниры, Большой и Мариинский театры из России, Марк Нопфлер со своей чудо-гитарой, Клэптон и Би-Би Кинг. Акробаты, фокусники, маги, политики. Поэты. Все политические партии. Развлекательные шоу.
Альберт ценил науки и искусства, и Виктория поддерживала их год за годом, а когда оставила этот суетный мир, ее дело продолжали другие, пока тоже не закончили свои земные дела, а их сменили новые люди. И так продолжается по сей день.
Мертвых можно поминать по-разному. Допустим, исполнилась мечта Трейси Белдок, шотландской танцовщицы, которая располнела и распростилась с удачей: современный балет, труппа европейского класса, и она, одетая мышью. Наряженная как диснеевская мышка из мультика «Каникулы на льду», она скользит вдоль пустых рядов.
Или бедняга Марк Нопфлер. Бог знает сколько раз он срывал овации зрителей своей композицией «Деньги ни за что» и до смерти это самое «ни за что» возненавидел. Оно ело беднягу изнутри. Но его часто крутят по телику. И представьте: принц Альберт на небесах — или где он там сейчас? — как-то все это видит-слышит…
Ступив под арку главного входа, Ли Джин с сыном, слегка возбужденные предстоящим зрелищем, и не думали стать вскоре участниками еще одной драмы, которой предстояло в череде других свершиться в этих стенах. Однако обоим достало наблюдательности, чтобы почувствовать диссонанс между выгравированными у входа словами — НАУКИ И ИСКУССТВА — и тем, что они ожидали вскоре увидеть.
В глазах Алекса застыл немой вопрос, и Ли Джин замялся, отвечая:
— Ну… Борьба… По-моему, это — искусство. Отточенные движения. Пластика тела. Что-то в ней и от науки: борцовские приемы, финты. Атаковать нужно точно в самый удобный момент. Чем не наука, а?
Объяснение, витиеватостью достойное раввина. Алекс недоверчиво повел носом.
— Ну? — продолжил Ли Джин. — А что же это тогда, ты, чудо в перьях? — Он приостановился в ожидании лучшего, чем его собственное, объяснения.
— Да ничего такого. Тот же телик.
Алекс попал в самую точку.
Внутри Альберт-Холла все бурлило, словно в начале государственного переворота: дети взяли бразды правления в свои руки, а взрослые нежданно-негаданно оказались на вторых ролях. Почтенные папаши смиренно следовали по пятам за своими отпрысками, как домашние собачки, готовые в любой момент по команде хозяина встать на задние лапки и вообще делать, что велено. Взрослые молчали, словно языки проглотили. А каждый из четырех тысяч мальчишек говорил с остальными тремя тысячами девятьюстами девяноста девятью. В зале стоял гул, между ярусами носилось эхо, и где-то в эпицентре всего светопреставления Ли Джин искал их места, а за ним, подобно яркому шарфу студенческого братства, тянулись его разновеликие подопечные.
Поделиться книгой: