А я себя ничуть не умаляю Да и завысить тоже не спешу. Я просто говорю — не заявляю И, как перу, служу карандашу. Я — эгоист, за что прошу прощенья У вас, друзья, в лихой и в добрый час. Они мои все ваши огорченья И для себя я радуюсь за вас. «Мои слова и есть мои дела…»
Мои слова и есть мои дела. Они и крылья мне, и удила. Кому-то трудно — подсобить спешу, Влюбился кто-то — про любовь пишу, Парнас — на запад, на восток — Парнас… Такой он сердобольный, мой Пегас. ПЕГАС
За ним — возы, возы, возы, Хоть кровь из носу, а вези В простой и радужной оправе И не робей на переправе. И так всю жизнь — дела, дела, Путь от копыта до крыла. А там, глядишь, и до ракеты. За то сенца б ему, поэты. ГРУСТЬ
Грусть, это плащ осенний на гвозде. Опавший лист в покинутом гнезде, Промозглый ветер из пустых полей И небо без гусей и журавлей, Грусть за окном туманным и в избе… Ну что ж, бывает, — говорю себе — Пусть будет так, пусть погрустится, пусть. Я Пушкина читаю наизусть. «Догорает костёр, догорает. Не жди…»
Геннадию Макину
Догорает костёр, догорает. Не жди Чьей-то воли чужой и совета. Сам пойми, человек: ночь стоит впереди, Осень с неба глядит, а не лето. Догорает костёр, сушняку собери И подбрось — он опять засмеётся, Будет рядом с тобой от зари до зари, До того как поднимется солнце. А поднимется солнце — спасибо скажи, Поклонись, как ведётся от века. Догорает костёр. Не оставь. Поддержи. С человеком беда — поддержи человека. НОВОГОДНИЙ ВЕЧЕР
Обшарил всё и всё вокруг общупал, Но не нашёл ни валенок, ни шубы, Перелистал все листья, все пределы, Все те снега, где сам себя раздел он До ниточки. И вот теперь, бедняжка, Гол как сокол: ни шапки, ни фуражки, Ни табачку в разорванном кисете, И ни-ко-го на всём на белом свете… И кто ж его согреет, вот вопрос. Ну разве что наш добрый Дед Мороз. «Ему неймётся средь людей…»
Ему неймётся средь людей: То он добряк, то он злодей, То льнёт к груди, то валит с ног. А потому что одинок. А потому, а потому Пойду к нему и обниму, Углажу с головы до пят: Угомонись, детишки спят. ПРОСЬБА МАТЕРИ
Ах, как она, взмятённая, просила, Чтоб жало пощадило — не скосило Её птенцов во глубине овса. И — день свидетель — чуткая коса, Рукой неосмотрительной ведома, Споткнулась вдруг у самой кромки дома. Не потому ль, как только встанет солнце, Пернатые ликуют колокольцы? «Золотые лучи…»
Золотые лучи Августовского утра, А сирена кричит, — Где-то больно кому-то, Где-то летом — зима, Чья-то жизнь под откосом. Расступитесь, дома, Дайте скорость колёсам, Чтоб совсем не померк Лучик слабого пульса. …Вот и встал человек. Человек улыбнулся. ЯВЛЕНИЕ ВРАЧА НАРОДУ
Не великан собой, В безоблачном халате, Чуть что случись с тобой, Как из других галактик Он явится к тебе, Взойдёт у изголовья Звездой в твоей судьбе, Не склонной к суесловью, Взойдёт на тяжкий вздох, Светло взойдёт и строго. Он — человек, не Бог. Но знак его от Бога. В ДЕТСКОЙ ОПЕРАЦИОННОЙ
Нескладно ходят ходики Под крестиком в груди. А ей всего два годика. И что там, впереди? Ворона — кыш! — не каркай, Не догорай, свеча. Восстань, отважный скальпель, В святой руке врача. Молись, народ окрестный, Спасительным крестом. Дай Бог ей стать невестой И матерью потом. СЕСТРА МИЛОСЕРДИЯ
Солнечная обликом, Как с вершины дня, Ангелом из облака Смотрит на меня, Кружится над хворостью, Ласкова, быстра, Дочка мне по возрасту, По любви сестра. Боль уластит, скромница, Успокоит пульс… Пусть ей день поклонится, Ночь полюбит пусть. НАЕДИНЕ С ГОРИЗОНТОМ
Устал от шума — поищи топор, Дров наруби и разведи костёр, Присядь к нему поближе, помолчи, Послушай небо звёздное в ночи, Забудь себя, забудь свой жест и шаг. И вот тогда ты не заметишь, как Он сам к тебе покорно подойдёт, Твой вечно недоступный горизонт, Уйдёт в глаза, в сердечный уголок И там себя завяжет в узелок На радость встреч и на печаль разлук. И будет «Степь», и будет «Бежин луг», И будет сказка — мудрости сестра. Общительность такая у костра. У БИБЛИОТЕКИ В. И. ЛЕНИНА
Невзрачная снаружи кубатура, А там, внутри, под парусом культуры Бушуют океаны языков В собраньях сочинений всех веков. Там слово царствует и правит документ… Пока есть жизнь, там скорой смерти нет. «Они нам всем, как музыка, в награду…»
Они нам всем, как музыка, в награду, На весь наш путь, на все материки, — Шумят леса, грохочут водопады… Прошу, не отмирайте, языки. УЧАСТЬ ПИСАТЕЛЯ
Александру Боброву
Ты за столом один и не один. Ты сам себе и раб, и господин. К тебе — душа и от тебя — душа По робкой колее карандаша До вспышки гнева на конце пера. Ты по природе труженик добра, Тебе от правды уклоняться грех. Бывает одиночество для всех. «Она к нам из далёка-далека…»
Она к нам из далёка-далека, Как свет с небес, как по земле река, Как зеркало с глубоким отраженьем Всего, что есть в покое и в движенье Она и символ, и сама натура. Откройте дверь — идёт литература! ЗАНАВЕС
Чтоб мир души не озверел над бездной, Да, да, он был воистину железный, Тот занавес. И всё ж при всём при этом Он был открыт, как небо, для рассвета, Для классики любых племён и наций, Что в гости к нам, а то и в домочадцы. «Ворона каркает. Зима…»
Ворона каркает. Зима. И ты уже как не сама, И ты уже как вдалеке: Душа — в дорожном узелке… Не уходи, любовь моя. Давай дождёмся соловья. «Тебе, тебе! С грозой и соловьями…»
Тебе, тебе! С грозой и соловьями Всей силой слов и тем, что за словами, Вот здесь, в груди, и в памяти моей, Тебе одной за наших сыновей, За наш сентябрь, за наш весёлый май, А что не так, прошу, не принимай Так близко к сердцу. Ты — моя отрада. Ну, подойди, ну, улыбнись, дружок. Я чёлн с волны, а ты мой бережок Длиною в жизнь, другой реки не надо. «Кто второй, кто первый…»
Кто второй, кто первый, Знать я не хочу. Где пером, где нервом Я служу лучу, А бывает, веткой С памятью цветка… И при этом редко Празднует строка. «Вы хотите справку…»
Вы хотите справку? Ну так что ж — добро. Карандаш в отставку, Побоку перо. Кто он там: премудрый Или так — дебил? Объясняй, компьютер, Подтверждай, мобил. Что там, на экваторе? Много ль сфинксу лет?.. А письмишко матери Написал, поэт? «Какое несмолкающее эхо…»
«Степь да степь кругам…»
Народная песня Какое несмолкающее эхо, Какая неисплаканная боль! Не обойти пешком и не объехать, Лишь в память взять и унести с собой. Всё степь да степь, сухой наждак мороза, Сугробов бесконечная тоска. А я пою, а я ищу сквозь слёзы В глухой степи могилу ямщика. ЧЕСТЬ ИМЕЮ
Как человек, я не свалился с полюса. Имею право собственного голоса, Имею право собственного шёпота, Сдаюсь мечте и поклоняюсь опыту… А если что — иду с копьём на змея. Я — гражданин. Я с детства честь имею. II
«Всё снег да снег, а там, за этим снегом…»
Всё снег да снег, а там, за этим снегом, Как за туманом, как за белым эхом. Как за потухшим полотном в кино, Идёт та жизнь, что отошла давно. И что там, кто? — не сразу разберёшь: То ль военком идёт, как Дед Мороз, То ль Дед Мороз идёт, как военком: Повестки за ременным кушаком… Он шёл, тот снег, отвесно шёл и густо. Фронтовикам знакомо это чувство. НА ФРОНТ
Едем, песни распеваем, По-геройски грудь вперёд, И как знать про то не знаем, Что он есть такое, фронт. И как будто страху нету: Выполняй, солдат, приказ. А убьёт кого, так это Не кого-нибудь из нас, А кого-то в промежутке Между нами, чью-то тень. Едем. Шутки-прибаутки, Но уже на третий день Голоса всё глуше, тише, Вздох тревожней, строже взгляд… Фронт всё ближе, ближе, ближе. Руки ищут автомат. АТАКА
Европа впереди и позади Европа. Выбрасывай себя из глубины окопа На гребень полосы, где два огня секутся, И боже упаси сробеть и оглянуться. Война, солдат, она и есть война: Чуть-чуть замешкался — хана. «Весна, весна! Лучей поток…»
Весна, весна! Лучей поток, Снега уже растаяли, И дует тёплый ветерок Со стороны Италии В лицо бойцам и в рядовом И в генеральском чине. И всё по той же в основном Лирической причине: Весна идёт! Вблизи — вдали Со стороны рассвета. Идут по небу журавли, А по земле Победа. «Неужто ошибся волшебник слепой…»
Неужто ошибся волшебник слепой И юг поменял на север: Мечта обещала: Дунай голубой, А правда сказала: серый. Над берегом — город, над городом — крест, Латунный комарик над бездной. И город не город, а каменный лес, Один бурелом железный. «Небо без пожаров, рядом — горы…»
Небо без пожаров, рядом — горы, Переулков хитрый переплёт, Приальпийский, знаменитый город, Вальсом очарованный народ. Только ты рождён был под Ростовом, А вот я в Боброве был влюблён. Прилетал бы чаще к нам почтовый Голубь наш, товарищ почтальон. «Дворец за оградой готическим шпилем…»
Дворец за оградой готическим шпилем Вонзается в небо на сером рассвете. Здесь принцы когда-то австрийские жили И пенились шлейфы принцесс на паркете. Так было когда-то. И вот в сорок пятом Сюда заглянул старшина с автоматом. Не очень парадный, не очень вельможный. — И нам здесь, пожалуй, устроиться можно, — Сказал. А как только про это сказал он, Простынные ветры промчались по залам… Патрульная служба не как боевая, А почта по-прежнему всё полевая. ГОЛОС ВО СНЕ
«А яблонька, Коля, уже зацвела, Что ты посадил на рассвете, Когда на войну я тебя собрала, Она доросла до повети. Как солнце закатится, станет темно, За выгоном ветер проснётся, Она подойдёт, постучится в окно. Не ты ли вернулся, сдаётся». «Снежинки кружатся доверчиво, мерно…»
Снежинки кружатся доверчиво, мерно, Должно быть, над Гжацком, над Курском, наверно. Над лесом, над полем — просторно и свейно. Кружатся, кружатся снежинки над Веной, Садятся на башни, на крыши, на плацы, На кепи французу, за ворот британцу, На плечи, на шляпы тирольцу и венцу, А русскому прямо — на память, на сердце. А в сердце солдатском, как солнце в оконце, Родная с ведёрком стоит у колодца И смотрит, и смотрит за горы Карпаты. И нет у любви материнской заката. «Под Веной лес. Там синь озёр…»
Под Веной лес. Там синь озёр И тень, и солнце там. Он с давних пор сбегает с гор К дунайским берегам. А по легенде, по молве, Бродил сам Штраус тут И звуки брал в листве, в траве, Как ягоду берут. И щебет птиц, и всплески вод Его наполнили. И вот — Смычка полёт! Рассветный вальс Доносит звуки эти В ладонях памяти до нас Из прошлого столетья. «Уезжал с ребятами…»
Уезжал с ребятами, Выхожу один. Завершалась ратная Служба, гражданин. Никого на станции, Редкие столбы. Десять вёрст — дистанция До родной избы. Вот я на пороге. Мамины уста. Тыщи вёрст дороги, Как одна верста. КОРШЕВО
Моё родное русское село. Я в нём родился всем чертям назло И в нём возрос. Оно всего превыше Я из него пешком однажды вышел, А дальше подхватили поезда. Мой взгляд — оттуда, а душа — туда. «В нашей иль в другой какой округе…»
В нашей иль в другой какой округе Мало стариков, одни старухи. В сумерки идут — идут, не жалуются. Так их вдовья жизнь и продолжается. Стариков не видеть им седыми, Старики погибли молодыми. «А девчата цветут. Ну да что им, девчатам…»
А девчата цветут. Ну да что им, девчатам. Их любовь не открыта еще, не почата, Их любовь, как река по весне, прибывает. — Тётя Катя, споём? — и она подпевает. — Тётя Катя, пойми… — и в смешном нетерпенье Все секреты свои отдают на храненье. Отдают. И совсем невдомёк озорницам, Что ей тоже, ей тоже ночами не спится. Ночи длинные, вдовьи, бессонные ночи. Их одной не согреть и не сделать короче. Даже годы бессильны, бессильна усталость. Ведь в душе ещё много улыбки осталось И тепла одинокого бабьего лета. Но кому это нужно? Не надо об этом. «Как с полей откочует последняя вьюга…»
Как с полей откочует последняя вьюга, Чернозём закипит, запарует под плугом И проклюнутся первые, зябкие всходы. В эту пору как раз своенравна погода. В эту пору как раз зацветают веснушки, Ещё стайками ходят девчонки-подружки И ещё не расходятся в полночь попарно, Потому что ещё нерешительны парни. Но, глядишь, понемножку трёхрядка-гармошка Их сведёт-разведёт по дорожкам, по стёжкам. И под утро уснёт, не снимая рубашки. А что будет потом, нагадают ромашки. «Не верю, что луна у нас одна…»
Не верю, что луна у нас одна. И всем открыто говорю про это. У всех влюблённых есть своя луна В ночном венке ромашкового лета. ПОЛЮБОВНЫЙ РАЗГОВОР
Стеснённо взгляду в темноте, Зато просторно уху. О чём, скажи, на борозде Земля шептала плугу? А чтоб не очень-то вздыхал И не робел, как дурень, А дело знал своё — пахал, Пахал, а не халтурил. С того и ластилась к нему: Своя, мол, не чужая. И всё сводила к одному — К большому урожаю. РЕКА БИТЮГ
Тебя ни с чем сравнить нельзя: Твоя слеза — моя слеза С тех безымянных лет и дней. Ты Волги-матушки родней, Роднее батюшки-Днепра. Ты мой до капельки пра-пра — Пра-пращур — чистая душа. Ты — синий взгляд из камыша, Ты — донный вздох и струйный звук… Живи и здравствуй, мой Битюг! Лови мой пульс на поплавке И не теряйся вдалеке. «Весь ты в радуге-дуге…»
Весь ты в радуге-дуге, Мой Бобров-на-Битюге. Ты роднее всех, родной В будний день и выходной, На рассвете, на закате, На большой и малой карте, В новом доме и в избе… Ты — во мне и я — в тебе. «Там, где с полем рядышком…»
Там, где с полем рядышком Роща соловьиная, Ходит моя матушка, Свет Фёкла Ефимовна, Ходит рука об руку, След во след с работой Под высоким облаком Скорого полёта. Всё ещё проворная В деле, как когда-то… Отодвинься, чёрное Зеркало заката. «Лиски-город. Слава богу…»
Лиски-город. Слава богу, Полю брат и Дону друг. Рельсы к западу с востока, Рельсы с севера на юг. Эшелон за эшелоном, Нескончаемый поток… Помню кашу по талонам, Привокзальный кипяток, Помню памятью солдата Нары те и тот вагон, Из которого когда-то Нас, остриженных, — в огонь. Добрый ты и ты суровый У священного огня. Хорошо, что вы с Бобровом, Как два брата у меня. «Равнинный слева, справа крутосклонный…»
Равнинный слева, справа крутосклонный, Воронеж парусный, Воронеж окрылённый, Воронеж от станка до борозды В бойцах у подвига и с космосом на ты. Он — боль моя, мой свет, моя отрада Под небом памяти и солнечного взгляда. «Московский Кремль. Какая красота…»
Московский Кремль. Какая красота, Какое бесподобное величье Его холма, его звезды, креста, Какая даль в лице и в заналичье! История. И сердцу, и уму Здесь сокровенно всё и всё любимо. Я — пешеход случайный, а ему Здесь велено стоять неколебимо. В МОСКОВСКОМ МЕТРО
Мысль, как молния-стрела, Ослепительно мгновенная: Каждое лицо — страна, Каждая душа — вселенная. Тут тебе и Русь, и Чудь, Необъятное в чуть-чуть. Чувство локтя — чувство крыл От Балтийска до Курил. «Со всех сторон от рубежей к столице…»
