Егор ИСАЕВ. И век и миг…
Дорожная притча
А началось всё с войны.
Все наши молодые мужики, а вслед за нами и немолодые, ушли на фронт. Туда же ушли и все справные лошади и новые трактора. Остались на подмену только мы, деревенские мальчишки. И как-то заважничали сразу. Как же — теперь, дескать, и мы сила. Дома и в колхозе.
Помню, получил я наряд от Маруськи-бригадирки в поле за кормами ехать. Что ж, ехать так ехать. Запряг старую кобылу и — трюх, трюх — по мартовскому сырому снегу за околицу.
А погодка была — ах! Солнце высокое, тёплое, ручейки в санных колеях переблёскивают. Красота! А тут ещё вчера вечером от отца с фронта письмо пришло: жив, здоров, врага бьёт. Ну, как тут, скажите, не возликовать, не преисполниться, а?
И я преисполнился.
— Н-но! старая! — кричу и кнутиком, кнутиком её эту старую для порядка пошевеливаю. Кричу, а про то и знать, молодец, не знаю, что её уже дважды до меня в оглобли ставили. Первый раз ещё ночью — мальчишку в больницу отвезти, второй раз утром — за жмыхом съездить.
И вот в третий раз.
Подъехал я к омёту, гляжу, а он как не омёт совсем, без овершья стоит. Эге, думаю, да тут кто-то ещё осенью задолго до меня сильно набезобразничал: не с боков, как полагается, брал, а сверху, как полегче, скидывал. Вот он за зиму после дождей и промёрз насквозь, омёт-то. Бронзовая на вид просяная солома теперь и по весу стала бронзовая. Но это меня, весёлого, не очень-то смутило. Вместо полувоза-накопылка я постарался и навалил аж целый воз. А потом и сам на возу уселся.
— Н-но, старая, трогай!
И старая тронула. Не сразу, правда, с трудом, но тронула, а когда тронула, пошла ровно-ровно, в полный натяг пошла, как бы боясь потерять эту ровность, на самом пределе пошла. Был бы тогда на моём месте отец, он бы сразу с воза — долой. А я — нет. А я, а я, как Будда какой, сидел на возу и не без удовольствия смотрел на горизонт, а, точнее, на самого себя с горизонта: чем я, дескать, не мужик! И до того, видать, загляделся на себя верховного, что напрочь позабыл самое наипростое правило извозного дела.
А смысл этого правила был такой: сидишь ли ты на возу, рядом ли с ним идёшь — гляди в оба. Вперёд, вдоль дороги, гляди и гляди вниз — под ноги. И постарайся не впадать в край. Ни в тот, ни в другой. Стрежень в голове держи.
И вдруг лошадь стала.
Как бы, повторяю, в таком случае поступил бы мой отец? А очень просто: слез бы на землю и снизу обследовал бы: в чём задержка? А я — нет. Я сразу же за кнут и давай, давай тем кнутом ото всего плеча охлёстывать лошадку. Да хорошо ещё, что кнут умнее меня был — сам на неловком ударе из руки выпал. А так бы я, нет, не слез. А когда всё-таки слез, то от великого удивления рот свой шире дядиных ворот раззявил: воз-то не на снегу, а на голой земле стоит. Это меня, конечно, огорчило, но не очень уж чтоб. Опять же я с рывка начал: то правой вожжей — дёрг, то левой. Правой — левой, левой — правой… И до того издёргал, видать, безотказную животину, что она, казалось, уже всякую чувствительность потеряла: убей — шагу больше не сделает. И только тогда я наконец образумился, взял кобылу под уздцы и попросил. Да-да, именно попросил:
— Ну, милая, трогай!
Раз попросил, два попросил… И ещё раз, и ещё… И — представьте себе — тронула, пошла, милая. И не влево пошла и не вправо, а так, как спина и копыто ей подсказали — прямо. Вот ведь, оказывается, сила какая в слове. Так и в писательстве. А писательство, как я понимаю, это тоже своего рода извоз: дорога к слову, в слове, и дальше слова — к читателю. Дорога из жизни в жизнь. А раз так, то тут тоже, милок, гляди да гляди. В корень слова гляди: что везёшь и зачем? И в даль слова гляди: откуда везёшь и куда? И при этом не впадай в край ни в тот, ни в другой. А главное, стрежень в голове держи и нос почём зря высоко не задирай. Так-то.
Жизнь
А всему причиной — мама И всему основой — Русь. Я родился в поле прямо, Там возрос и тем горжусь. Потому за всё радею: Сеять жизнь — моя идея. И не надо мне иную — Продолжаю посевную. Стихотворения
I
«Жизнь моя — поэзия…»
Жизнь моя — поэзия! Ты, как боль — по лезвию, Ты — водой и посуху, На крылах и с посохом, Ты и днём и полночью К людям скорой помощью… От любви нетрезвая, Торжествуй, поэзия! «Не по своей лишь только воле…»
Не по своей лишь только воле. Я к вам от памяти, от боли, От вдовьих слёз и материнских, От молчаливых обелисков, От куполов у небосклона… Я к вам по праву почтальона Из этой бесконечной дали, Из этой необъятной шири. Они своё мне слово дали И передать вам разрешили. «Есть дно у кружки, у стакана…»
Есть дно у кружки, у стакана, Есть дно у моря-океана. По дну течёт, бежит река… А есть ли дно у родника? Идут года, проходят дни. Родник, он вечности сродни. «„Пространство“. Не люблю я это слово…»
«Пространство». Не люблю я это слово, В нём нет лица, нет отзыва от зова, В нём сердца нет ни в радости, ни в боли. Пустой простор. Другое дело — поле. Дорога в лес, тропинка с огорода… Люблю, когда на вырост вся природа, В живых чертах и в родниковой силе По имени и отчеству — Россия. РОДИНЕ
От Балтийска до Курил Будто кто мне дверь открыл И сказал всерьёз при этом: «В долг даю — оставишь детям, Будут внуки — им оставишь. Не сплошай, смотри, товарищ». РОДНОЙ ЯЗЫК
От неба над страной И до тетрадки школьной Он весь берестяной. И великоглагольный. Смысл без него немой. И безымянны вещи… Он с детства твой и мой И всенародно вещий. «Язык наш — разумник: любые узлы…»
Язык наш — разумник: любые узлы Развяжет умно и толково изложит. Вот гений при случае может быть злым, А разум при случае злым быть не может. Таков он по складу, по смыслу таков. Не зря ж он в почёте у всех языков. «С детства один у них сад-огород…»
С детства один у них сад-огород, Разница только в простом распорядке: Мысль без оглядки — вперёд и вперёд, Разум — вперёд, но с учётом оглядки. Дерзость приветствую, скорость люблю… Тормоз, он тоже товарищ рулю. «То, что доступно сердцу и уму…»
То, что доступно сердцу и уму, Всё от Него и всё Ему, Ему, Всевышнему. И звон колоколов, И горький смысл исповедальных слов… И лишь один вопрос от простоты: А почему мы с Господом на ты? И где ответ? Ответа нет пока. Он где-то там, в глубинах языка. «„В начале было Слово“. Было, да…»
«В начале было Слово». Было, да! Оно сильней и мимики, и жеста, Насущное, как хлеб и как вода, И яркое, как тот петух с насеста. Люблю слова, в которых смысл и вес, В которых чисто, но отнюдь не голо. Я сам словесник, но боюсь словес. Да здравствует пришествие глагола. «Всему свой ход, всему своя молва…»
Всему свой ход, всему своя молва, Всему свой слог в словесном обиходе. Да, ты права: я не ищу слова, Уж если что, они меня находят. Уж если что, они одним рывком Срывают с нерва заспанную полночь И в чём душа по снегу босиком За слогом слог бегут весне на помощь, За слогом слог, как благодатный ток. И день рожденья празднует цветок. «Всего себя безумно возлюбя…»
Всего себя безумно возлюбя, Учти, цветок цветёт не для себя, Не для себя красуется, живёт, А как весна — пчелу к себе зовёт: Сюда, сюда, любимая, сюда! И погружаясь в глубину плода, Весной опять встречает нас с куста. Да воцарится в мире красота. КРАСОТА
Взгляд весёлый, облик юный, Губ доверчивых уют, Ноги — звончатые струны — Не проходят, а поют. Всё в ней в радость, всё в ней в помощь, Всё в ней — ласка и привет. Вся таинственна, как полночь, Лучезарна, как рассвет. «Пустыня — вроссыпь, слитно — монолит…»
Пустыня — вроссыпь, слитно — монолит. Им радоваться сердце не велит. Вот почве — да. Какой-то там вершок, А из него — упрямый корешок С цветком в руке — уж так заведено — А там, глядишь, — янтарное вино, А там, глядишь, — румяный каравай: Ставь всё на стол и угощай давай. Вот это — да. Вот это — монолит. Простой народ и никаких элит. «Народ. А кто такой народ…»
Народ. А кто такой народ? Волна к волне из рода в род, Из поколенья в поколенье Нерасторжимое волненье Везде: в Москве и на селе, Он — и мужик навеселе, Он — и артист в Белоколонном В одном-единственном числе И в многолюдно-миллионном. Народ — и звёзды, и кресты. Он поимённо я и ты. «Уж так сошлось, уж так сложилось в жизни…»
Уж так сошлось, уж так сложилось в жизни, — Весь наш восторг и слава афоризму. А поговорке что? А поговорке Довольно всплеска солнышка в ведёрке Из глубины живого родника… Тем и красна хозяйка языка. МАМИНЫ СЛОВА
Говорила мама «летось», — К нам в окошко — Наша светлость. Говорила мама «знамо», — Куличок из печки прямо, Краснощёк и духовит: Ешь скорее — улетит. Всё, что мама говорила, Складно всё и сдобно было. «Добро — к добру — Мне мама говорила…»
— Добро — к добру. — Мне мама говорила И добрых всех добром благодарила И, величая всех, всех горячо любила, Всем находила место у огня. И лишь себя повеличать забыла За то, что в муках родила меня. «Ах, частушка, ах, частушка…»
Ах, частушка, ах, частушка, Ты нисколько не простушка. Расступись, углы и стены, Дайте небо вместо сцены, Дайте ноченьку без платья Да любимого в объятья. Распалю его до края. Я такая-растакая! МОЛОДОСТЬ
Безудержно весенняя В цветах и облаках Идёт, как потрясение, На звонких каблуках. В награду ей соловушка, А все преграды — прочь! Бедовая головушка, Сиреневая ночь. Идёт сама природа, Играет на волне… Приветствуйте, народы, И радуйтесь весне! «Поэзия всем возрастам покорна…»
Поэзия всем возрастам покорна: Блистательная спутница лучу, Она цветок нам преподносит с корня И зажигает молнией свечу. Она — и гимн, и песенка простая. Она сквозь все железы прорастает. «А для меня оно не бремя…»
А для меня оно не бремя, Моё неласковое время, Моё — с подворья и с крыльца, Моё — в моих чертах лица, Моё — в чертах моей страны И с той и с этой стороны. Оно — мой крест, мой ратный стяг, Зарёй восшедший на рейхстаг И отворивший дверь в зените… А что не так, уж извините. «Обнимает, а не ссорит…»
Обнимает, а не ссорит Юность с древностью седой. Речка Сороть — это ж сородь, Сродность берега с водой. У неё свои заветы. Даль своя, свои дела: Вон какого нам поэта С берегов своих дала. ДОМ НАД СОРОТЬЮ
Прилетел ли ты, приехал, Заходи в его уют. В нём два Пимена, два Века, В добром здравии живут, Слово чествуют и шутке Поиграть дают в усах. В нём и внучке их, Минутке, Не стоится на часах. Сутки складывает в годы, Поджидает третий Век. Ба! Да он уже у входа С шапки стряхивает снег. ЯЗЫК ПУШКИНА
Его язык — язык волненья: Волна к волне, к строке строка, Как просверк чудного мгновенья, Опередившего века. Он свет из тьмы, как дождь из тучи, Он лиры звон и блеск меча. В нём — зимний лес и сад цветущий. И на столе творца — свеча. «А он и вправду бесподобный гений…»
А он и вправду бесподобный гений, Неповторимый в просверках мгновений И незабвенный в памяти веков. Таков вердикт вселенских языков. И всё же, всё же, говоря по-русски, Он сам себе оценщик: «Ай да Пушкин!» И озорник на поприще амура. Он — весь душа и ум без перехмура. «Он прост и неизбывен…»
Он прост и неизбывен В любые времена. Он и Боян, и Пимен, И солнце, и луна. Погода — непогода, В нём бьётся пульс огня. Он с нами до восхода И до заката дня. «И впредь шуметь его глаголам…»
И впредь шуметь его глаголам По городам по всем, по сёлам, По всем просторам кочевать И жечь сердца и врачевать. «Который год ещё раз и ещё…»
Юрию Лодкину
Который год ещё раз и ещё Я в спор вхожу с изысканным поэтом. Он мне внушает: кудри — хорошо, Я соглашаюсь, но при всём при этом Беру подсказку у простой травы: — А как, скажи, кудрям без головы? — И пожелав коллеге наилучшего, Вручаю на прощанье томик Тютчева, Как самую наиблагую весть В простом, неоштампованном конверте. Там всё — и мысль, и образ мысли есть, И адрес есть доподлинный — бессмертье. «О молодом, о будущем радея…»
Главе Аннинского района Воронежской области
О молодом, о будущем радея, Со всех трибун от сердца своего Читает «Анну Снегину» Авдеев, И сам Есенин с голоса его Идёт в поля — размашистый, красивый — И там себя возводит в мужики. И урожаи набирают силу, И на корню хиреют сорняки. Растут стога — зимой лафа коровам. Ведь надо ж так уметь работать словом. ЖЕЛЕЗНЫЕ ПЕШЕХОДЫ
Ведь надо ж так! Всё круче год от года Ракеты космос рвут, а эти пешеходы Железные в бетонных сапогах Без разных там попутных «ух» да «ах», Как бурлаки, сквозь годы-перекаты К нам солнечные тянут киловатты. Вот к ним-то я, друзья мои, признаюсь, Водя пером, испытываю зависть. «Есенин!.. Как о нём сказать…»
Юрию Прокушеву
Есенин!.. Как о нём сказать? Весенним словом иль осенним? Сказать, как боль перевязать, Как по ножу пройти — Есенин. Есенин сам про всё сказал И в смех, и в плач, и в посвист снега. Есенин горше, чем слеза, Родней родни и дальше эха. МАЯКОВСКИЙ
Для нас он был воистину огромным В ряду вершин на перекличке с громом В простом общенье почвы и металла Задолго до цветов у пьедестала. Таким он был, таким и остаётся В рабочих буднях лозунга и солнца. БОКОВ
Я так о нём сказал в тот день По просьбе зала: По части слова он — кремень. Из-под кресала. Сказал и буду говорить Всегда, как снова. Он даст ещё нам прикурить В ладонях слова. «Уж как ты ни старайся, друг ты мой…»
Уж как ты ни старайся, друг ты мой, Живая жизнь не хочет по прямой, Не хочет, чтоб какой-то там квадрат, Затмив рисунок, вышел на парад И подменил собою божий дар. Ведь шар земной — он не бильярдный шар. СОЖАЛЕНИЕ
Модерн крепчал. Наивная душа Себя искала в рамках чертежа И не нашла. Отвесная тоска Бетонных плит, не хуже тесака, С плеча многоэтажного высочества Стесала образ вплоть до одиночества. «А я себя ничуть не умаляю…»
