Помоги проекту - поделись книгой:
– – Видишь ли? -- спросила она.
– – Это лишь воздушные змеи, -- ответили старики.
– – Но что есть воздушный змей на земле? -- спросила она. -- Его нет. Что нужно ему, чтобы сделаться прекрасным и возвышенным, чтобы удержаться в полете?
– – Ветер, конечно, -- был ответ.
– – А что нужно ветру и небу, чтобы стать красивыми?
– – Воздушный змей -- много змеев, чтобы разрушить однотонность неба, полет красочных змеев!
– – Пусть же будет так, -- сказала дочь мандарина. -- Ты, Квон-Си, в последний раз перестроишь свои стены в подобие самого ветра, не больше и не меньше. Мы же выстроим свои в подобие золотого змея. Ветер поднимет змей к удивительным высотам. А тот разрушит монотонность ветра, даст ему цель и значение. Одно ничто без другого. Вместе найдем мы красоту, и братство, и долгую жизнь.
Так возрадовались мандарины при этих словах, что тот час же поели -впервые за многие дни, -- и силы вернулись к ним в тот же миг. Обнялись они и осыпали хвалами друг друга, а пуще всего -- дочь мандарина, называя ее мальчи-ком, мужем, опорой, воином и истинным, единственным сыном. А потом расстались они, не мешкая, и поспешили в свои города, распевая от счастья слабыми голосами.
А потом стали города-соседи Городом Золотого Змея и Городом Серебряного Ветра. И собирали в них урожаи, и вновь открылись лавки, вернулась плоть на костяки, и бо-лезни умчались, как перепуганные шакалы. И каждую ночь жители Города Воздушного Змея слышали, как поддерживает их ласковый и чистый ветер, а жители Города Ветра -- как поет, шепчет и озаряет их в полете воздушный змей.
– – И да будет так, -- сказал мандарин, стоя перед шел-ковой ширмой.
Дракон
Ничто не шелохнется на бескрайней болотистой равнине, лишь дыхание ночи колышет невысокую траву. Уже долгие годы ни одна птица не пролетала под огромным слепым щитом небосвода. Когда-то, давным-давно, тут притворялись живыми мелкие камешки – они крошились и рассыпались в пыль. Теперь в душе двух людей, что сгорбились у костра, затерянного среди пустыни, шевелится одна только ночь; тьма тихо струится по жилам, мерно, неслышно стучит в висках.
Отсветы костра пляшут на бородатых лицах, дрожат оранжевыми всплесками в глубоких колодцах зрачков. Каждый прислушивается к ровному, спокойному дыханию другого и даже слышит, кажется, как медленно, точно у ящерицы, мигают веки. Наконец один начинает мечом ворошить уголья в костре.
– Перестань, глупец, ты нас выдашь!
– Что за важность, – отвечает тот, другой. – Дракон все равно учует нас издалека. Ну и холодище, Боже милостивый! Сидел бы я лучше у себя в замке.
– Мы ищем не сна, но смерти…
– А чего ради? Ну, чего ради? Дракон ни разу еще не забирался в наш город!
– Тише ты, дурень! Он пожирает всех, кто путешествует в одиночку между нашим городом и соседним.
– Ну и пусть пожирает, а мы вернемся домой.
– Тсс… слышишь?
Оба замерли.
Они ждали долго, но в ночи лишь пугливо подрагивала шкура коней, точно бархатный черный бубен, да едва-едва позванивали серебряные стремена.
– Ох и места же у нас, – вздохнул второй. – Тут добра не жди. Кто-то задувает солнце, и сразу – ночь. И уж тогда, тогда… Господи, ты только послушай! Говорят, у этого дракона из глаз – огонь. Дышит он белым паром, издалека видно, как он мчится по темным полям. Несется в серном пламени и громе и поджигает траву. Овцы в страхе кидаются врассыпную и, обезумев, издыхают. Женщины рождают чудовищ. От ярости дракона сотрясаются стены, башни рушатся и обращаются в прах. На рассвете холмы усыпаны телами жертв. Скажи, сколько рыцарей уже выступило против этого чудища и погибло, как погибнем и мы?
– Хватит, надоело!
– Как не надоесть! Среди этого запустения я даже не знаю, какой год на дворе!
– Девятисотый от Рождества Христова.
– Нет, нет, – зашептал другой и зажмурился. – Здесь, на равнине, нет Времени – только Вечность. Я чувствую, вот выбежать назад, на дорогу, – а там все не так, города как не бывало, жители еще и не родились, камень для крепостных стен еще не добыт из каменоломен, бревна не спилены в лесах; не спрашивай, откуда я это знаю, сама равнина знает и подсказывает мне. А мы сидим тут одни в стране огненного дракона. Боже, спаси нас и помилуй!
– Затаи страх в душе, но не забудь меч и латы!
– Что толку? Дракон приносится неведомо откуда; мы не знаем, где его жилище. Он исчезает в тумане; мы не знаем, куда он скрывается. Что ж, наденем доспехи и встретим смерть во всеоружии.
Не успев застегнуть серебряные латы, второй вновь застыл и обернулся.
По сумрачному краю, где царили тьма и пустота, из самого сердца равнины сорвался ветер и принес пыль, что струится в часах, отмеряя бег времени. В глубине этого невиданного вихря пылали черные солнца и неслись мириады сожженных листьев, сорванных неведомо с каких осенних деревьев где-то за окоемом. Под этим жарким вихрем таяли луга и холмы, кости истончались, словно белый воск, кровь мутилась, и густела, и медленно оседала в мозгу. Вихрь налетал, и это летели тысячи погибающих смятенных душ. Это был сумрак, объятый туманом, объятый тьмой, и тут не место было человеку, и не было ни дня, ни часа – время исчезло, остались только эти двое в безликой пустоте, во внезапной леденящей буре, в белом громе, что надвигался за прозрачным зеленым щитом ниспадающих молний. По траве хлестнул ливень, и снова все стихло, и в холодной тьме, в бездыханной тиши только и осталось живого тепла, что эти двое.
– Вот, – прошептал первый. – Вот оно!..
Вдалеке, за много миль, оглушительно загремело, заревело – мчался дракон.
В молчании оба опоясались мечами и сели на коней. Первозданную полуночную тишину разорвало грозное шипенье, дракон стремительно надвигался – ближе, ближе; над гребнем холма сверкнули свирепые огненные очи, возникло что-то темное, неясное, сползло, извиваясь, в долину и скрылось.
– Скорее!
Они пришпорили коней и поскакали к ближней лощине.
– Он пройдет здесь!
Поспешно закрыли коням глаза шорами, руками в железных перчатках подняли копья.
– Боже правый!
– Да, будем уповать на Господа.
Миг – и дракон обогнул косогор. Огненно-рыжий глаз чудовища впился в них, на доспехах вспыхнули алые искры и отблески. С ужасающим надрывным воплем и скрежетом дракон рванулся вперед.
– Помилуй нас, Боже!
Копье ударило под желтый глаз без век, согнулось – и всадник вылетел из седла. Дракон сшиб его с ног, повалил, подмял. Мимоходом задел черным жарким плечом второго коня и отшвырнул вместе с седоком прочь, за добрых сто футов, и они разбились об огромный валун, а дракон с надрывным пронзительным воем и свистом промчался дальше, весь окутанный рыжим, алым, багровым пламенем, в огромных мягких перьях слепящего едкого дыма.
– Видал? – воскликнул кто-то. – Все в точности, как я тебе говорил!
– То же самое, точь-в-точь! Рыцарь в латах, вот лопни мои глаза! Мы его сшибли!
– Ты остановишься?
– Уж пробовал раз. Ничего не нашел. Неохота останавливаться на этой пустоши. Жуть берет. Что-то тут нечисто.
– Но ведь кого-то мы сбили!
– Я свистел вовсю, малый мог бы посторониться, а он и не двинулся!
Вихрем разорвало пелену тумана.
– В Стокли прибудем вовремя. Подбрось-ка угля, Фред. Новый свисток стряхнул капли росы с пустого неба. Дыша огнем и яростью, ночной скорый пронесся по глубокой лощине, с разгона взял подъем и скрылся, исчез безвозвратно в холодной дали на севере, остались лишь черный дым и пар – и еще долго таяли в оцепенелом воздухе.
Лекарство от меланхолии
(A Medicine for Melancholy. 1959 год)
Переводчик: Гольдич В., Оганесова И.
Пошлите за пиявками; ей нужно сделать кровопускание, – заявил доктор Джимп.
– У нее уже и так не осталось крови! – воскликнула миссис Уилкес. – О, доктор, что томит нашу Камиллу?
– С ней не все в порядке.
– Да?
– Она нездорова. – Добрый доктор нахмурился.
– Продолжайте, продолжайте!
– Не вызывает сомнения: она угасает как свеча.
– О, доктор Джимп, – запротестовал мистер Уилкес. – Вы же повторяете то, что вам говорили мы, когда вы только пришли в наш дом!
– Нет, вы не правы! Давайте ей эти пилюли на рассвете, в полдень и на закате солнца. Превосходное средство!
– Проклятье, она уже нафарширована превосходными средствами!
– Ну-ну! С вас шиллинг, сэр, я спускаюсь вниз.
– Идите и пришлите сюда дьявола! – Мистер Уилкес сунул монету в руку доброго доктора.
Пока врач спускался по лестнице, с громким сопением нюхая табак и чихая, на многолюдных улицах Лондона наступило сырое утро весны 1762 года.
Мистер и миссис Уилкес повернулись к постели, где лежала их любимая Камилла, бледная и похудевшая, но все еще очень хорошенькая, с большими влажными сиреневыми глазами. По подушке золотым потоком струились волосы.
– О, – она чуть не плакала, – что со мной сталось? С начала весны прошло три недели, в зеркале я вижу лишь призрак; я сама себя пугаю. Мне страшно подумать, что я умру, не дожив до своего двадцатого дня рождения.
– Дитя мое, – сказала мать, – что у тебя болит?
– Мои руки. Мои ноги. Моя грудь. Моя голова. Сколько докторов – шесть? – поворачивали меня, словно мясо на вертеле. Не хочу больше. Дайте мне спокойно отойти в мир иной.
– Какая ужасная, какая таинственная болезнь, – пролепетала мать. – Сделай что-нибудь, мистер Уилкес!
– Что? – сердито спросил мистер Уилкес. – Она не хочет видеть врачей, аптекарей или священников – аминь! – а они очень скоро разорят меня! Может, мне следует сбегать на улицу и привести мусорщика?
– Да, – послышался голос.
– Что?! – Все трое повернулись посмотреть на того, кто произнес эти слова.
Они совсем забыли о младшем брате Камиллы, Джейми, который стоял у дальнего окна и ковырял в зубах. Он невозмутимо смотрел вдаль, туда, где шумел Лондон и шел дождь.
– Четыреста лет назад, – совершенно спокойно проговорил Джейми, – именно так и поступили. И это помогло. Нет, не надо приводить мусорщика сюда. Давайте поднимем Камиллу, вместе с кроватью и всем остальным, снесем ее вниз по лестнице и поставим возле входной двери.
– Почему? Зачем?
– За один час, – Джейми вскинул глаза – он явно считал, – мимо наших ворот проходит тысяча людей. За день двадцать тысяч пробегают, проезжают или ковыляют по нашей улице. Каждый из них увидит мою несчастную сестру, пересчитает ее зубы, потрогает мочки ушей, и все, можете не сомневаться, все до единого, захотят предложить свое самое превосходное средство, которое наверняка ее излечит! Одно из них обязательно окажется тем, что нам нужно!
– О! – только и смог произнести пораженный мистер Уилкес.
– Отец, – взволнованно продолжал Джейми. – Неужели ты встречал хотя бы одного человека, который не полагал бы, что он способен написать «Materia Medica»: вот эта зеленая мазь отлично лечит больное горло, а бычий бальзам – опухоли? Прямо сейчас десять тысяч самозваных аптекарей проходит мимо нашего дома, и их мудрость пропадает зря!
– Джейми, мальчик, ты меня удивляешь!
– Прекратите! – вмешалась миссис Уилкес. – Моя дочь никогда не будет выставлена на всеобщее обозрение на этой или любой другой улице…
– Тьфу, женщина! – оборвал мистер Уилкес. – Камилла тает, как льдинка, а ты не хочешь вынести ее из этой жаркой комнаты? Давай, Джейми, поднимай кровать!
– Камилла? – Миссис Уилкес повернулась к дочери.
– Я могу с тем же успехом умереть под открытым небом, – заявила Камилла, – где свежий ветерок будет перебирать мои локоны, пока я…
– Вздор! – возразил мистер Уилкес. – Ты не умрешь, Камилла. Джейми, поднимай! Ха! Сюда! С дороги, жена! Давай, мой мальчик, выше!
– О! – воскликнула Камилла слабым голосом. – Я лечу, лечу…
Совершенно неожиданно над Лондоном вдруг засияло чистое голубое небо. Горожане, удивленные такой переменой погоды, высыпали на улицы, им не терпелось что-нибудь увидеть, сделать, купить. Слепые пели, собаки прыгали, клоуны вертелись и кувыркались, дети играли в классики и мяч, словно наступило время карнавала.
И в этот шум и гам с покрасневшими от напряжения лицами Джейми и мистер Уилкес несли Камиллу, которая, будто папа римский, только женского пола, с закрытыми глазами возлежала на своей койке-портшезе и молилась.
– Осторожней! – кричала миссис Уилкес. – О, она умерла!.. О нет… Опустите ее на землю. Полегче!
Наконец кровать была поставлена рядом со стеной дома так, чтобы людской поток, стремительно несущийся мимо, мог обратить внимание на Камиллу – большую бледную куклу, выставленную, словно приз, на солнце.
– Принеси перо, чернила и бумагу, сын, – сказал мистер Уилкес. – Я запишу симптомы, о которых станут говорить прохожие, и предложенные ими способы лечения. Вечером мы все отсортируем. А сейчас…
Однако какой-то человек из толпы уже внимательно разглядывал Камиллу.
– Она больна! – заявил он.
– Ага, – радостно кивнул мистер Уилкес. – Началось. Перо, мой мальчик. Вот так. Продолжайте, сэр!
– С ней не все в порядке. – Человек нахмурился. – Она плохо выглядит.
«Плохо выглядит…» – записал мистер Уилкес, а потом с подозрением посмотрел на говорившего.
– Сэр? Вы, случайно, не врач?
– Да, сэр.
– Так я и думал, я узнал эти слова! Джейми, возьми мою трость и гони его в шею. Уходите, сэр, и побыстрее!
Однако человек не стал ждать и, ругаясь и раздраженно размахивая руками, торопливо зашагал прочь.
Поделиться книгой: