Железный Путин: взгляд с Запада

Учитывая позицию Великобритании, занимающую некое промежуточное положение между «европейской» и американской точками зрения, нужно было окончательно разобраться с рядом компромиссов. Среди них — два важных решения НАТО, принятых в 2002 г. В мае был создан Совет Россия — НАТО, который приблизил Россию к клубу. Но через полгода на историческом саммите в Праге НАТО пригласил семь государств, бывших советских сателлитов, стать членами клуба. Это было не совсем то, о чем думал Путин, требуя равноправных отношений.

Солнце НАТО взошло над Восточной Европой

В испанском зале Пражского замка XVII в. погасли люстры. На сцене двое артистов исполняли веселую сцену, поставленную знаменитым чешским хореографом Йиржи Килианом на музыку Моцарта. Артисты были в париках и исторических костюмах (весьма простых). В какой-то момент они стали скакать как блохи, изображая неистовый ритуал спаривания на огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Но аудитория состояла не из богемных театральных друзей чешского президента Вацлава Гавела. В зале присутствовали главы государств и 700 гостей из настоящих и будущих стран — членов НАТО. И не все из них оказались готовыми к столь сексуальной прелюдии к процессу расширения альянса.

Пражский саммит, открывшийся 21 ноября 2002 г., стал лебединой песней Вацлава Гавела как президента Чешской Республики. Драматургу, ставшему политиком, хотелось, чтобы встреча запомнилась и художественным своеобразием, и историческим значением. Большую часть своей жизни он был диссидентом, упорно сопротивлялся коммунистическому режиму и выступал против советской оккупации Чехословакии. Его собственная страна уже стала членом НАТО; теперь он хотел отпраздновать свободу еще семи государств.

Русским было трудно понять, что это торжество освобождения от коммунизма, а не угроза России. Пресс-секретарь российского министра иностранных дел Александр Яковенко хмуро говорил о «появлении военного потенциала НАТО на границе с Россией, в считаных десятках километров от Санкт-Петербурга».

Министр иностранных дел Игорь Иванов нанес политический глянец на это событие. «Москва больше не рассматривает расширение НАТО на восток как угрозу, поскольку с окончанием холодной войны альянс претерпел значительные изменения и теперь сосредоточен на борьбе с глобальным терроризмом». Но русские действительно не понимали необходимости такого расширения. Не то чтобы они верили словам Горбачева, которому якобы пообещали, что этого не будет. Они не могли понять, почему, если Россию воспринимают как партнера, все должны ощущать потребность защиты от них. Но они прекрасно понимали, что, несмотря на все заверения в обратном, НАТО будет защищать своих новых членов от России — в случае необходимости. Если создание Совета Россия — НАТО можно было рассматривать как рукопожатие, то пражский саммит выглядел пощечиной.

Что русским не удалось сделать, так это провести хоть какую-то связь между их политикой и поведением у себя дома и тем, как их воспринимают за рубежом. С этой проблемой мне пришлось столкнуться несколькими годами позже, когда я работал советником Кремля по СМИ. Мои клиенты были не в состоянии уловить, что ключ к улучшению их «имиджа» за рубежом — не в улучшении PR-акций, а в улучшении поведения (подробнее я буду это рассматривать в 9-й главе). При тесном общении с ними у меня сложилось впечатление, что они искренне не понимают, почему многие восточноевропейцы, и в особенности прибалты, продолжают сохранять настороженность по отношению к своему большому соседу.

Естественно, на пражском саммите никто открыто не высказывал своего страха перед Россией. Но чтобы понять его корни, далеко в историю углубляться не надо. Почти все лидеры стран Восточной Европы, присутствовавшие на шоу Вацлава Гавела, имели, как и он сам, личный опыт жизни при тоталитарных режимах. Было слишком много не затянувшихся ран. Поляки считали, что российское правительство сделало недостаточно, чтобы признать (не говоря уж об извинении) убийство сталинскими войсками НКВД тысяч польских офицеров и интеллектуалов в Катынском лесу в 1940 г. Эстония, Латвия и Литва не только были оккупированы советской армией, но и оказались присоединены к Советскому Союзу, где их народам пришлось вести борьбу за выживание как нациям. Тысячи из них были отправлены в ГУЛАГ. Их маленькие республики оказались заселены русскими, которые принесли свою культуру и язык, а коммунистические бюрократии, управляемые из Москвы, превратили их самих в граждан второго сорта. Урожденные латыши составляли менее половины населения своей столицы — Риги. Недовольство российским присутствием было широко распространенным явлением. Три прибалтийских республики первыми восстали против советского режима в 1980-е гг., когда горбачевские реформы предоставили такую возможность.

Но независимость, восстановленная в 1991 г., не положила конец их проблемам. Россия политически смирилась с ситуацией, но в Эстонии, Латвии и Литве жили более миллиона русских, и Кремль считал своим правом и долгом защитить их. Новые независимые правительства усложнили себе жизнь недостаточным уважением, проявленным к русским меньшинствам. Большинство прибалтов в душе считали, что русским вообще у них не место: ведь именно они колонизировали Прибалтику и покорили ее народы, поэтому винить во всем происходящем они должны только самих себя. Законы о языке и гражданстве, согласно которым большинство русских в Латвии и Эстонии стали «негражданами», подверглись критике со стороны Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ). В качестве условия включения этих стран в НАТО Европейский союз потребовал от них изменений. Россия на протяжении многих лет после обретения независимости Латвией и Эстонией долго и настойчиво жаловалась на нарушения гражданских прав в этих странах. (Русское население Литвы было весьма малочисленным и имело меньше оснований для жалоб.) Временами выступления становились очень враждебными, поэтому для россиян не должен был стать сюрпризом факт, что НАТО приветствовало прибалтов с распростертыми объятиями.

Звездой пражского саммита, по общему мнению, стала президент Латвии Вайра Вике-Фрейберга, выступившая с энергичной, выразительной речью, произнесенной без бумажки. Она лично не испытала на себе тягот советского режима, поскольку родители увезли ее из страны в семилетнем возрасте, сразу же после того, как Красная армия «освободила» страну и установила там коммунистический режим. Но ее слова подвели итог всем этим событиям.

«Латвия на много лет потеряла свою независимость и хорошо понимает, что значит свобода и ее отсутствие. Латвия понимает, что значит безопасность и ее отсутствие. Именно поэтому приглашение вступить в альянс, который обеспечит нашу безопасность, — важное событие, которое будет вписано большими буквами в историю нашего государства.

Мы в Латвии хотим строить наше будущее на скале политической определенности, а не на зыбких песках неуверенности. Мы не хотим находиться в своего рода «серой зоне» политической неопределенности, мы хотим жить под солнцем прав и свобод, защитником которых с давних пор является НАТО. Мы не хотим оставаться во внешнем мраке, и мы не хотим, чтобы это произошло с любым другим государством, выражающим желание объединиться со странами, которые разделяют общие ценности, которые следуют общим идеалам и готовы прикладывать общие усилия ради общего процветания. Наш народ прошел испытания в пожарах истории и закалился в горниле страданий и несправедливости. Он понимает значение и ценность свободы. Он понимает, что для поддержания свободы, сохранения свободы и борьбы за нее следует приложить все усилия».

Мужская аудитория — все главы государств — затаила дыхание, слушая ее речь. Александр Квасьневский, президент Польши, позднее вспоминал в интервью: «Сказать по правде, у меня на глаза навернулись слезы. Это был один тех трогательных моментов, который подтвердил, что Вторая мировая война действительно закончилась. Мы открывали новую эру. Это ощущение… Я чувствовал его кожей, меня просто пробрала дрожь. Вторая мировая война наконец закончилась в Праге, во дворце, который раньше использовался для коммунистических собраний, и произошло это при президенте Вацлаве Гавеле»9.

У всех присутствующих были сходные ощущения. Возможно, за исключением российской делегации, которая появилась для краткого, pro forma[7], заседания Совета Россия — НАТО на следующее утро. Министр иностранных дел Игорь Иванов вспоминал, как пытался объяснить своим западным партнерам, что происходящее вынуждает Россию себя чувствовать менее безопасно: «Какой реальный интерес преследовали эти страны своим присоединением к НАТО? Политический интерес — безусловно, но откуда им угрожала опасность? Сначала надо сформулировать реальные угрозы, а затем думать, как их можно избежать или хотя бы минимизировать. На самом деле от этого ни у кого не повысилась безопасность — ни у стран НАТО, ни у России. Это повысило уровень недоверия. Вы хотите думать о своей собственной безопасности, но не хотите думать о безопасности России»10.

Америка имела свой ответ на жалобы подобного рода. Вот что говорит Ник Бернс.

«Расширением НАТО мы заодно вынуждали Россию раскрыть свои карты. С декабря 1991 г., после распада Советского Союза, русские твердили, что они — другие, что они тоже хотят, чтобы Европа стала тем местом, где народы должны свободно определять собственное будущее, не опасаясь давления извне. Приглашая в ноябре 2002 г. эти семь стран вступить в НАТО, мы говорили: «Если вы выбираете в качестве будущего свободу, демократию, мы можем помочь гарантировать это и оказать поддержку. Но то, что многие русские впоследствии заявляли, что это опасный шаг со стороны НАТО, что это показатель недоверия со стороны НАТО, думаю, говорит все, что нужно знать об этих российских лидерах: они не верят в перспективу демократии.

В современном мире, в постсоветском мире, в мире, сложившемся после 1991 г., у русских нет права решать судьбу других народов. У них нет права навязывать свою империю другим народам в странах «ближнего зарубежья», как они их называют. И если у нас была уверенность, а она была, что эти страны могут стать свободными и демократическими, то с нашей стороны было совершенно правильно помочь им добиться этой свободы»11.

Способность русских и американцев говорить наперекор друг другу поражает. Русские не могли понять, почему их поведение дома заставляет соседей бояться их. Американцы и их союзники не смогли увидеть, что русские огорчены навязываемой им ролью потенциального агрессора. Два саммита НАТО 2002 г. были расценены как окончание холодной войны. На самом деле они лишь помогли раздуть ее угли и начать новую. На взгляд из Москвы, старый «железный занавес», висевший поперек Европы, оказался заменен новым — и намного ближе к их дому.

Путина снова подводит его язык

Весной в своем ежегодном обращении к Федеральному собранию президент Путин говорил так, словно уже добился, чего хотел — стать уважаемым членом мирового сообщества, и буквально заявил о совместном лидерстве в войне с террором. «Сегодня Россия выступает одним из самых надежных гарантов международной стабильности, — сказал он. — Именно принципиальная позиция России позволила сформировать прочную антитеррористическую коалицию». Совместными усилиями, сказал он, «нам» удалось ликвидировать наиболее опасный центр международного терроризма в Афганистане. Затем он заговорил о «конкретных шагах по интеграции с Европой», предпринятых Россией, и о задаче формирования «единого экономического пространства» с Европейским союзом.

Прекрасные слова, но, как часто бывает с Владимиром Путиным, вскоре он их испортил. Во время поездки в Брюссель на саммит лидеров Евросоюза в ноябре 2002 г. он перешел на язык, который отнюдь не характеризовал его как государственного деятеля мирового масштаба. На пресс-конференции французский журналист задал ему прямой, но не оскорбительный вопрос о Чечне. Он спросил, почему Россия применяет противопехотные мины и снаряды, от которых погибают сотни людей, и не считает ли господин президент, что, уничтожая терроризм таким образом, он уничтожает население Чечни.

Возможно, бедный корреспондент Le Monde не подозревал, что задевает самый болезненный нерв Путина. Простой постановкой вопроса он превратился в глазах Путина в сторонника террористов. «Если вы хотите совсем уж стать исламским радикалом и готовы пойти на то, чтобы сделать себе обрезание, — набросился он на журналиста, — то я вас приглашаю в Москву. У нас многоконфессиональная страна, у нас есть специалисты и по этому вопросу. И я порекомендую ему сделать эту операцию таким образом, чтобы у вас уже больше ничего не выросло».

Это произошло буквально за неделю до саммита в Праге — своевременное напоминание старым и новым членам НАТО о том, что Путин, видимо, еще не совсем готов присоединиться к цивилизованному миру.

Союзники против иракской войны

Если бы президент Путин применил столь грубый язык по отношению к иракскому диктатору Саддаму Хусейну, возможно, он и заслужил бы кривую усмешку и несколько добрых слов от Вашингтона. Но нарастающая конфронтация с Ираком норовила вбить очередной клин в отношения между Россией и Америкой. Вашингтон в вопросах своей внешней политики это демонстрировал явно, не утруждая себя делать вид, что считается с Россией как сверхдержавой. Разумеется, американцы могли полюбезничать с Путиным, чтобы заручиться его поддержкой, но неудача в этом вопросе их бы не остановила. Администрация Буша в мнении России по Ираку была заинтересована не больше, чем администрация Клинтона — в мнении России по Югославии.

Иракский кризис углублялся на протяжении всего 2002 г. Росли подозрения, что Саддам Хусейн, пренебрегая резолюциями Совета безопасности ООН, продолжает производить и накапливать оружие массового поражения. Новая резолюция под номером 1441, выпущенная 8 ноября 2002 г. после двухмесячных дебатов, предоставляла Ираку «последнюю возможность» разоружиться; в противном случае предупреждала о «серьезных последствиях». В конце ноября инспекторы по вооружениям вернулись в Ирак. Они не нашли запрещенного оружия, но и Ирак не сумел доказать, что уничтожил запасы, зафиксированные ранее. Возникшая дипломатическая конфронтация сосредоточилась на двух темах: следует ли предоставить инспекторам дополнительное время для завершения их работы (как того хотел главный инспектор Ханс Бликс) и что делать дальше, поскольку Резолюция № 1441 не предусматривала возможность применения силы. Это поставило, если говорить обобщенно, США и Великобританию против России, Франции и Германии. Поскольку Россия и Франция являются постоянными членами Совета безопасности с правом вето, было ясно, что США и Великобритании не удастся провести вторую резолюцию, разрешающую военные действия. Американцы презрительно обозвали альянс Путина, Шредера и Ширака «осью хорьков», иронично намекая на обозначенную Бушем «ось зла» (Ирак, Иран и Северная Корея). Министр обороны США Дональд Рамсфельд еще больше настроил против США Францию и Германию, пренебрежительно назвав их «Старой Европой» — в противовес «Новой Европе», более послушным бывшим коммунистическим восточным странам, которые целиком и полностью поддержали позицию Америки.

Путин упорно противостоял американским планам вторжения в Ирак по ряду причин. У России там были крупные деловые интересы; она опасалась, что цены на нефть могут резко пойти вниз, если иракская нефть после войны хлынет на рынок; ее сердило то, что США попирали международные решения; она сопротивлялась скрытой идее смены режима; ей казалось, что инспекторам по вооружениям ООН должно быть разрешено продолжить работу по обнаружению оружия массового поражения; она старалась использовать все свои дипломатические средства, чтобы убедить Саддама Хусейна уступить или уйти в отставку. Путин полностью поддерживал войну с террором, но, в отличие от Буша, не считал Ирак государством, финансирующим терроризм.

Русские посчитали неубедительной презентацию, устроенную 5 февраля 2003 г. Государственным секретарем США Колином Пауэллом на Совете безопасности, целью которой было подтвердить наличие в Ираке оружия массового поражения. «Нам показали фотоснимки из космоса, — вспоминал Сергей Иванов. — Огромные грузовики, фуры, якобы перевозящие химические снаряды. Нам сказали, что это — убедительное свидетельство. Мы ответили: “Возможно, у вас есть такие сведения. У нас — нет”».

Впрочем, Путин поначалу не был склонен портить приятельские отношения с Джорджем Бушем публичными заявлениями. Сначала он выражал сдержанную поддержку американским усилиям по разоружению Саддама. Он говорил французским журналистам: «Единственная задача, которую преследует международное сообщество, — убедиться, что Ирак не имеет оружия массового поражения, либо найти его и заставить Ирак уничтожить это оружие. В связи с этим мы разделяем позицию наших американских партнеров, согласно которой мы должны приложить все усилия для того, чтобы Ирак пошел на полномасштабное сотрудничество с инспекторами ООН».

В ходе краткосрочной поездки в Берлин 9 февраля для встречи с канцлером Шредером Путин предостерег, что «применение в одностороннем порядке силы против Ирака может только принести страдания миллионам людей и привести к дальнейшей эскалации напряженности в регионе». Но он также предостерег против разжигания антиамериканских настроений.

На другой день он был в Париже с государственным визитом. Здесь его позиция стала намного жестче. Три лидера сделали совместное заявление, категорически осуждающее применение силы. Трехсторонняя декларация была французско-немецкой инициативой. У Шредера и Ширака сложились очень тесные отношения, которые достигли своей кульминации за месяц до этого, во время торжественного празднования в Версале 40-й годовщины исторического Елисейского договора о дружбе между двумя странами. По словам советника Ширака Мориса Гурдо-Монтеня (известного в дипломатических кругах как МГМ), «мы были близкими союзниками Германии и знали, что они так же оценивают иракскую ситуацию. Но мы не знали позицию других постоянных членов Совета безопасности. Британцы поддерживали американцев, но как поступят русские и китайцы? Для нас было крайне важно понять, что намерены делать русские». Он говорит, что до этой встречи ни Путин, ни Ширак не были уверены, что другая сторона готова наложить вето на вторую резолюцию, и никто не хотел делать это в одиночку. Германия, как непостоянный член Совета безопасности, имела голос, но не имела права вето, поэтому Шредер надеялся, что Ширак наложит вето от своего имени и возьмет в компанию Путина.

МГМ и его немецкие партнеры написали проект совместного заявления и договорились о том, что Ширак постарается уговорить Путина подписать его, когда тот прилетит в Париж из Берлина. Французы устроили роскошную встречу в аэропорту имени Шарля де Голля — военный оркестр, красная ковровая дорожка, почетный караул из представителей трех родов войск и Национальной гвардии. Ширак даже подошел к трапу самолета встретить Путина и преподнести ему букет цветов. МГМ говорит, что все это было сделано, чтобы польстить русскому: «Он хотел продемонстрировать Путину свое уважение, сделать приятное и дать почувствовать русским, что они — великая страна, полноправные партнеры в международном сообществе». Направляясь в город на военном вертолете, Ширак показал Путину текст декларации, и тот практически сразу сказал «да», попросив сделать лишь несколько мелких изменений. МГМ и дипломатический советник Путина Сергей Приходько отправились вносить изменения и согласовывать их с Берлином. В декларации, в частности, говорилось: «Альтернатива войне до сих пор существует. Использование силы может рассматриваться лишь как крайнее средство. Россия, Германия и Франция намерены убедиться, что для разоружения Ирака мирным путем сделано все возможное».

Но по существу, говорит Гурдо-Монтень, это был «пакт»: «У Путина до этого момента оставались некоторые сомнения относительно Франции, потому что было множество разговоров о том, что Франция продемонстрирует мускулы, в последний момент изменит свою позицию и примкнет к США. Теперь Путин понял, что Ширак готов наложить вето, а мы — что русские нас поддержат. Мы поняли, что мы теперь вместе».

И Вашингтон понял, что, начиная войну с Ираком, ему придется это делать без авторизации со стороны ООН. Кондолиза Райс признается: «Нам не очень понравился этот спектакль, устроенный ближайшими союзниками США, выступившими вместе с русскими против национальных интересов Соединенных Штатов»14.

За месяц до начала войны Путин в целях ее предотвращения предпринял два шага из области тайной дипломатии. 22 февраля он отправил в Багдад Евгения Примакова, одного из самых опытных российских политиков. Примаков по ряду причин заслужил эпитет «хитрый», и, скорее всего, не зря. Он противился возвышению Путина в 1999 г., но позже его поддержал. До этого он занимал должности руководителя внешней разведки, министра иностранных дел и премьер-министра. Но самое главное, как специалист по Ближнему Востоку, он давно лично знал Саддама Хусейна и в этом смысле идеально подходил для своей миссии. Когда просочились сведения о поездке, появились слухи, что он, возможно, попытается убедить Саддама уничтожить ракеты Al Samoud-2. Министерство иностранных дел, вынужденное сделать какое-нибудь заявление, сообщило, что цель Примакова — «объяснить позицию России по Ираку и получить заверения, что тот подчинится резолюции ООН и станет “полностью и безоговорочно” сотрудничать с инспекторами по вооружениям».

На самом деле миссия Примакова была намного важнее. Путин поставил перед ним одну-единственную задачу: убедить Саддама подать в отставку и тем самым спасти страну от вторжения. Саддам выслушал Примакова, сделал какие-то записи, попросил его повторить предложение для заместителя премьер-министра Тарика Азиза, затем встал, положил руку на плечо Примакову и ушел.

Примаков вернулся в Москву и сообщил неприятную новость сначала Путину, а потом и на расширенном заседании Совета безопасности в Кремле. Оставался последний козырь: было принято решение, что глава администрации президента Александр Волошин должен срочно вылететь в Вашингтон, чтобы попробовать в последний раз отговорить американцев от их военных планов.

Волошин прилетел поздно вечером и отправился ужинать в ресторан с российским послом Юрием Ушаковым. Внезапно Волошину позвонили и сказали, что в 8.15 его ждет директор ЦРУ Джордж Тенет. «А я только что лег в постель», — позже с улыбкой вспоминал он. Из ЦРУ его привезли в Белый дом для встречи с Кондолизой Райс. Во время их беседы в комнату «заглянул» президент Буш (единственный допустимый по дипломатическому протоколу способ, разрешающий президенту встречаться с людьми ранга Волошина). «Он произнес десятиминутный спич об угрозе международного терроризма, — говорит Волошин. — Он был весьма возбужден, больше стоял, чем сидел. Затем — любезности. На все — двадцать минут. Я сказал ему, что мы не согласны, но было ощущение, что мои ответы его не интересуют. Он уже принял решение и не собирался вникать в подробности — только если бы я сказал, что мы поддерживаем его». Американские официальные лица подтверждают, что «президент зашел туда не для того, чтобы слушать, что ему должен был сказать Волошин».

Волошину дали возможность переговорить со всеми высшими должностными лицами — с вице-президентом Чейни, госсекретарем Пауэллом, лидерами Сената. Но больше всего его поразила встреча с министром торговли Дональдом Эвансом. Эванс спросил, могут ли они побеседовать наедине, и они прошли в его кабинет. Эванс сказал: «Вы близки с Путиным, я близок с президентом Бушем. Он попросил меня узнать: что вы хотите в обмен на поддержку нашей позиции?»

Волошин понял, что они предлагают сделку: России грозила потеря контрактов с Ираном на миллиарды долларов, и Вашингтон был готов это компенсировать. «Мы не хотим торговаться, — ответил Волошин. — Это неправильная война, от которой всем будет плохо. И Ирак не имеет никакого отношения к терроризму».

В заключительной, довольно жалкой попытке американцы попытались убедить Волошина, что существует связь между Саддамом и Чечней. Один американский чиновник вспоминал в интервью: «Нам казалось, что эта тема может привлечь внимание русских, но Волошин в итоге сказал: “Это совершенно неинтересно. В презентации для нас нет ничего нового”».

Волошин подтверждает: «Они рассказали мне длинную трогательную историю об одном террористе, который воевал в Чечне, а потом оказался в Ираке. Это было очень примитивно, но они старались».

Даже затрагивание самой болезненной точки Путина ничего не дало. Две стороны оказались на разных полюсах. 19 марта началась операция «Шок и трепет».

Оскорбление Путина

Для Путина Ирак не был самым главным делом на свете. Оставались и другие важные цели: отмена американских планов противоракетной обороны, членство в ВТО, расширение торговли и т. д. Он решил, что неудача с Ираком не должна повлиять на его дружеские отношения с Бушем.

Тем более что скоро представилась новая возможность поразить мир своей открытостью и «европейством». В конце мая его родной город Санкт-Петербург, построенный Петром Великим как российское «окно в Европу», собирался торжественно отмечать свое 300-летие. Ни одна стена не осталась не покрашенной, ни один фрагмент лепнины — не позолоченным. Город прихорашивался к долгому празднеству, на которое были приглашены все крупные мировые лидеры.

В пятницу он открывал Балтийский фестиваль молодежи, принимал саммит лидеров азиатских стран на борту речного судна и лично провел экскурсию по родному городу для лидеров Германии, Британии, Франции, Канады и Австрии. Вечером Мариинский театр встречал невиданное количество мировых лидеров. На следующий день Путин провел переговоры с рядом президентов и саммит с руководством Европейского союза. Мировая элита посетила Эрмитаж и наслаждалась водной феерией на Неве.

К концу второго дня, на последний ужин, появился Джордж Буш. Перед приездом в Санкт-Петербург он решил сначала посетить Польшу — страну «новой Европы», которая приняла участие в войне с Ираком. Путин был оскорблен.

Морис Гурдо-Монтень уловил настроение русских. «Думаю, для россиян это было огромным разочарованием. Я был удивлен, что Конди [Райс], с которой у меня сложились добрые отношения и которой вроде бы полагалось знать, что у русских на уме, дала Бушу этот кошмарный совет посетить Варшаву раньше, чем Петербург. Я просто не мог этого понять».

МГМ был свидетелем разговора Путина и Ширака и зафиксировал, что «роман с Америкой» окончен. Путин сказал Шираку: «Раньше мои приоритеты были следующими: на первом месте — отношения с Америкой, на втором — с Китаем, на третьем — с Европой. Теперь все повернулось наоборот: прежде всего Европа, затем — Китай, а уже потом — Америка».

В мае 2002 г. состоялось триумфальное подписание Московского договора о сокращении ядерных вооружений, а в Риме — соглашения о создании Совета Россия — НАТО. Всего через год настроения изменились. И ситуация грозила еще более усугубиться.

Глава 6

Путин-2

Грузия смотрит на Запад

Субботним вечером 22 ноября 2003 г. российские лидеры отдыхали после очередного заседания Совета безопасности в одном из лучших грузинских ресторанов в центре Москвы — «Генацвале». Массивный дубовый стол был уставлен закусками — горячими хачапури с сыром, горшочками лобио из красной и зеленой фасоли, рулетиками из баклажан с грецкими орехами, сациви из кур… Дым от дровяной печи клубился под деревянным потолком, деревянные стены были увиты виноградными гроздьями. Официанты сновали с русской водкой и грузинскими винами, обслуживая элиту российской власти: президента Путина, премьер-министра Касьянова, руководителя администрации Медведева, секретаря Совета безопасности Рушайло, министра иностранных дел Игоря Иванова, министра обороны Сергея Иванова и директора ФСБ Патрушева.

На выбор места повлияли события, разворачивающиеся в столице Грузии, Тбилиси, о которых шла речь днем. В течение трех недель президент Эдуард Шеварднадзе, бывший министр иностранных дел СССР, имел дело с уличными демонстрациями протеста, возникшими после парламентских выборов, которые все считали сфальсифицированными. Президентский срок Шеварднадзе заканчивался через два года, но возмущение коррупцией и неудачными действиями парламента в стране нарастало. Лидеры оппозиции требовали отставки президента. Путин не был большим поклонником Шеварднадзе, считая его частично ответственным за развал СССР, но ему не нравилось, что власть в соседней с Россией стране пытается захватить неуправляемая толпа. Он также знал, что студенческое движение протеста, проходившее под лозунгом «Кмара!» («Хватит!») было создано по образцу движения, которое в 2000 г. свергло президента Сербии Слободана Милошевича, и опиралось на поддержку американских демократических групп, в том числе института «Открытое общество» миллиардера и филантропа Джорджа Сороса и Национального демократического института — организации, чьей целью является укрепление демократии по всему миру (такого рода демократии Путин опасался).

Вдруг один из помощников попросил Путина ответить на звонок по защищенному телефону. Звонил Шеварднадзе. Днем в субботу события стали окончательно выходить из-под его контроля. Он обратился к парламенту, намереваясь созвать его и тем самым легитимизировать результаты выборов, но к огромной толпе, собравшейся на центральной площади, обратился лидер оппозиции Михаил Саакашвили. Он заявил: «У нас только одна цель — избавить страну от этого человека [Шеварднадзе]». Лидеры оппозиции ворвались в зал заседаний парламента. У каждого в руке была роза. Начался хаос. Охранники быстро вывели Шеварднадзе в безопасное место. Спикер парламента Нино Бурджанадзе заявила, что берет на себя президентские полномочия. Так началось то, что позже получило название «революция роз» — первая из так называемых цветных революций, которые устанавливали демократию в пограничных с Россией странах, революций, в которых Путин усматривал опасность для самой России. Шеварднадзе укрылся в своей резиденции и объявил чрезвычайное положение. А затем позвонил Путину.

В 1970-е гг., будучи еще первым секретарем ЦК Коммунистической партии Грузии, Шеварднадзе прославился одной фразой, подтверждавшей подчиненное положение его республики. Он сказал: «Для нас в Грузии солнце встает на севере». Теперь, отчаянно цепляясь за власть в независимой Грузии, он обращался за помощью к Путину, фактически подтверждая, насколько мало все изменилось. Для группы, сидевшей за столом в «Генацвале», было ясно, кто из них должен отправиться в Тбилиси. Игорь Иванов, министр иностранных дел, у которого мать — грузинка, немного знавший грузинский язык. Кроме того, он был знаком с Шеварднадзе с 1980-х гг., когда работал советником у него в министерстве иностранных дел. Путин отправил его прямо в аэропорт, дав охрану и четкие инструкции: сделать все возможное, чтобы избежать кровопролития на улицах Тбилиси, и чтобы все происходило в рамках грузинской Конституции (что фактически означало: не позволить толпе свергнуть президента).

«Понимаете, — говорил Иванов в интервью, — наши отношения с Шеварднадзе не всегда складывались легко, но, тем не менее, для Путина все было предельно ясно: он — легальный, законно избранный президент, и мы должны помочь ему»1.

Иванов прилетел в Тбилиси после полуночи. Встреча с Шеварднадзе была назначена на утро. Ему захотелось почувствовать настроения толпы. Он взял двух охранников и направился в центр города, где протестующие устроили палаточный лагерь. Иванов ходил между палаток и костров, пытаясь понять степень взрывоопасности атмосферы. «Я не очень хорошо понимаю грузинский язык, — говорил он нам, — но достаточно было просто почувствовать атмосферу».

Внезапно кто-то узнал его, и по площади пронеслось: «Иванов приехал, Иванов приехал!» Слух быстро достиг ушей Зураба Жвания, популярного политика и бывшего спикера парламента, который наряду с Саакашвили и Бурджанадзе был одним из лидеров «революции роз». Толпа стала проявлять возбуждение. Жвания пригласил Иванова выйти на трибуну и обратиться к народу. Иванов вспоминает: «Я спросил у него, как сказать по-грузински: “Да здравствует дружба между Россией и Грузией”. Я повторил несколько раз эту фразу в микрофон, и мне показалось, что это было удачно. Возникло ощущение, что у людей есть надежда, что Россия как-то поможет разрешить этот конфликт».

Нино Бурджанадзе, спикер парламента и со вчерашнего дня самопровозглашенная и. о. президента, находилась в своем кабинете. «Жвания, Саакашвили и я работали примерно до четырех утра, — вспоминала она позже. — Потом я решила подремать в кресле, но вошел мой секретарь и сказал: “Иванов обращается к толпе”. Я решила, что это сон! Но потом спустилась вниз и действительно увидела, что это он и что он даже говорит что-то по-грузински!»2

Иванов оказался в роли посредника, курсирующего между оппозицией и президентом Шеварднадзе. Рано утром он провел переговоры с Саакашвили, Жвания и Бурджанадзе, чтобы выяснить их требования. Пересказывая те события, Иванов настаивал, что на той стадии никто не требовал отставки Шеварднадзе. Скорее, стоял вопрос о проведении повторных парламентских выборов, результаты которых, по мнению оппозиции, у них украли. До позднего вечера Иванов проводил консультации со своими грузинскими друзьями и дипломатами и пришел к выводу, что «маятник качнулся в сторону оппозиции».

Об этом он сообщил президенту Шеварднадзе на следующее утро. «Я знал его с 1985 г. и полагал, что могу сказать ему в открытую, что встречался со всеми людьми из оппозиции и его окружения, и у меня сложилось ощущение, что он утратил почти всю поддержку». Иванов почувствовал, что не смог убедить Шеварднадзе в его полной изоляции, но уговорил встретиться с лидерами оппозиции.

Во второй половине дня 23 ноября Иванов привез Жвания и Саакашвили в резиденцию Шеварднадзе для переговоров. В этот момент у него сложилось ощущение, что он сделал все, что от него требовалось. «Я сел за стол. Шеварднадзе и его помощник расположились с одной стороны; Жвания и Саакашвили — с другой. Я сказал: “Полагаю, я сделал все, ради чего приехал. Президент Путин попросил меня помочь вам принять политическое решение. Теперь дело за вами — провести переговоры и избежать кровопролития. На этом я с вами прощаюсь”».

С этими словами Иванов покинул резиденцию и улетел в Батуми, на запад Грузии, где должен был встретиться с местным лидером Асланом Абашидзе. Он полагал, что результатом переговоров, которые он организовал в Тбилиси, станет проведение повторных выборов, а Шеварднадзе сохранит за собой пост президента. Но когда он спустился с трапа самолета в Батуми, Абашидзе встретил его словами: «Что вы наделали? Шеварднадзе подал в отставку!»

Теперь Иванов криво усмехается, вспоминая о том, как непреднамеренно положил конец эпохе правления Шеварднадзе, даже не поняв, как это произошло. Из триумвирата, возглавившего «революцию роз», он наиболее тепло отзывается о Зурабе Жвания, характеризуя его как «мудрого, спокойного, уравновешенного политика, склонного иметь хорошие отношения с Россией». Более или менее противоположное мнение у него сложилось о Михаиле Саакашвили, человеке, чья харизма сделала его выдающимся лидером оппозиции. «Миша», как его зовут повсеместно, — крупный, яркий мужчина с энергией, бьющей через край, человек западного менталитета (он получил образование в Страсбурге и Нью-Йорке и женился на голландке), но в то же время излучающий грузинское обаяние и непосредственность. Когда он с огромным преимуществом победил на досрочных президентских выборах 4 января 2004 г., ему было всего 36 лет. Набрав 96 % голосов избирателей, Саакашвили стал воплощением надежд не только тысяч демонстрантов, которые поддержали «революцию роз», но и подавляющего большинства грузинского населения, которые увидели в голосовании возможность наконец-то смести коррумпированный режим советского образца и развернуть свою страну в сторону Запада и демократии.

Я брал интервью у Саакашвили год спустя, когда его прозападная политика уже начала вызывать возмущение в Москве, и напомнил знаменитую фразу его предшественника о том, что «солнце встает на севере». «Не боитесь разозлить русского медведя?» — спросил я. «Не волнуйтесь, — ответил он мне. — Я тоже знаю, где встает солнце. Нам нужны самые лучшие отношения и с Западом, и с нашим великим северным соседом»3.

На самом деле первые шаги Саакашвили-президента поразительно напоминали действия Путина в начале его правления. Он немедленно провел конституционные поправки, которые усиливали президентскую власть и резко сокращали роль парламента. Он сменил губернаторов регионов и постарался установить контроль над телевидением4. В борьбе с коррупцией он арестовал ряд бизнесменов, бывших министров и (в отличие от России) кардинально перестроил полицию, что привело к резкому сокращению взяточничества. Вместе с премьер-министром Зурабом Жвания они начали реформировать экономику, в частности, снижая налоги и привлекая крупных иностранных инвесторов.

Грузия, как и Россия, столкнулась с угрозой сепаратизма. После того, как в 1991 г. страна обрела независимость от СССР, две ее провинции — Абхазия и Южная Осетия — отделились и после коротких гражданских войн обрели независимость de facto (при поддержке России). Третья автономная республика, Аджария, не стала декларировать независимость, но управлялась как персональная вотчина ее президентом-диктатором Асланом Абашидзе. Восстановление контроля над отколовшимися грузинскими провинциями стало такой же навязчивой идеей Саакашвили, как и возвращение Чечни для Путина. Накануне президентской инаугурации Саакашвили торжественно поклялся над могилой грузинского правителя XIX века, царя Давида Строителя, что «Грузия станет единой и сильной, она восстановит свою целостность и станет единым, сильным государством».

Именно эта решимость воссоединения Грузии через четыре года приведет его страну к войне с Россией.

Саакашвили выставлял напоказ свой роман с Западом как нервная брошенная жена, пытающаяся досадить своему бывшему мужу-хулигану. Государственный секретарь США Колин Пауэлл, который был почетным гостем на церемонии инаугурации Саакашвили, вспоминает: «При исполнении государственного гимна мы все встали. Когда он закончился, я уже собирался сесть, но тут зазвучал другой гимн — “Ода к радости”, и стал подниматься флаг Европейского союза. Я подумал — пожалуй, Игорь [Иванов, министр иностранных дел России] не в восторге от этой части представления»5.

Игорь был не в восторге и от того, что последовало дальше. Саакашвили пригласил Пауэлла в здание Городского совета, которое было украшено десятками грузинских и американских флагов. «Мы прошли в зал, где заседают городские законодатели, — вспоминает Пауэлл. — Сели за стол перед всеми этими людьми <…> встречу в здании муниципалитета телевидение транслировало на всю Грузию, это видело все население: только президент Саакашвили и американский госсекретарь, в то время как все остальные гости и уважаемые люди со всего мира, включая представителей Российской Федерации, находились снаружи, не понимая, что происходит».

Впрочем, Саакашвили хватило благоразумия в свой первый президентский визит за границу отправиться на север, а не на запад. Следует заметить, его поездка в Москву 10–11 февраля 2004 г. прошла с огромным успехом. Игорь Иванов присутствовал на встрече двух президентов в Кремле. Он вспоминает, что (с учетом той взаимной ненависти, которая возникла между ними позже) настроение было самым позитивным. «Саакашвили очень эмоционально, очень радостно приветствовал Путина. Он сказал, что чрезвычайно уважает его как политика и всегда мечтал стать на него похожим. Он сказал, что сделает все, что в его силах, для формирования дружеских отношений между двумя странами и что предыдущее руководство Грузии сделало много ошибок, которые он постарается исправить».

Министр иностранных дел Грузии Тедо Джапаридзе подтверждает, что грузинский президент вышел со встречи чуть ли не очарованный Путиным. «Он пришел в возбуждение и восторг и от встречи, и от самого Путина. “Он настоящий лидер, решительная и сильная личность, у которого все под контролем — Дума, СМИ и все прочее”. Это были первые слова, которые он произнес, когда мы возвращались в аэропорт»6.

Саакашвили в интервью рассказывает, что произошло, когда президенты отпустили своих министров иностранных дел и удалились в отдельное помещение для приватной беседы. Предложив снять пиджаки и галстуки, Путин пустился в разглагольствования на тему, которая, очевидно, волновала его больше всего, — о том, что Грузия падает в слишком теплые объятия Соединенных Штатов. Путина задела не только американская поддержка или, как были твердо убеждены русские, участие США в планировании «революции роз». США уже два года осуществляли небольшое военное присутствие на территории Грузии. Кому-то может показаться забавным, но американские войска пригласил президент Шеварднадзе, чтобы они помогли решить проблему, испортившую его отношения с Россией. После того как Путин начал вторую чеченскую войну в конце 1999 г., тысячи чеченцев, в том числе вооруженных повстанцев (и иностранных боевиков-исламистов) перебрались через горы из Чечни в Грузию и обосновались в Панкисском ущелье. Россия заявила, что ущелье используется как база террористов, и пригрозила бомбардировками. Встревоженный перспективой нападения России на Грузию, Вашингтон предложил помочь грузинам самим очистить Панкисское ущелье от террористов, занявшись боевой подготовкой грузинской армии. В мае 2002 г. было положено начало программе обучения и оснащения грузинской армии. В ней поначалу приняли участие всего пара сотен американских военнослужащих, но они обеспечили США первый военный плацдарм на Кавказе. Два года спустя, присутствуя на инаугурации Саакашвили, Колин Пауэлл обратил внимание на стиль прохождения разных боевых подразделений во время военного парада. «Это было удивительное зрелище. Одни подразделения маршировали в стиле советской армии, как их в свое время учили. Другие — в стиле американской армии, 120 шагов в минуту, как мы учим наших солдат. Я сказал — да, времена меняются».

Поэтому не стоит удивляться строгому намеку, который сделал Путин новому грузинскому президенту, рассчитывая несколько охладить его пыл на американском фронте. По словам Саакашвили, Путин, с одной стороны, подчеркнул, что Россия — друг Америки и развивает с ней отношения, но с другой — подчеркнул, что страны Восточной Европы стали «рабами Америки», исполняя все, что укажет им «какой-то второй секретарь» американского посольства. «В принципе, вся его тирада, длившаяся 20–25 минут, была посвящена Америке. Мне пришлось вежливо прервать его и сказать: “Видите ли, очень хорошо, что вы рассказываете мне про ваши отношения с Америкой, но я здесь не для того, чтобы говорить об Америке”. Я спросил: “Вы действительно верите, что происшедшее в Грузии — результат американского заговора? Неужели вы верите, что нашему парламенту платят американцы, или Джордж Сорос, или они вообще руководят нами?” Он ответил: “Нет-нет. Вам, разумеется, нет. Но некоторые люди в вашем правительстве могут оказаться в таком положении, тесно сотрудничая с американцами”»7.

(На самом деле Путин был почти уверен, что старший советник Саакашвили, американец Дэвид Кунин, ранее работавший в Национальном демократическом институте, получал зарплату не от грузинского правительства, а от американцев, через Агентство международного развития США. Кунин был первым, через кого американские официальные лица пытались вступить в контакт и оказать влияние на грузинского лидера8.)

Саакашвили говорит, что он предложил Путину строить отношения «с чистого листа», что маленькая страна Грузия будет делать все возможное, чтобы соответствовать российским интересам — в обмен на определенное понимание ее собственных, гораздо более скромных интересов. Он говорит, что Путин очень хорошо это воспринял. «На самом деле он мне понравился. Не могу винить Джорджа Буша за то, что он заглянул к нему в душу, поскольку моим собственным первым ощущением было: он мне нравится. Я думал — да, конечно, у него совершенно иное происхождение, КГБ и все такое, это очень отличается от всего, на чем воспитывался я и во что верил, но он оставляет впечатление прагматичного человека. Он любит свою страну. Возможно, он действует в интересах своей страны самым прагматичным образом. Возможно, мы найдем некоторое взаимопонимание. К тому же к концу нашего разговора он постарался показать, что для решения каких-то вопросов готов идти весьма далеко».

Установившийся хороший контакт привел к регулярным телефонным переговорам и к искренним усилиям с обеих сторон наладить дружеские отношения. Но Саакашвили всегда будет непросто уравновесить свое желание иметь хорошие отношения с Москвой с двумя другими его важнейшими целями: восстановить территориальную целостность Грузии (т. е. ликвидировать независимость de facto трех республик, имеющих тесные связи с Москвой) и присоединить свою страну к западным альянсам — НАТО и Европейскому союзу.

25 февраля 2004 г. президент Саакашвили совершил свой первый визит в Соединенные Штаты, где немедленно поднял вопрос о членстве Грузии в НАТО. Он объявил новый пятилетний план, согласно которому инструкторы американской армии должны провести подготовку тысяч грузинских военнослужащих.

Медовый месяц с Москвой длился до мая 2004 г., когда Путин оказал, как он это назвал, «последнюю услугу» Саакашвили. Новое грузинское правительство оказалось на грани гражданской войны с Республикой Аджария, во главе которой стоял совершенно самостоятельный лидер советской школы Аслан Абашидзе. Саакашвили поступил так же, как и его предшественник Шеварднадзе: обратился за помощью к Путину. Путин в очередной раз направил на место событий Игоря Иванова, теперь уже не министра иностранных дел, а секретаря Совета безопасности. Иванов прилетел в столицу Аджарии Батуми, планируя провести переговоры с Абашидзе, а затем отправиться в Тбилиси. 5 мая, вспоминает Иванов, за ужином стало известно, что колонна грузинской бронетехники выдвигается в сторону Батуми. Несмотря на его звонок премьер-министру Грузии с требованием прекратить продвижение, вскоре началась яростная перестрелка — буквально на окраине города. «Огонь был такой интенсивности, что мы во дворце чувствовали запах пороха». По словам Иванова, Абашидзе сказал, что у него достаточно военных сил, которые способны оказать сопротивление грузинским войскам и выдавить их из региона. Иванов ответил: «В аэропорту стоит мой самолет. Если вы готовы полететь со мной в Москву, с удовольствием предоставлю вам такую возможность». Абашидзе не отказался от шанса получить политическое убежище в России и улетел, захватив с собой сына, мэра Батуми.

Через несколько часов войска Саакашвили вошли в город, и Аджария была объявлена частью Грузии. На следующий день Саакашвили как триумфатор лично появился в Батуми и обратился к торжествующей толпе на центральной площади. «Вы — героические люди, — сказал он. — Вы добились своей Грузии. Мы показали всему миру, что мы — великий народ. Только мы смогли в течение полугода совершить две бескровные революции». В окружении торжествующих сторонников, скандировавших «Миша! Миша!» он вышел на берег Черного моря, недоступный грузинским лидерам на протяжении многих лет, и плеснул морской водой себе в лицо. После этого произнес обещание, или угрозу, что восстановление центрального контроля над Аджарией — только начало его миссии. «Мы должны начать переговоры, серьезные мирные переговоры с Абхазией и Южной Осетией по поводу воссоединения страны и решения нерешенных проблем. В Аджарии мы доказали, что можно действовать решительно и мирным путем. Это означает, что Грузия станет сильной и что мы, безусловно, попадем в Сухуми. Когда именно? Посмотрим».

Сознавая решающую роль Москвы в нейтрализации кризиса и избавлении от Абашидзе, Саакашвили позвонил Путину, чтобы поблагодарить его. По словам грузинской стороны, Путин раздраженно ответил: «Хорошо, Михаил Михайлович, в этот раз мы вам помогли, но хорошо запомните, бесплатных подарков больше не ждите — ни в Южной Осетии, ни в Абхазии». У России были гораздо более глубокие интересы в этих двух отделившихся грузинских территориях, чем в Аджарии. Абхазия — республика с населением 200 000 человек (цифра дискуссионная). Это менее половины от числа жителей до 1992 г., поскольку во время гражданской войны оттуда бежали почти все этнические грузины. Ее прибрежные черноморские города Сухуми, Гагра, Пицунда в советские времена были одними из основных черноморских курортов. Южная Осетия намного меньше. В советское время там проживало менее 100 000 человек (примерно две трети из них — осетины и одна треть — грузины), а после гражданской войны, разразившейся в начале 1990-х гг., там осталось около 70 тысяч жителей. У большинства осетин были тесные связи с родственниками, живущими в российской Северной Осетии. И Абхазия, и Южная Осетия надеялись на помощь России в защите от Грузии, получали от нее значительные субсидии и другую поддержку. Поскольку большинство населения и Абхазии, и Южной Осетии не имело и не хотело приобретать грузинское гражданство, Путин ввел политику «паспортизации» — выдачи жителям этих двух регионов российских паспортов, что позже позволило Кремлю заявить о своем праве защищать своих граждан. Если слова Путина «больше никаких любезностей» следовало рассматривать как предупреждение — а они таковыми и были, — то Саакашвили не обратил на них внимания. Возможно, он даже недооценил намек Путина, сделанный еще во время их первой встречи в Кремле о том, что он фактически подготовил договор с Южной Осетией на тот случай, если возникнет угроза восстановления грузинского суверенитета. В мае Георгий Хаиндрава, кинорежиссер, которого Саакашвили назначил министром по урегулированию конфликтов, увидел карты, висевшие в кабинете заместителя министра безопасности — со схемами военного нападения на Южную Осетию. Как он рассказывал эксперту по Кавказу Томасу де Ваалу, «были расписаны все дни. Они хотели сделать точную копию того, что сделали в Аджарии»9. 26 мая 2004 г., в день независимости Грузии, Саакашвили устроил в Тбилиси большой военный парад, в ходе которого обратился к жителям Абхазии и Южной Осетии на их родных языках, призывая к воссоединению с Грузией. Президент Южной Осетии Эдуард Кокойты, в прошлом спортсмен-борец и бизнесмен, имеющий тесные связи с Россией, вспоминал в интервью, что призыв Саакашвили к воссоединению содержал недвусмысленный намек: «Хочу подчеркнуть, что он произносил это на фоне танковых колонн, движущихся по проспекту Руставели. И каждый в Осетии расценил этот призыв как угрозу»10.

Через пять дней Саакашвили вывел войска на границу с Южной Осетией для проведения широкомасштабной «антиконтрабандистской» операции. Ее целью якобы было закрытие огромного рынка в селе Эргнети, через который нелегальным путем проходило огромное количество товаров. Грузинское нападение привело к самому серьезному после 1992 г. военному противостоянию в регионе. Возможно, истинной целью грузинского президента было подтолкнуть местное население к свержению южноосетинского парламента, но результат оказался обратным. Позиции Кокойты укрепились, среди рядовых граждан Южной Осетии усилились антигрузинские настроения, поскольку рынок в Эргнети был для них едва ли не единственным источником доходов.

Министерство иностранных дел России озвучило предупреждение о том, что «провокационные действия» могу привести к «крайне негативным последствиям». Саакашвили отправился за помощью в Соединенные Штаты. Но и там его действия расценили как импульсивные и опасные. Государственный секретарь Колин Пауэлл вспоминает: «Думаю, президент слишком рано переоценил свои силы. Мне пришлось сказать ему: “Вы можете считать, что это в зоне ваших жизненно важных национальных интересов. Мы в этом не уверены. Но это точно не наши жизненно важные национальные интересы. Поэтому не ставьте себя в ситуацию, которая может погубить вас, и не надейтесь, что мы ринемся спасать вас от любых трудностей, которые вы сами себе создаете. Так что будьте осторожнее”».

Саакашвили учел замечание, и в августе грузинские войска были отведены к месту своей постоянной дислокации.

Ночь после выборов

Москва на протяжении своей истории не раз подвергалась пожарам. Первоначальные деревянные строения Кремля время от времени сгорали дотла. В XVI веке Москва горела после татарского набега. В 1812 г., когда в Москву вошла наполеоновская Grande Armée, пожары уничтожили почти все строения. Город пришлось в буквальном смысле восстанавливать из пепла.

Воскресным вечером 14 марта 2004 г. выставочный зал «Манеж», служивший при царе местом проведения конных учений и военных парадов, находящийся прямо напротив Кремля, загорелся по неустановленной причине. Языки пламени несколько часов освещали ночное небо11. Владимир Путин поднялся на темно-красную кремлевскую стену, чтобы с удобного места понаблюдать за происходящим. Телевизионная картинка показала, как он смотрит на бушующее пламя, потом разворачивается и с мрачным выражением лица уходит. Возможно, он увидел в этом некий зловещий знак. В воскресенье прошли выборы. Избирательные участки закрылись всего несколько часов назад, он был избран президентом России на второй срок, получив 71 % голосов. Наполеон видел, как его добыча горит у него на глазах. Может, Путину показалось, что какие-то иностранцы, посягающие на Россию со своими чуждыми представлениями о демократии, тоже хотят разрушить его мечты?

Я не знаю, могли ли подобные мысли посетить в этот момент президента. Но события, произошедшие спустя несколько месяцев на юге России, показали, что Владимир Путин, сильная личность, оказался во власти почти параноидальных иллюзий о внешней угрозе и слабости России. Очередное кровавое нападение террористов, которое закончилось гибелью сотен детей, стало для Путина очевидным подтверждением того, что его власть над страной слишком непрочная и что Россия — обессиленная, отсталая страна, окруженная врагами. Загнанный в угол, он будет выкладываться до конца, чтобы доказать свою силу. Путин-2 станет яростным фениксом, возродившимся из пламени.

Беслан и «конституционный переворот»

Трагедия началась 1 сентября. В этот день российские дети по традиции возвращаются в школы после летних каникул. Беслан — небольшой город с населением в 36 000 жителей. Он расположен на северном склоне Кавказских гор менее чем в часе езды на запад от Чечни. Радостные дети, в новеньких формах, вместе со своими родителеми собирались у школы № 1. В девять часов во дворе школы началась торжественная линейка. Почти в это же время на территорию на армейском грузовике ворвалась группа вооруженных боевиков. Стреляя в воздух, они загнали более 1100 человек — детей, родителей и учителей — в здание. Это стало повторением трагедии в московском театре, за исключением того, что террористы хорошо усвоили предыдущий урок, и властям оказалось еще труднее разрешить кризис. Захватчики тщательно спланировали нападение; они изучили каждый уголок школьного здания. Десятки заложников были убиты в первые часы, и на протяжении последующих трех дней вся страна следила за тем, как разворачиваются кошмарные события. Террористы установили вокруг школы мины-растяжки и отказывались принимать в здание пищу, воду и лекарства. Вновь перед президентом Путиным возникла самая жуткая дилемма: как освободить заложников, спасти жизни людей и при этом не уступить требованиям террористов, среди которых, как обычно, было немедленное и полное признание независимости Чечни? Переговоры известного детского врача Леонида Рошаля и главы Северной Осетии с захватчиками ни к чему не привели. Дети, загнанные в школьный спортзал, мучились, страдая от страха, духоты и жажды. На третий день в школе прогремело два взрыва непонятного происхождения, после чего спецназ пошел на штурм. Бандиты оказали сопротивление. Двадцать восемь террористов были убиты. Но при этом погибли 334 заложника, в большинстве своем — дети.

Это был самый черный день в безуспешной войне России с терроризмом на своей территории. Чуть ли не свободная деятельность вооруженных групп и террористов-смертников приводила к гибели людей и сеяла панику среди населения, демонстрируя беспомощность власти и бессмысленность путинского заявления о «победе» в этой войне. Бесланская трагедия стала шестым крупным террористическим актом на протяжении одного 2004 г.

В феврале в результате взрыва в московском метро погиб 41 человек.

В мае, во время парада в честь Дня Победы, в Грозном в результате покушения погиб президент Чеченской Республики Ахмат Кадыров.

В июне группа чеченских террористов совершила нападение на столицу соседней Ингушетии. Они убили 95 человек и захватили большое количество оружия, которое позже было использовано в Беслане.

В августе террористы-смертники почти одновременно взорвали в воздухе два самолета. Погибли 90 человек.

В самом конце этого же месяца, ровно за сутки до Беслана, женщина взорвала себя у станции московского метро. Погибла она и десять случайных прохожих.

Субботним вечером 4 сентября по телевидению наконец выступил Владимир Путин. Его обращение к народу прозвучало через сутки после жестокого окончания операции в Беслане и спустя несколько часов после его поездки на место трагедии и встречи с некоторыми из оставшихся в живых заложников. Он выглядел глубоко потрясенным, говорил медленно и с большим чувством о том, что «на нашей земле произошла страшная трагедия». Подобно священнику на похоронах, он попросил людей «вспомнить всех, кто погиб от руки террористов в последние дни», и скорбно склонил голову. Но затем быстро перешел от недавнего кризиса к выражению далеко идущих и поразительных умозаключений, которые во многом стали определяющими его действия до конца президентского срока.

«В истории России было немало трагических страниц и тяжелых испытаний. Сегодня мы живем в условиях, сложившихся после распада огромного, великого государства. Государства, которое оказалось, к сожалению, нежизнеспособным в условиях быстро меняющегося мира. Но сегодня, несмотря на все трудности, нам удалось сохранить ядро этого гиганта — Советского Союза. И мы назвали новую страну Российской Федерацией».

Это был странный стиль. Урок истории, проводимый в день национального траура, напоминающий о величии СССР. В последующих словах Путин выдал свою ностальгию по железной руке коммунистического государства, на смену которой пришла слабость.

«Мы живем в условиях обострившихся внутренних конфликтов и межэтнических противоречий, которые раньше жестко подавлялись господствующей идеологией. Мы перестали уделять должное внимание вопросам обороны и безопасности, позволили коррупции поразить судебную и правоохранительную сферу. Кроме того, наша страна, с некогда самой мощной системой защиты своих внешних рубежей, в одночасье оказалась незащищенной ни с запада, ни с востока. На создание новых, современных и реально защищенных границ уйдут многие годы и потребуются миллиарды рублей. Но и здесь мы могли бы быть более эффективными, если бы действовали своевременно и профессионально».

Намекая на силовые действия, которые вскоре последовали, Путин продолжил: «Мы проявили слабость. А слабых бьют».