Железный Путин: взгляд с Запада

— Дети? — ответил он ей. — Здесь нет детей. В зачистках вы забирали наших двенадцатилетних. Мы так же поступим с вашими.

— В отместку? — спросила Политковская.

— Чтобы вы поняли, что это такое.

Политковская спросила, можно ли хотя бы принести детям еды.

— А вы наших кормили во время зачисток? Значит, и ваши обойдутся.

Укрощение олигархов

В своем первом обращении к нации, через двенадцать часов после назначения исполняющим обязанности президента, Путин пообещал уважать свободу слова, свободу средств массовой информации и права собственности. 28 июля 2000 г. он провел важнейшую встречу с двадцатью ведущими бизнесменами и банкирами страны, чтобы объяснить, что он имел в виду, и установить новые правила игры.

Это были люди, которые в эпоху Ельцина сколотили огромные состояния, нарушая и обходя законы, используя любые лазейки, подкуп, вымогательство и, как самое простое, приобретая компании и ресурсы в обмен на обеспечение политического выживания Ельцина. Они стали владельцами крупнейших нефтяных и газовых компаний страны, алюминиевых производств, телекоммуникационных и рекламных агентств, автомобильных заводов, металлургических заводов, пивоваренных компаний и крупнейших банков. В величественном кремлевском зале с колоннами, где все собрались в ожидании президента, находилась также и команда реформаторов из правительства — Касьянов, Кудрин, Греф, больше всех заинтересованные в том, чтобы магнаты платили налоги, которые обеспечат порядок в финансовой системе страны. У олигархов же были заботы иного рода. Они уже слышали угрозу Путина ликвидировать их «как класс». Они уже видели, как у их коллеги Гусинского фактически отобрали бизнес и выставили из страны. И знали, что его «коллега», медиамагнат Борис Березовский, предпочел заблаговременно скрыться.

Олигархи расселись вокруг овального стола. Но когда к ним присоединился президент, ни у кого не осталось сомнений, кто здесь хозяин. Встреча продолжалась два с половиной часа. Предложение Путина было простым. Пересмотра результатов приватизации не будет при выполнении двух условий: если олигархи будут платить налоги и перестанут вмешиваться в политику. Путин постарался, чтобы его слова не прозвучали как ультиматум, но все все поняли.

В интервью Герман Греф подвел итог произошедшему. «Путин четко дал понять, что ни национализации, ни экспроприации собственности не планируется. Он объяснил им это так: мы идем вам навстречу. Мы резко снижаем налоги, мы создаем благоприятный инвестиционный климат и защищаем права собственности. Но, поскольку мы снижаем налоги, пожалуйста, вы должны платить их. И второе: если вы уж занялись бизнесом, то и занимайтесь бизнесом»5.

По завершении встречи бизнесмены едва не пели от облегчения. У большинства из них не было никакого желания влезать в политику, и уплата налогов показалась им очень невысокой ценой за обладание своими состояниями. Владимир Потанин, президент горнодобывающего и металлургического конгломерата «Интеррос», выразил почти что раскаяние: «Олигархи назначили себя элитой, но народ не принимает этой элиты. Мы должны вести себя лучше».

С инициативой этой встречи выступил Борис Немцов, бывший губернатор Нижегородской области, который способствовал началу процесса приватизации в середине 1990-х гг., а теперь возглавлял политическую партию «Союз правых сил», защищавшую интересы нарождающегося среднего класса. Он назвал это событие переломным моментом, точкой, где десятилетней истории первоначального накопления капитала пришел конец (не без иронии использовав известное выражение Маркса). Иными словами, это был момент, когда российским «баронам-разбойникам» был дан шанс превратиться в респектабельных бизнесменов.

Большая часть олигархов пошла на это. Гусинский и Березовский покинули страну. Первый — тихо, второй — чтобы продолжить борьбу с Путиным из-за границы. Роман Абрамович, владелец нефтяного гиганта «Сибнефть», стал депутатом Государственной думы и губернатором Чукотки. Но он не собирался использовать свое политическое влияние, чтобы дискутировать с Путиным. Его гораздо больше интересовал английский футбольный клуб «Челси», который он приобрел в 2003 г.

Только один олигарх отказался подчиниться установленным требованиям — Михаил Ходорковский. Эта бескомпромиссность приведет его на много лет в сибирский лагерь и превратит в один из основных источников напряженности между Россией и Западом.

Дело Ходорковского

В бизнес Ходорковский пришел почти сразу, как это было позволено — во времена первых осторожных горбачевских реформ. Комсомольский функционер, он использовал свои связи, чтобы открыть кафе, затем занялся импортными поставками и наконец основал один из первых в России коммерческих банков «Менатеп». С тех пор начался почти вертикальный взлет. В 1995 г. на «залоговых аукционах» (схемы, придуманные для поддержки обанкротившегося ельцинского правительства) он приобрел крупную долю во второй по величине российской нефтяной компании ЮКОС. На следующий год он приобрел контрольный пакет акций ЮКОСа всего за 309 млн долларов, крохи от реальной стоимости. Через несколько месяцев компания стоила уже 6 млрд долларов. При этом, как это ни странно, не был нарушен ни один закон: схема была разработана самим правительством.

Нет сомнений, что Ходорковский при создании своей империи действовал как хитроумный махинатор. Американский журналист Дэвид Хофман в своем блестящем исследовании «Олигархи» признается, что даже при скрупулезнейшем анализе он не смог понять некоторые из маневров и схем Ходорковского, связанные с оффшорными транзакциями, подставными компаниями и откровенной «ловкостью рук»6.

Установив полный контроль над ЮКОСом, Ходорковский предпринял некоторую конверсию и решил (преимущественно потому, что хотел привлечь иностранных инвесторов) перенять кристально-чистые западные стандарты отчетности и прозрачности. Ходорковский стал любимцем Запада потому, что более, чем все остальные олигархи, казался символом нового поколения российских капиталистов — не только жадной акулой, но и филантропом. Он принял в ЮКОСе хартию корпоративного управления, стал первым бизнесменом, который ввел практику отчетности, соответствующую американским стандартам. Часть своего состояния потратил на создание лицея в подмосковной усадьбе XVIII в., чтобы дать образование 130 обездоленным детям. Его фонд «Открытая Россия» ежегодно выделял более 15 млн долларов на гражданские проекты и благотворительность, в том числе на образование, здравоохранение, программы поддержки интеллектуального актива страны и культурного развития.

И тем не менее ни одна фамилия не вызывала такого ледяного презрения в глазах Путина. В итоге Ходорковский оказался в тюрьме за экономические преступления — уклонение от уплаты налогов, мошенничество, хищения в крупных размерах. Но на одной из пресс-конференций Путин не удержался от предъявления ему и других обвинений — в «политических» преступлениях и даже убийстве.

Безусловно, Ходорковский — не святой. В феврале 2002 г. он прилетел в Британию для встречи с президентом компании ВР Джоном Брауном, которому предложил приобрести 25 % акций ЮКОСа. Браун предложением не соблазнился. Позже он рассказывал, что Ходорковский со своим тихим голосом заставил его нервничать. «Он говорил о том, как проводит людей в Думу, как может обеспечить нефтяным компаниям не платить большие налоги и о том, как много влиятельных людей находится у него под контролем. Мне он показался слишком могущественным. Конечно, легко говорить задним числом, но в его поведении было что-то неподобающее»7.

Для российского правительства периода реформ слово «неподобающее» малоприменимо. По словам Германа Грефа, «ни один проект не проходил без одобрения ЮКОСа». На самом деле подкуп депутатов Государственной думы был распространенным явлением. Депутаты сколачивали состояния на интересах бизнеса самого разного рода. Наибольшую активность в этом проявляли нефтяные компании, и ЮКОС среди них была первой. Когда зашла речь о введении новых налогов на экспорт нефти, ситуация стала тяжелой. Греф вспоминает, как накануне голосования в Думе его посетил президент компании «ЮКОС-Москва» Василий Шахновский. «Господин Греф, — сказал он, — мы высоко ценим все, что вы делаете для развития рыночной экономики, но завтра вы собираетесь представить закон, который противоречит нашим интересам. В первую очередь, мы бы хотели довести до вашего сведения, что закон не пройдет. Все проголосуют против. Мы получили согласие каждого. И второе. Если вы будете настаивать, мы напишем коллективное письмо от имени всех производителей нефти с просьбой об отставке вас и господина Кудрина за недостаток профессионализма. Ничего личного, но, может, вы могли бы отложить обсуждение этого закона, и мы бы с вами пришли к некоторым договоренностям»8.

На следующее утро Кудрин и Греф приехали в Думу. При голосовании мощный блок, в который входила и большая коммунистическая фракция, провалил закон. Позже Греф с иронией вспоминал этот эпизод. «Коммунисты, которые должны были бы быть в первых рядах борцов за социально направленную политику, проголосовали против налога на сверхдоходы нефтяных компаний!»

Это был сильный удар по реформаторам. «В нашем бюджете не хватало ресурсов, чтобы расплатиться по долгам, — вспоминал Греф. — Цены на нефть росли, но это обогащало только нефтяные компании. Мы с этого ничего не получали». Потребовался целый год, прежде чем Грефу удалось провести через парламент менее радикальную версию этого закона.

Но еще более возмутительными, с точки зрения Путина, были политические амбиции Ходорковского. Он финансировал несколько политических партий, в том числе либеральные «Яблоко», «Союз правых сил», а также КПРФ. В начале 2003 г. Ходорковский провел секретное совещание с лидерами партий и предложил пожертвовать десятки или даже сотни тысяч долларов на финансирование их кампаний на грядущих декабрьских выборах в Думу9. По словам премьер-министра Михаила Касьянова, особую ярость Путина вызвало финансирование коммунистической партии. Касьянов говорил позже, что был изумлен тем, что если поддержка двух «западноориентированных» партий была «одобрена», то финансирование коммунистов — хотя и абсолютно легальное — очевидно, требовало какого-то специального секретного разрешения президента10.

Ходорковский заявлял, что его действия были обычным лоббированием, которое происходит в любой стране, но Кремль смотрел на это иначе: «Он просто скупал Думу!» — воскликнул пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков в беседе со мной, явно оскорбленный этим фактом не меньше своего босса. Кремль очевидно опасался того, что Ходорковский планирует использовать свое влияние в Думе для изменения Конституции, превращения России в парламентскую республику и, возможно, даже занять пост премьер-министра, непосредственно угрожая власти Путина.

Люди, знающие Ходорковского, часто указывали на такую черту его характера, как опрометчивость. Это проявилось на одной очень важной и, возможно, судьбоносной встрече ведущих бизнесменов с Путиным в Екатерининском зале Кремля 19 февраля 2003 г.11 Главной темой повестки дня была коррупция. Ходорковский был главным выступающим и планировал высказать некоторые весьма экстраординарные провокационные мысли по поводу фактов коррупции, которые, как он подозревал, имеют место в высших эшелонах власти. Он нервничал и позвонил своему вице-президенту Леониду Невзлину, чтобы посоветоваться.

— Ты считаешь мое выступление опасным? — спросил он.

— Представь, а что если Путин сам замешан в этих делах? — задумчиво ответил Невзлин.

— Да ты что! — воскликнул Ходорковский. — Президент контролирует бюджет страны. Думаешь, его может заинтересовать какая-то пара миллионов «отката»?

Ходорковский обсудил свое выступление с руководителем администрации президента Волошиным и премьер-министром Касьяновым. Он пришел на встречу, вооружившись схемами и диаграммами, иллюстрировавшими его позицию.

Бо́льшая часть его доклада опиралась на результаты опросов общественного мнения. 27 % россиян считали, что коррупция представляет самую большую опасность для страны. 49 % полагали, что большинство государственных чиновников коррумпированы (15 % из них были убеждены, что в коррупции замешаны все чиновники). Бо́льшая часть опрошенных полагала, что правительство либо не может, либо не хочет ничего делать для борьбы с коррупцией.

— Обратите внимание на следующий слайд, — продолжал Ходорковский. — Здесь показано, что уровень коррупции в России находится в районе 30 млрд долларов. Это от 10 до 12 % ВВП.

На другом слайде было показано, что 72 % россиян не доверяют юридической системе, поскольку считают всех судей изначально коррумпированными. Ходорковский обратил внимание на примечательный факт: количество заявлений, подаваемых для поступления в различные университеты страны. Молодые люди менее заинтересованы в получении специальностей инженера или нефтяника, чем… налогового инспектора! Они готовы работать за низкие зарплаты, но видят безграничные возможности в пополнении своих карманов за счет взяток. «Если мы ставим молодежи такие ориентиры, то нам об этом, наверное, стоит подумать», — сказал Ходорковский.

— Да, здесь есть пища для размышлений, — ответил Путин. — Но презумпция виновности наших абитуриентов — это все-таки не очень правильно.

Однако Ходорковский только набирал ход. Далее он перешел к конкретному случаю коррупции, в котором были замешаны люди из ближайшего окружения Путина — в первую очередь, заместитель руководителя администрации президента и его конфидент Игорь Сечин, который фактически контролировал государственный нефтяной сектор (вскоре он станет председателем совета директоров государственной компании «Роснефть»).

Ходорковский указал на приобретение месяц назад «Роснефтью» более мелкой компании «Северная нефть» за 600 млн долларов, гораздо выше ее реальной стоимости. «Все понимают, что у этой сделки был, так сказать, внутренний мотив».

Для всех слушающих намек был ясен. Андрей Илларионов, советник Путина, вспоминал позже: «Понятно, что разница между продажной ценой и реальной стоимостью была в чистом виде “откатом”, коррупцией»13. Иными словами, огромные излишние деньги, выплаченные мелкой компании, были поделены между ее владельцами и правительственными чиновниками, которые это санкционировали.

— Да, коррупция расползается по нашей стране, — продолжал Ходорковский. — И можно сказать, что она начинается с нас… Но когда-то ее надо остановить!

Путин возразил, что как государственная компания «Роснефть» обязана скупать такие активы, как «Северная нефть», чтобы увеличить свои резервы. Путин намекнул, что Ходорковский сам нелегально приобрел собственную компанию: «Некоторые компании, такие как ЮКОС, имеют огромные излишки нефти. Как они приобрели их — именно тот вопрос, который мы обсуждаем сегодня. И не надо забывать вопрос об уплате — или неуплате налогов. Ваша собственная компания [ЮКОС] имела проблемы с неуплатой налогов. Надо отдать вам должное, вы пришли к соглашению с налоговыми властями и дело было закрыто или находится в стадии закрытия. Но как вообще возникли эти проблемы?»

Закончил Путин неприкрытой угрозой. «Так что ответственность я возлагаю на вас». Это означало: вы говорите мне о коррупции моих людей — мои люди начнут заниматься вашей коррупцией.

Касьянов, который сидел рядом с президентом, говорит, что олигархи «чуть под стол не полезли от страха» от того, что Путин мог вернуться к глобальному вопросу: каким образом в 1990-е гг. была приватизирована вся стратегическая промышленность России?

Касьянов говорит, что после встречи заглянул в кабинет Путина. «Я по наивности полагал, что президент не знал подробностей сделки “Роснефти”. Я сказал: “Не стоило реагировать так резко. Ходорковский прав”». Но Путин продолжал настаивать, что у «Роснефти» как государственной компании есть право увеличивать свои активы и что в сделке нет ничего дурного. Касьянов был поражен: «Он начал называть различные цифры, которые не знал даже я, премьер-министр. Он знал гораздо больше об этом деле, чем я думал».

В попытке предотвратить репрессалии, на которые намекал Путин, Ходорковский через две недели пришел к Касьянову с планом. Он сказал, что говорит от имени всего сообщества крупных предпринимателей, и предложил новый закон, по которому владельцы предприятий, приватизированных в 1990-е гг. за бесценок и которые теперь стоят миллиарды долларов, должны заплатить государству компенсацию. Своего рода единовременный налог на многократное повышение капитализации принадлежащих им активов. Вся эта сумма денег должна быть сконцентрирована в специальном фонде для финансирования реформ общественного значения. Касьянову идея понравилась. Правительство могло бы получить дополнительно 15–20 млрд долларов, которые можно было потратить на строительство современных автомагистралей, высокоскоростных железных дорог, линий электропередач, аэропортов и т. п. Он попросил Ходорковского подготовить проект закона, и через неделю он был готов. Касьянов показал его президенту. Больше он об этом проекте не слышал15. Путин уже обдумывал другие способы заставить Ходорковского заплатить за все.

Леонид Невзлин вспоминает, как получил тревожные новости от своего человека в российских силовых структурах. «Мне предоставили информацию, что создана специальная группа, подотчетная только директору ФСБ Патрушеву и его заместителю Заостровцеву. Перед ней поставили задачу завести уголовное дело против ЮКОСа и установить слежку за его руководством и акционерами».

В начале лета «мозговой центр», известный как Институт национальной стратегии, опубликовал аналитический доклад влиятельного политолога Станислава Белковского, которого считают близким к силовикам. В докладе «Государство и олигархи» он утверждал, что олигархи готовят не менее как ползучий переворот, в результате которого собираются взять под контроль Государственную думу, что приведет к переписыванию Конституции, назначению Ходорковского всемогущим премьер-министром и существенному ослаблению президентской власти.

Через несколько дней на ежегодной пресс-конференции Путина один журналист задал вопрос о докладе Белковского. Президент не заставил себя ждать с леденящим напоминанием о том, как он поступает со своими политическими противниками: «Я абсолютно убежден, что за последние годы пресловутая равноудаленность различных представителей бизнеса от органов власти и управления в стране все-таки состоялась… Что до тех, кто не согласен с этой позицией, то, как раньше говорили, иных уж нет, а те далече».

У Путина было много причин опасаться Ходорковского или возмущаться им. Он два с половиной года открыто игнорировал президентское указание олигархам не вмешиваться в политику. Но даже чисто деловая активность Ходорковского бросала вызов силовикам. Они считали, что жизненно важные стратегические ресурсы страны, в особенности нефть и газ, нельзя отдавать в руки частных предпринимателей и уж тем более иностранных государств. У Ходорковского же было противоположное мнение на этот счет: частный сектор может работать более эффективно, а если в этом ему поможет участие иностранцев, тем лучше.

В апреле 2003 г. ЮКОС (к этому времени крупнейшая нефтедобывающая компания страны) пришла к соглашению о слиянии с «Сибнефтью» Романа Абрамовича. Возникла четвертая в мире по масштабу нефтяная компания стоимостью 35 млрд долларов. (В результате этой сделки Абрамович смог приобрести футбольный клуб «Челси».) Затем Ходорковский сделал еще один шаг навстречу катастрофе. Он начал переговоры с компаниями ChevronTexaco и ExxonMobil по продаже одной из них крупного пакета акций. Премьер-министр Касьянов дал одобрение этой сделке. Но силовики пришли в ярость.

Летом 2003 г. события стали разворачиваться быстро. В июне по обвинению в убийстве был арестован руководитель службы безопасности ЮКОСа Алексей Пичугин. В следующем месяце был арестован партнер Ходорковского — Платон Лебедев, председатель группы «Менатеп», холдинговой компании, которая контролировала ЮКОС. Премьер-министр Касьянов немедленно осудил это, указав, что аресты предпринимателей по подозрению в экономических преступлениях непременно подорвут имидж страны и отпугнут инвесторов.

Леонид Невзлин ожидал худшего. «Жизнь стала невыносимой. Они даже не утруждали себя маскировкой машин, из которых вели за нами наблюдение. Каждый вечер я ложился спать с приготовленной сумкой — на тот случай, если за мной придут в пять утра, у меня с собой было все, что может понадобиться в тюрьме». В итоге он уехал из России в Израиль. Но Ходорковский до последнего игнорировал предупреждения.

В октябре вооруженная милиция явилась в детский дом, организованный Ходорковским в Подмосковье, и вынесла оттуда все компьютеры. Через несколько дней в Москву на экономическую конференцию прилетел президент ExxonMobil Ли Рэймонд. У него была встреча с президентом.

Судя по всему, из разговора с ним у Путина сложилось впечатление (возможно, ошибочное), что Ходорковский планирует продать американской компании не 25 %, а контрольный пакет акций «ЮКОС-Сибнефти». Заместитель Ходорковского Александр Темерко признавал, что «такая компания, как ExxonMobil, не может быть миноритарным акционером. Конечно, они согласятся купить 25 %, но скажут, что им нужна опция приобретения контрольного пакета».

К этому времени, похоже, ярость Путина уже раскалилась добела. Президент ВР Джон Браун вспоминал позже: «Незадолго до ареста Ходорковского в частной беседе со мной Путин сделал эмоциональное, но жесткое замечание: “От этого человека я наелся грязи более чем достаточно”».

Путин потребовал от генерального прокурора Владимира Устинова выдать ордер на арест Ходорковского. Ордер был выписан 25 октября 2003 г. Нефтяной магнат улетел в Сибирь, по-донкихотски проигнорировав пришедший двумя днями ранее факс с подписью Устинова, в котором его вызывали в прокуратуру в связи с «нарушениями налогового режима нефтяной компанией ЮКОС». Когда его самолет сел на дозаправку в Новосибирске, вооруженная группа сотрудников ФСБ вошла на борт и вывела Ходорковского в наручниках.

Его открытое неповиновение силовикам заканчивалось. Лишением свободы и состояния.

Реакция

Заголовки в прессе были красноречивыми: «Капитализм со сталинским лицом» («Независимая газета»). «Переворот в России» («Коммерсантъ»). Газета New York Times писала: «России грозит политический и экономический кризис. Стоимость ценных бумаг, облигаций и национальной валюты резко пошла вниз после того, как в прошедший уикенд был арестован самый богатый человек страны».

Коллеги Ходорковского по Союзу промышленников и предпринимателей сделали заявление, осуждавшее арест: «Сегодня российский бизнес не доверяет действующей правоохранительной системе и ее руководителям. От их произвола ежедневно страдают тысячи средних и мелких предприятий. Компании вынуждены пересматривать свои инвестиционные стратегии, отказываясь от значимых для страны проектов. Грубые ошибки власти отбросили страну на несколько лет назад и подорвали доверие к ее заявлениям о недопустимости пересмотра итогов приватизации».

Торги на рухнувшей Московской межбанковской валютной бирже были приостановлены. Руководитель администрации президента Путина Александр Волошин подал в отставку. Занявший его пост Дмитрий Медведев публично усомнился в целесообразности ареста, заявив, что «последствия непродуманных действий незамедлительно скажутся в экономике, вызовут возмущение в политической жизни»16.

В разгар всей этой суматохи Путин отказался встречаться с олигархами и потребовал прекратить «истерики и спекуляции», добавив (словно абсолютно непричастный человек), что для ареста человека должны быть основания. «Никаких встреч, никакой торговли по поводу деятельности правоохранительных органов не будет». Правительству, добавил он, не следует втягиваться в дискуссию по этому поводу.

Премьер-министр Касьянов рассказывает любопытную историю об одном назначении, которое его в это время попросил сделать Кремль. Виктор Иванов, бывший генерал ФСБ, которого Путин назначил свои главным «охотником за головами», несколько раз звонил Касьянову, уговаривая его назначить некоего молодого человека заместителем министра по налогам и сборам. Касьянов колебался, не понимая срочности назначения, сомневаясь, что человек, большая часть карьеры которого связана с мебельной торговлей в Санкт-Петербурге, обладает должными качествами для этой работы. В то время он не знал, что Анатолий Сердюков является зятем Виктора Зубкова, первого заместителя министра финансов (и бывшего коллеги Путина по работе в Петербурге). В феврале 2004 г., после увольнения Касьянова, Сердюков тут же пришел работать в налоговое министерство, где ему поручили заниматься делом Ходорковского. Через две недели он был назначен исполняющим обязанности министра по налогам и сборам. Теперь у Путина появился человек, которому он мог доверить сбор самых сокрушительных свидетельств против своего врага.

Два лица Путина

События, описанные в этой главе, — удушение СМИ, построение «вертикали власти» и назначение путинских друзей на все ключевые посты, война в Чечне, реакция на гибель «Курска», укрощение олигархов и преследование Ходорковского — все это произвело отрезвляющий эффект на тех людей Запада, которые поначалу решили, что с Путиным можно иметь дело. Человек, протянувший руку западным лидерам, начавший осуществление долгожданных экономических реформ у себя дома, в то же самое время вел себя в полном соответствии с высказанной когда-то фразой, что «бывших чекистов не бывает». Действия Путина укрепили позицию тех на Западе (особенно в администрации Буша), кто с самого начала выступал за жесткую позицию по отношению к нему.

Британская газета The Observer выразила мнение, что для Путина настал критический момент: ему придется решать, кем он хочет быть. «Либо он политик западной ориентации и союзник президента Буша и Тони Блэра, либо тот, чьи реальные симпатии связаны с худшими временами позднего Советского Союза? <…> Если мистер Путин выбирает путь авторитаризма, то Лондону и Вашингтону настало время пересмотреть отношения»17.

Но по мере того, как Запад лишался иллюзий относительно Путина, сам Путин тоже избавлялся от некоторых иллюзий относительно Запада, который он так стремился обольстить.

Глава 5

Новая Европа, старая Европа

На пороге НАТО

Тони Блэр, возможно, лучше всех понимал, какая боль терзала «чекистскую» душу Владимира Путина. После встречи в Санкт-Петербурге, еще до того, как Путин был избран президентом, они продолжали регулярно общаться. Помимо официальных бесед, они встречались в неформальной обстановке в загородной резиденции премьер-министра Чекерс и tête-à-tête[5] за маринованными огурчиками под водочку в московском пивном баре «Пивнушка». Блэр пытался рассеять тревогу русских относительно американских планов по созданию оборонительного ракетного щита. За путинскими угрозами о том, какие контрмеры примет Москва, он ощущал более глубокую проблему.

Один из советников Блэра в интервью «не для печати» сказал, что Путин мог бы серьезно обидеться, если бы узнал, о чем думает Блэр. «Главное, что Тони вынес из этих встреч, — необходимость серьезного отношения к русским. Их проблема заключается в том, что они чувствуют себя не допущенными к “главному столу” и что к ним не относятся как к сверхдержаве. Им нужно демонстрировать уважение. Даже при том, что они действительно больше не являются сверхдержавой, надо хотя бы делать вид. Эту мысль Тони донес до американцев».

Воплощая эту идею в жизнь, Блэр выдвинул предложение по созданию нового Совета Россия — НАТО (NRC[6]), чтобы теснее связать русских с западным альянсом. Остановить их на пороге вступления в организацию, но, по крайней мере, дать им ощущение принадлежности к «клубу». NRC должен был обеспечить существенное обновление отношений по сравнению с консультативным «Совместным постоянным советом», который существовал с 1997 г. и не давал России никакого влияния на действия альянса. Теперь у России должен был появиться постоянный представитель в штаб-квартире НАТО, который стал бы принимать участие в заседаниях NRC наравне с другими 19 представителями. Иными словами, не в формате «Россия плюс НАТО», а в формате «Россия плюс США, Франция, Британия, Германия» и т. д.

В западных столицах инициативу Блэра восприняли положительно. В ней увидели реалистичную альтернативу более фантастической идее о членстве РФ в НАТО, которую обсуждали некоторые политики, в том числе канцлер Германии. Идею вскоре «похитил» премьер-министр Италии Сильвио Берлускони, который к тому времени тоже успел установить тесные отношения с Путиным. Они обладали сходным темпераментом — одинаково тщеславные и с одинаковой склонностью к грубым шуткам. К тому же Путин видел в медиаимперии Берлускони некоторое оправдание собственному контролю над российским телевидением.

Как-то в начале 2002 г. вечером в пятницу генеральный секретарь НАТО Джордж Робертсон сошел с самолета в аэропорту шотландского Эдинбурга, направляясь на уикенд к себе домой. У него зазвонил мобильный телефон. Это был Берлускони. Тот уже решил, что Италия примет специальный саммит НАТО, на котором будет создан NRC.

— Подожди, Сильвио, — сказал Робертсон. — Мы еще не обо всем договорились.

— Нет-нет, — возразил Берлускони. — Я поговорил с Владимиром. Мы обо всем договорились. Мы примем саммит. Все расходы за наш счет.

Робертсон не собирался отступать.

— Вы не можете решать это вдвоем с Путиным. В НАТО — 19 стран, и мне нужно проконсультироваться со всеми. Но мы учтем твое предложение»1.

Предложение оплатить саммит, конечно, сыграло решающую роль. Остальных не пришлось долго уговаривать разрешить Берлускони организовать шоу. Причем шоу, не требующее общих расходов. Берлускони превратил заброшенную авиабазу Пратика-ди-Маре на окраине Рима в римский эквивалент «потемкинской деревни» — великолепный, украшенный картинами конференц-центр, созданный по образцу Колизея, даже с мраморными античными статуями.

Историческое соглашение было подписано 28 мая. Оно позволило российским военным впервые обзавестись собственными кабинетами в штаб-квартире НАТО. Даже при том, что России не предоставили право вето на решения альянса, она, как минимум, получила возможность принимать участие в обсуждении таких вопросов, как поддержание мира, региональная безопасность, поисково-спасательные операции, борьба с международным терроризмом и распространением ядерного оружия. На практике, как говорил руководитель администрации Блэра Джонатан Пауэлл, первоначальная идея — предоставить России «реальный голос» — была размыта натовскими чиновниками2. Россия позже будет недовольна, что представители НАТО обычно встречаются до начала любой сессии НАТО, координируют свои позиции, а затем выступают единым блоком на переговорах с Россией.

На пресс-конференции после церемонии подписания соглашения Путин произнес слова, которые поразили некоторых присутствовавших своей откровенностью.

— Проблема для нашей страны, — сказал он, — заключалась в том, что на протяжении длительного периода времени сложилась ситуация, при которой с одной стороны была Россия, а с другой — практически весь остальной мир <…> И ничего хорошего из этого противостояния России с остальным миром мы не получили. И это очень хорошо понимает подавляющее большинство граждан моей страны. Россия возвращается в семью цивилизованных наций. И ей ничего не нужно, кроме того, чтобы ее голос был услышан, чтобы с ней считались, чтобы были учтены и учитывались ее национальные интересы.

Его выступление произвело настолько сильное впечатление, что Робертсон и спустя девять лет цитировал его почти дословно. «Мне показалось это довольно сильной оценкой, признанием российского лидера о годах неудач и о том, что он намерен делать в будущем».

Заявление Путина также полностью подтвердило то, что уже понял Тони Блэр: он жаждет уважения. Но на Западе было много и таких, кто внимательно следил за происходящим в России и отказывался верить, что она действительно стала «раскаивающейся дочерью», которая «возвращается в семью цивилизованных наций».

Что мы думаем о России?

В администрации Буша существовало два диаметрально противоположных мнения о том, что делать с Россией, плюс множество «центристских» мнений. Одни, как, например, советник по национальной безопасности Кондолиза Райс, советолог в прошлом, отнюдь не обязательно были горячими сторонниками новой России. Некоторые из советников Путина говорили мне, что она «специалист по СССР, а не по России». У них было ощущение, что Райс до сих пор смотрит на Россию сквозь «красные очки». Она заняла жесткую позицию относительно российской агрессии в Чечне и еще более жесткую позицию в отношении любого российского вмешательства в дела соседних страны, которое считала постсоветским рецидивизмом. Тем не менее Райс действительно пыталась понять истинные причины современной российской политики.

Некоторые из экспертов по России в администрации Буша подчеркивали, что недостаточно учитывается, откуда возвращается Россия, и нельзя ожидать, что она «вестернизируется» за одну ночь (или вообще когда-нибудь) и что единственный способ получить поддержку Путина — это понять его страхи (позиция Блэра) и согласиться с тем, что Россия имеет законное право надеяться, что ее голос будет услышан и ее интересы будут приниматься во внимание. На высшем уровне это мнение наиболее жестко представлял госсекретарь США Колин Пауэлл. По словам одного информированного источника, пожелавшего остаться неизвестным, сам президент Буш, у которого сформировались настоящие дружеские отношения с Путиным, склонялся к этому мнению. Но политика в большей степени формировалась теми, кто не доверял России, так называемыми неоконсерваторами — такими как вице-президент Дик Чейни, министр обороны Дональд Рамсфельд, помощник госсекретаря США по европейским и евроазиатским делам Дэн Фрайд и Ник Бернс, представитель США в НАТО (и позже заместитель госсекретаря). Где-то между двумя лагерями располагались советник по национальной безопасности Кондолиза Райс и ее помощник Стивен Хэдли.

Источник продолжал: «Некоторые из высокопоставленных политиков многое понимали, но понимали под весьма специфическим углом зрения. Реально определяли политику в отношении России люди, которые на протяжении 1990-х гг. занимались проблемами европейской безопасности, их целью было завершить не законченный в 1990-е годы процесс — создание свободной, неделимой и мирной Европы. И существовало мнение, что если принимать Россию, то в перспективе придется каким-то образом подтверждать ее право на защиту определенных интересов или привилегий».

Таким образом, политика Буша в отношении России формировалась преимущественно людьми, которые в первую очередь заботились о безопасности Центральной и Восточной Европы, которые верили, что Запад «победил» в холодной войне, и были решительно настроены присоединить бывших советских сателлитов к свободному Западу, в том числе к НАТО и Европейскому Союзу — даже с риском пойти на конфронтацию с Россией. Польша, Чехия и Венгрия уже стали членами НАТО в 1999 г., и теперь альянс готовился запустить вторую волну расширения — включить в состав альянса Словакию, Словению, Болгарию и Румынию, плюс (что могло вызвать наибольшее недовольство России) прибалтийские страны — Эстонию, Латвию и Литву, которые недавно еще входили в состав СССР и непосредственно граничили с нынешней Россией.

Дэн Фрайд говорил в интервью: «Не требует доказательств тот факт, что интересы и свободы стран, пострадавших от советской оккупации, должны были оказаться заложниками российского чувства утраты империи. Ведь в известной степени Советы достигли своего влияния в Европе благодаря господам Молотову и Риббентропу, или, если угодно, Сталину и Гитлеру»3.

Однажды за завтраком в лондонском отеле я сказал Нику Бернсу, что Россия может иметь законные основания беспокоиться по поводу расширения НАТО до ее порога и размещения нового американского вооружения. Это, в конце концов, ее «задний двор». И получил бескомпромиссный ответ: «Перебьются! Они потеряли это право. Теперь это американские национальные интересы»4. На мой взгляд, такой ответ должен был послужить препятствием для включения в общеевропейский процесс даже реформированной, «демократической» России. По мнению Бернса, она «потеряла право» влиять на события на своем заднем дворе, очевидно, унаследовав грехи Советского Союза, в то время как США получили право на такое влияние, поскольку это затрагивало «американские национальные интересы».

Он продолжал: «Когда зашел разговор о включении в состав НАТО прибалтийских стран, и в Европе, и в Вашингтоне разгорелись жаркие споры. Даже Джордж Тенет [директор ЦРУ], к примеру, был против. Но многие из нас, по существу, потеряли надежду на то, что России можно доверять или интегрировать ее в Европу. К 2002 г. усилилось подозрение, что Путин — не тот человек, каким мы его себе представляли, что он не может превратить Россию в надежного союзника. Мы пришли к заключению, что хотим иметь хорошие отношения с Россией, но главной нашей целью в регионе после окончания холодной войны была свобода и освобождение стран Восточной и Центральной Европы. США сильно сопротивлялись этому, нам пришлось много спорить, но мы были уверены, что с русскими надо быть осторожными. Мы решили, что важнее добиться одной реальной цели после распада СССР. Джордж Буш стал горячим сторонником этой идеи».

Неоконсерваторы полагали, что вера в Россию, сложившаяся в 1990-е гг., провалилась. «Я понял, что Россия снова попытается занять в Европе доминирующее положение, и что мы должны защитить страны Центральной и Восточной Европы, — сказал Бернс. — Путин готов вернуть России былую мощь. Это стало ясно к концу 2002 г.»5.

Эта фраза была решающей. Вернуть России былую мощь — именно то, к чему стремился Путин и именно то, чего не могли перенести многие в Вашингтоне.

«Русофилы» из администрации президента США находили отклик в Западной Европе, но не в Вашингтоне. Один из них говорит: «Очевидно, в администрации существовало мнение, что пониманием и раскрытием позиции русских вы как бы поддерживаете и одобряете ее. В Европе такого мнения не было. Вот почему наши позиции с Германией и даже с Великобританией не совпадали. Большинство европейских собеседников старались угадывать, что Россия чувствует по тому или иному поводу, они не хотели открытой конфронтации».

Есть много причин, почему Франция и Германия ощущали бо́льшую близость с Россией, чем Америка. Нельзя сказать, что они недооценивали стремление бывших стран Варшавского договора присоединиться к западным структурам и тем самым защитить себя от страны, которая притесняла их в течение полувека. Германия продолжала пребывать вне себя от радости от воссоединения с бывшей ГДР после крушения Берлинской стены. Трудно сказать, был ли в этом какой-то прагматизм или торг, хотя последнее для Германии имело особое значение. Скорее, тут имело место неясное ощущение, особенно в европейских интеллектуальных кругах, что Россия «принадлежит» Европе, что у них общая история и культура, и что настало время — несмотря на все недостатки российской демократии — приветствовать ее возвращение «домой». Одним из аргументов в поддержку такой позиции было утверждение, что принятие России в европейский дом — лучший способ совершенствования в ней демократии.

Типичным сторонником такой точки зрения был президент Франции Жак Ширак. С Россией его связывал и личный интерес. В 1930-е гг. в доме его родителей жил русский эмигрант. Ширак выучил русский язык, даже перевел на французский язык «Евгения Онегина». По словам его советника по делам дипломатии Мориса Гурдо-Монтеня, Ширак чувствовал нечто «вечное» в России, что она не целиком европейская и не целиком азиатская страна. У него сложились хорошие отношения с Ельциным, который устраивал ему приемы с черной икрой в сауне. К Путину он поначалу отнесся прохладно, но имел желание отложить в сторону все свои претензии, даже относительно Чечни.

«Ширак делал все возможное, чтобы помочь Путину проявить себя на мировой сцене как ответственному лидеру, которому приходится решать задачу огромного масштаба — вырвать страну из советских времен и сделать ее современным государством, — говорит Гурдо-Монтень. — Ширак считал, что нет никаких оснований полагать, что Россия вернется назад, к советским временам. Им пришлось совершить прыжок в новый мир, но это долговременный процесс, и России следует оказать максимальную поддержку. Это в интересах Запада, потому что у нас общие интересы. Ширак полагал, что стабильность на континенте зависит от оси Париж — Берлин — Москва. Отсюда все эти трехсторонние встречи, которые проходили до 2007 г. Было очень приятно наблюдать, как все трое ладят друг с другом»6.

Канцлер Германии Герхард Шредер, третий из трио, как и большинство его соотечественников, был бесконечно благодарен России за вывод войск с территории Восточной Германии. Позже в качестве жеста доброй воли он списал Москве 6 млрд евро, которые она задолжала бывшей Германской Демократической Республике.

Надо признать, хорошие отношения сложились не сразу. В предвыборной кампании 1998 г. Шредер пообещал перестать заваливать Россию огромным количеством денег, как это делал его предшественник Гельмут Коль. Он хотел установить прагматичные отношения, основанные на деловых интересах, с определенной дипломатической сдержанностью. Никаких медвежьих объятий, которые позволяли себе Коль и Ельцин. Его министр иностранных дел Йошка Фишер чуть не спровоцировал дипломатический инцидент во время своей первой встречи с Путиным в январе 2000 г., осудив чеченскую кампанию и потребовав немедленного прекращения огня. Сам Шредер не постеснялся посетить три прибалтийских республики (Коль отказывался это делать, опасаясь обидеть русских) всего за неделю до первого визита президента Путина в Берлин в июне 2000 г.

Но сам визит изменил ситуацию кардинальным образом. Два лидера проговорили пять часов без переводчика — благодаря тому, что Путин владеет немецким. Несмотря на попытки Тони Блэра «оказаться первым», стало ясно, что Путин рассматривает как главного союзника России в Европе именно Германию. Шредер понял, что тесное сотрудничество с Россией — лучший способ развития демократизации: «Россия всегда имела успех, — писал он, — когда открывалась Европе. Она вступала в оживленные отношения и устанавливала экономические и интеллектуальные связи со всей остальной Европой»7. Коль и Путин даже инициировали нечто уникальное для европейских стран — Санкт-Петербургский диалог, ежегодные российско-германские встречи, в рамках которых проходили интеллектуальные дискуссии, межправительственные переговоры и интенсивное общение бизнесменов. Вскоре Шредер попал в «путинский круг». Они стали близкими друзьями, часто общались семьями. Путин даже летал в родной город канцлера Ганновер, чтобы поздравить Шредера с 60-летием. Путин помог Шредеру взять двух приемных детей из Санкт-Петербурга. Уйдя со своего поста, Шредер стал председателем правления Nord Stream AG, дочерней компании «Газпрома», которая привела природный газ из России непосредственно в Германию (он поддержал этот проект еще будучи канцлером), и отказался от всякой критики в адрес политики Путина. Ширак, напротив, отказался от предложенной Путиным высокооплачиваемой работы в «Газпроме».

В одном из интервью Шредер, описывая свои отношения с Путиным, охарактеризовал его как «человека, которому можно доверять». «Он открытый и, по контрасту с его обликом, у него хорошее чувство юмора. Он очень семейно-ориентированный человек, не бросает своих друзей. С таким человеком я бы с удовольствием выпил пива или бокал вина, даже если бы не имел с ним политических дел»8. Разумеется, это слова человека о коллеге, который еще занимает свой пост и с которым он сохраняет тесные деловые и личные отношения. Но это не делает их несущественными. Напротив, близкие отношения между Путиным и Шредером — и между Путиным и Шираком — сыграли важную роль в начале 2000-х гг., когда Россия старалась утвердить себя в мировом сообществе.