Дочь снегов. Сила сильных

— Да, в тот момент, когда вы ухватились за мои сани. Вы просто подчинились вспышке первобытной страсти, сами не сознавая всей ее мощи. Но лицо ваше было очень похоже на лицо пещерного человека, похищающего женщину. Еще секунда, и я уверена, что вы схватили бы меня.

— В таком случае прошу прощения. Я не представлял себе…

— Ну вот теперь вы хотите все испортить. Мне… мне, право, это очень понравилось. Разве вы забыли, что и я в эту минуту, как настоящая пещерная женщина, занесла бич над вашей головой? Но я еще не разделалась с вами окончательно, господин лицемер, хотя вы и выбиты из строя. — Глаза ее лукаво заблестели, а на щеках показались маленькие ямочки. — Я намерена сорвать с вас маску.

— К вашим услугам, — громко ответил он.

— Прежде всего вам придется кое-что припомнить. Когда я смиренно просила у вас прощения, вы облегчили мою душу, заявив, что считаете мое поведение неблагоразумным только с точки зрения общественных приличий. Помните?

Корлис кивнул головой.

— Затем, после того как вы обвинили меня в иезуитстве, я свела разговор на Люсиль и сказала, что хотела бы увидеть то, что могу увидеть.

Он снова кивнул.

— И мои ожидания оправдались. Я увидела. Вы сейчас же заговорили о пороке, разврате, копании в грязи — и все это в отношении меня. Итак, оказалось, милостивый государь, что у вас две точки зрения на мой проступок. Но вы можете остановиться только на одной из них, и я уверена, что вы изберете последнюю. Да, я не ошибаюсь, это так. И признайтесь, что вы были неискренни, когда нашли мое поведение неблагоразумным только с общественной точки зрения. Я люблю откровенность.

— Да, — начал он, — я, сам того не сознавая, был неискренен. Но я понял это только после того, как анализ, произведенный с вашей помощью, открыл мне глаза. А все же говорите, что хотите, Фрона, я остаюсь при своем: женщина не должна соприкасаться с грязью.

— Но разве мы не можем быть, как боги, познавшие добро и зло?

— Увы, мы не боги! — грустно покачал он головой.

— По-вашему выходит, что только мужчины боги.

— Так возражают обычно женщины нового толка, — поморщился он, — равноправие, избирательные права и все прочее.

— О, нет, — запротестовала Фрона, — вы не хотите понять меня или не можете. Я совсем не сторонница женского равноправия. Я стою не за новую женщину, а за новую женственность. Потому что я искренна, потому что я хочу быть естественной, честной и правдивой, а так как я последовательна, то вы предпочитаете не понимать меня и извращать мои мысли. Я стараюсь быть верной себе и логичной и, кажется, не без успеха; но вы, по-видимому, не находите в моих словах ни толка, ни смысла. Может быть, это происходит оттого, что вы не привыкли иметь дело с разумными, естественными женщинами, что вы встречались до сих пор лишь с оранжерейными цветками, красивыми, беспомощными, кругленькими, хорошо упитанными тепличными созданиями, блаженно невинными и преступно невежественными. Они никогда не бывают сильными и естественными и не могут породить ничего естественного и сильного.

Она остановилась вдруг на середине фразы. Кто-то вошел в переднюю, и тяжелые, заглушенные мокасинами шаги приблизились к двери.

— Но мы друзья, не правда ли? — торопливо обратилась она к Корлису, и тот ответил ей взглядом.

— Я не помешаю? — многозначительно спросил Дэв Харней и обвел комнату внимательным взглядом, прежде чем поздороваться с ними.

— Нисколько, — ответил Корлис. — Мы успели достаточно надоесть друг другу и жаждали, чтобы кто-нибудь прервал наш спор. Если бы вы не явились вовремя, мы скоро поссорились бы, не правда ли, мисс Уэлз?

— Мне кажется, вы не совсем точны, Вэнс, — улыбнулась она в ответ. — На самом деле мы уже начали ссориться.

— Да, вид у вас обоих немного разгоряченный, — критически заметил Харней, вытягиваясь своим длинным телом на подушках кушетки.

— Как с голодом? — осведомился Корлис. — Организовалась ли общественная помощь?

— Никакой общественной помощи не понадобится. Отец мисс Фроны оказался достаточно предусмотрительным. Запугал людей до смерти. Три тысячи отправились по льду в горы, а тысячи полторы вернулись обратно к своим запасам, таким образом, напряжение на рынке значительно ослабело. Случилось то, чего ожидал Уэлз: люди начали спекулировать на повышение и припрятали продовольствие. Это помогло напугать тех, кто не успел сделать запасов, и они всем скопом двинулись к Соленым Водам, захватив с собой собак. Послушайте, — он вдруг выпрямился с торжественным видом, — о собаках. Весной, когда начнется оживленная перевозка, цены на них невероятно поднимутся. Я скупил уже сотню животных и собираюсь нажить на каждом псе по сотне долларов чистоганом.

— Вы так думаете?!

— Думаю! Уверен. Говоря между нами, я посылаю на будущей неделе на низовья несколько парней, чтобы они скупили для меня пятьсот лучших упряжных собак. Думаю! Я слишком давно толкусь в этих местах, чтобы промахнуться.

Фрона расхохоталась.

— А вот сели же вы с сахаром, Дэв?

— О, не скажите, — добродушно ответил он. — Кстати, вспомнил. Я раздобыл газету «Почтовый Вестник Сиэтла», за прошлый месяц.

— А как Соединенные Штаты и Испания?

— Не торопитесь, не торопитесь! — долговязый янки поднял руку, призывая к молчанию. Этим жестом он предупредил вопрос Фроны, которая собиралась заговорить вслед за Корлисом.

— Но вы прочли ее? — спросили оба в один голос.

— М-гм… все до последней строки последнего объявления.

— Ну, так скажите же, — начала Фрона, — что…

— Помолчите, пожалуйста, мисс Фрона, пока я расскажу вам все по порядку. Эта газета обошлась мне в пятьдесят долларов. Я поймал человека, привезшего ее, когда тот огибал излучину повыше Клондайка, и тут же купил у него номер. Этот дуралей мог бы легко заработать на нем сотню, если бы довез его до города.

— Но что там сказано?

— Как я уже доложил вам, эта газета обошлась мне в пятьдесят долларов. Это единственный номер, добравшийся к нам. Все просто умирают от желания услышать новости. Поэтому я пригласил несколько человек собраться сегодня вечером в вашей гостиной, мисс Фрона, так как это единственное подходящее место. Здесь они могут читать газету вслух, по очереди, сколько им будет угодно, пока глотки не пересохнут, — конечно, если вы разрешите воспользоваться вашим помещением.

— Разумеется, мы будем очень рады. И вы очень любезны.

Он отмахнулся от ее похвалы.

— Я на это и рассчитывал. Вышло, что я, как вы сказали, сел с сахаром. Вот потому-то каждый сын и каждая дочь своей матери, желающие взглянуть на эту газету, должны будут пригнать мне пять чашек сахара. Понятно? Пять чашек, больших чашек песку или рафинада. Да-с, возьму с них векселечки и пошлю завтра мальчика собирать по домам сахар.

В начале его речи на лице Фроны отразилась растерянность, но тут же она разразилась веселым смехом.

— Ай да Дэв! Ловко придумано! Я согласна помочь вам, даже если это вызовет сплетни. Так сегодня вечером, Дэв? Наверняка?

— Наверняка. А вы прочтете газету бесплатно, это будет как бы плата за гостиную.

— Но папа обязан внести свои пять чашек! Вы должны настоять на этом, Дэв.

Глаза Дэва лукаво блеснули.

— Будьте покойны, я не подарю ему ни крошки.

— А я заставлю его идти за колесницей Дэва Харнея, — пообещала Фрона.

— То есть за телегой с сахаром, — поправил Дэв, — а завтра вечером я принесу газету в театр. Она немного потеряет свою свежесть, и я не стану слишком дорожиться, уступлю им подешевле — как вы думаете, одной чашки, пожалуй, будет достаточно?

Он хвастливо вытянулся и захрустел суставами.

Глава XI

В углу, опершись о рояль, Вэнс Корлис оживленно беседовал с полковником Тресуэем. Полковник, живой, бодрый и жилистый, несмотря на свои седые волосы и шесть слишком десятков лет, выглядел тридцатилетним молодым человеком; это был старый, опытный горный инженер, с репутацией одного из лучших специалистов своего дела. Он представлял на Севере интересы американского капитала точно так же, как Корлис представлял капитал британский. Между ними сразу возникла горячая дружба, которая подкреплялась общностью интересов. Это единение было чрезвычайно уместно и полезно для дела, ибо в распоряжении этих двух мужчин сосредоточивались огромные капиталы, ассигнованные обеими державами на развитие промышленной жизни полярной страны.

В переполненном зале стояли густые облака дыма. Около ста человек, закутанных в меха и яркие шерстяные шарфы, расположились вдоль стен. Но гул общего разговора несколько нарушал живописность картины и придавал ей характер товарищеской вечеринки. Несмотря на всю свою внешнюю экзотичность, обстановка помещения очень напоминала в этот момент общую комнату, в которой после трудового дня собрались все члены семьи. Керосиновые лампы и сальные свечи слабо мерцали в продымленной атмосфере, и огромные печи весело и благодушно мурлыкали свои уютные песенки.

Посреди комнаты два десятка пар ритмически скользили под звуки вальса. Крахмальных сорочек и сюртуков не наблюдалось. Мужчины были в своих волчьих или бобровых шапках с пестрыми, свободно болтавшимися наушниками, в мокасинах из оленьей шкуры или северных моклоках из моржовой кожи. Некоторые женщины тоже явились в мокасинах, но большинство танцевало в тонких шелковых и атласных туфельках. В конце зала широкая, открытая настежь дверь позволяла заглянуть в другую комнату, в которой толкалось еще больше народу, чем в первой. Из этой комнаты, вместе со звуками музыки и людского говора, доносилось хлопанье пробок и звон стаканов и в виде аккомпанемента беспрерывное щелканье и звяканье фишек и шариков рулетки.

Маленькая входная дверь в глубине зала вдруг открылась и вместе с волной морозного воздуха пропустила закутанную в меха женскую фигуру. Холодный воздух, ворвавшийся с ней, сгустился в облако пара, которое прильнуло к полу, скрывая ноги танцующих; затем, извиваясь и крутясь, оно растаяло понемногу в нагретой атмосфере.

— Вы настоящая королева зимы, моя Люсиль, — обратился к ней полковник Тресуэй.

Она тряхнула головой и рассмеялась. Снимая свои меха и уличные мокасины, она весело болтала с ним, не обращая ни малейшего внимания на Корлиса, стоявшего в двух шагах. В стороне несколько танцоров терпеливо поджидали, чтобы она закончила разговаривать с полковником. Рояль и скрипка заиграли вступление к шотландскому танцу, и Люсиль повернулась к ожидавшим ее кавалерам.

Повинуясь какому-то внезапному влечению, Корлис вдруг подошел к ней. Для него самого поступок этот явился полнейшей неожиданностью, он и не помышлял о чем-либо подобном.

— Я очень сожалею… — сказал он.

Глаза Люсиль гневно блеснули, когда она обернулась в его сторону.

— Я повторяю, что очень сожалею о происшедшем, — снова произнес он, протягивая руку. — Я вел себя, как трус и невежа. Можете ли вы простить меня?

Она заколебалась и, наученная горьким опытом, стала быстро искать в уме причину, толкнувшую его на этот шаг. Но вдруг лицо ее смягчилось, и она взяла протянутую руку. Теплая дымка затуманила ее глаза.

— Спасибо, — сказала она.

Ожидавшие ее танцоры начали проявлять нетерпение, и она унеслась в объятиях красивого молодого человека в шапке из меха желтого сибирского волка. Корлис вернулся к своему собеседнику в прекрасном расположении духа, сам удивляясь своему поступку.

— Черт знает что за безобразие, — глаза полковника все еще следили за Люсиль, и Вэнс понял, что он хочет сказать. — Корлис, я живу на свете шестьдесят лет и, смею вас уверить, прожил их как следует, а между тем женщины представляют для меня теперь еще бóльшую загадку, чем прежде. Посмотрите-ка на них, посмотрите на всех этих женщин! — Он обвел взглядом зал. — Бабочки, светящиеся мотыльки, которые смеются, поют и танцуют на краю адской бездны. Не только Люсиль, все они такие. Взгляните на Мэй с челом Мадонны и языком подзаборного хулигана. А Миртль! Ведь это старинная английская красавица, сошедшая с полотна Генсборо, чтобы распутничать в танцевальных залах Даусона. А Лаура, какая чудесная мать вышла бы из нее! Разве вы не представляете себе ребенка у ее груди? Это лучшая часть накипи, — я знаю, что новые места всегда привлекают к себе все наиболее ценное и выдающееся. Но что-то тут неладно, Корлис, что-то неладно. Жизненный пыл давно уже угас во мне, и я смотрю на вещи правильнее и трезвее, чем прежде, и думается мне, что должен явиться новый Христос с проповедью нового спасения, экономической или социальной, — в наше время это безразлично: мир жаждет обновления.

Зал все время то наполнялся, то пустел, особенно в промежутках между танцами, когда пьющая публика лавиной устремлялась через широкую дверь, из которой доносилось хлопанье пробок и звон стаканов. Полковник Тресуэй и Корлис, присоединившись к этому потоку, подошли к стойке, около которой толпилось около пятидесяти мужчин и женщин. Они очутились рядом с Люсиль и молодым человеком в желтой волчьей шапке. Он был безусловно красив, и его прелесть еще усиливалась теплым румянцем на щеках и ласкающим блеском глаз. Он, собственно говоря, не был пьян, ибо прекрасно владел всеми своими движениями, но находился в том восторженном, приподнятом настроении, которое вызывает виноградный сок. Голос его звучал чуточку громче и веселее, чем обычно, и он оживленно и остроумно болтал, занимая свою даму. Одним словом, он находился в том неустойчивом состоянии, когда пороки и добродетели человека могут очень легко проявиться в резкой форме. Он поднял стакан с вином, и человек, стоявший рядом с ним, в эту минуту нечаянно толкнул его руку. Красавец вытряхнул вино из рукава и выругался скверным словом, рассчитанным на то, чтобы вывести человека из себя. Неловкий сосед вспылил не на шутку и с такой силой ударил владельца волчьей шапки кулаком по лицу, что тот отлетел к Корлису. Не удовлетворившись этой расправой, он снова начал наступать на поверженного противника. Женщины обратились в бегство, оставляя свободное поле действия мужчинам. Часть присутствовавших стояла за то, чтобы разнять дерущихся, а часть — за то, чтобы очистить место и дать им помериться силами.

Однако красавец в волчьей шапке не пытался вступить в бой или достойным образом встретить вызванный им гнев и, закрыв лицо руками, начал отступать. Толпа требовала, чтобы он принял бой. Тот попытался было взять себя в руки и подбодриться, но при виде наступающего противника струсил и увернулся в сторону.

— Оставьте его. Он заслуживает хорошей взбучки, — сказал полковник Вэнсу, проявлявшему желание вмешаться. — Этот молодчик не станет драться. Мне кажется, что если бы он отважился сделать это, я, пожалуй, простил бы ему многое.

— Но не могу же я спокойно смотреть, как его станут избивать, — возразил Вэнс. — Если бы он защищался, это не казалось бы так бесчеловечно.

Увидя, что из носа красавца и неглубокой ссадины под его глазом течет кровь, Корлис бросился к дерущимся. Он сделал попытку разнять их, но, нажав слишком сильно на рассвирепевшего победителя, свалил его с ног. У каждого из участников трактирной драки всегда найдутся друзья среди присутствующих, и, прежде чем Вэнс успел сообразить, в чем дело, один из приятелей упавшего оглушил его ударом кулака. Дэл Бишоп, горевший желанием вмешаться в бой, стремительно налетел на человека, посмевшего оскорбить его патрона. Началась общая свалка. Толпа моментально разделилась на партии и вмешалась в драку.

Полковник Тресуэй, забыв в это мгновение, что жизненный пыл давно в нем угас, размахивал трехногим стулом, вертясь в самой гуще сражающихся. Двое полицейских, присутствовавших в казино в качестве гостей, присоединились к нему и вместе с полдюжиной других посетителей стали на защиту человека в волчьей шапке.

Однако шумная и ожесточенная схватка вызвала лишь местный беспорядок. В глубине бара буфетчик по-прежнему разливал напитки, в соседнем зале играла музыка, танцы продолжались как ни в чем не бывало. Среди игроков царило обычное оживление, и только несколько человек, сидевшие у ближних столов, проявляли некоторый интерес к разгоравшемуся скандалу.

— Вали их на пол, выкидывай вон! — вопил что есть мочи Дэл Бишоп, сражаясь плечом к плечу с Корлисом.

Корлис крикнул ему что-то в ответ, но тут на него навалился дюжий погонщик собак, и Вэнс очутился на полу, под ногами разбушевавшихся драчунов. Противник крепко держал его, и молодой человек чувствовал, как зубы погонщика впиваются в его ухо. С быстротою молнии он увидел перед собой все свое будущее и себя самого одноухим уродом. В тот же миг, словно по вдохновению свыше, большие пальцы его рук уткнулись в глаза противника, с силой нажимая на глазные яблоки. Люди топтали его, падали на него, но Вэнс почти не чувствовал толчков и ударов. Одно лишь было ясно: по мере того, как пальцы давили сильнее, зубы нехотя разжимались. Он нажал чуточку крепче (еще немного, и этот человек лишился бы глаз), и зубы, разомкнувшись, выпустили его ухо.

Вэнс ползком выбрался из свалки и поднялся на ноги у стойки бара. Он уже не чувствовал прежнего отвращения к драке. За этот короткий миг Корлис убедился, что в сущности очень похож на других людей. Стоило ему испугаться за одну из частей своего тела, и двадцати лет культуры как не бывало. Игра без ставок — бессмысленная забава, и Корлис только тут понял, что оживляемая циркуляция крови, вызываемая гимнастикой и спортом, совсем не похожа на ту горячность и прилив энергии, которые развиваются в схватке, где тело борется с телом и где ставка — жизнь или утрата какого-либо члена. Уцепившись за перила стойки, он с трудом поднялся на ноги и в ту же минуту увидел, что какой-то человек в беличьей дохе собирается запустить пивной кружкой в полковника Тресуэя. Пальцы, привыкшие к обращению с пробирками и кистью, сжались в твердый кулак, который метко и уверенно опустился прямо на скулу замахнувшегося кружкой человека. Тот выронил свое оружие, и сам свалился на пол вслед за ним. В первую минуту Вэнс опешил и, только придя в себя, сообразил, что ударил этого человека бессознательно; это был первый удар, который он нанес в своей жизни, и трепет восторга заставил сильнее забиться его сердце.

Полковник Тресуэй поблагодарил его взглядом и крикнул:

— Уходите отсюда, Корлис! Пробивайтесь к двери!

Чтобы добраться до запасной двери и открыть ее, пришлось выдержать форменный бой. Но полковник, с помощью своего трехногого стула, одолел неприятеля, и казино изрыгнуло свое бурное содержимое на улицу. После этого враждебные действия тотчас же прекратились, как всегда бывает в таких случаях, и толпа разбрелась в разные стороны. Полицейские, в сопровождении остальных союзников, вернулись обратно, чтобы поддерживать порядок, а Корлис, полковник, волчья шапка и Дэл Бишоп направились по улице.

— Кровь и пот! Кровь и пот! — ликовал полковник Тресуэй. — Толкуйте после этого о возбуждающих средствах. Мне, право, точно скинули двадцать лет. Корлис, вашу руку. Поздравляю вас, поздравляю от всего сердца. По совести говоря, я совсем не предполагал, что и в вас есть эта жилка. Вы удивили меня, сэр, право, удивили.

— Я и сам удивляюсь себе, — отозвался Корлис. Наступила реакция, и он чувствовал себя слабым и разбитым. — Но и вы также удивили меня. Как ловко вы работали этим стулом.

— Не правда ли? Я и сам полагаю, что орудовал им не плохо. Вы видели? Вот смотрите! — Он поднял оружие, о котором шла речь и которое он все еще крепко сжимал в руке, и присоединился к общему смеху.

— Кого я должен поблагодарить, господа?

Они остановились на углу, и человек, которого они выручили из беды, протянул руку.

— Меня зовут Сэн Винсент, — продолжал он, — и…

— Как? — переспросил Дэл Бишоп с внезапным интересом.

— Сэн Винсент. Грегори Сэн Винсент.

Кулак Дэла Бишопа мелькнул в воздухе, и Грегори Сэн Винсент тяжело свалился на снег.

Полковник инстинктивно замахнулся стулом и помог Корлису удержать золотоискателя.

— С ума вы, что ли, спятили? — спросил его Вэнс.

— Мерзавец! Жаль, что я не ударил еще сильнее! — услышал он в ответ. — Ну, ладно. Пустите меня. Я больше не трону эту гадину. Пустите. Я пойду домой. До свиданья.

Когда они помогали Сэн Винсенту подняться на ноги, Корлис услышал (он мог бы поклясться в этом), что полковник тихо посмеивался. Впоследствии он сам сознался в этом Корлису: «Это вышло так неожиданно и курьезно», — объяснил он. Но Тресуэй искупил свое жестокосердие тем, что взялся проводить Сэн Винсента домой.

— Почему вы его ударили? — тщетно спрашивал Дэла в четвертый раз Корлис, вернувшись домой.

— Подлая, низкая тварь! — скрежетал зубами Дэл, лежа в постели. — Зачем вы удержали меня? Жаль, что я не накостылял ему вдвое больше.

Глава XII

— Очень рад встретить вас, мистер Харней. Дэв, если не ошибаюсь, Дэв Харней? — Дэв Харней кивнул головой, и Грегори Сэн Винсент повернулся к Фроне. — Как видите, мисс Уэлз, мир очень тесен. Мы с мистером Харнеем, оказывается, старые знакомые.

Король Эльдорадо внимательно всматривался в лицо говорившего, пока в глазах его не мелькнул, наконец, проблеск воспоминания.

— Стойте! — воскликнул он, когда Сэн Винсент заговорил снова. — Вспомнил. Только тогда вы не носили ни бороды, ни усов. Дайте вспомнить, в 86 году, конец 87-го, лето 88-го… Да, вот оно… Летом 88-го я плыл на плоту по реке Стюарт с олениной и торопился поскорее добраться до низовья, пока мясо не испортилось. И вот на нижнем течении Юкона мы встретили вас в лодке. У нас как раз шел спор с товарищем: я говорил, что нынче среда, а он уверял, что пятница. Вот вы и помогли нам. Воскресенье, так, кажется? Да, да, воскресенье. Ну и штука! Девять лет прошло! Помните, мы выменяли у вас оленину на муку, дрожжи и… и… и сахар. Черт побери! Рад вас видеть!

Он протянул руку, и они вторично обменялись рукопожатием.

— Навестите меня как-нибудь, — попросил Дэв, уходя. — У меня славный маленький домишко на холме и еще один в Эльдорадо. Двери всегда открыты. Заезжайте в гости и оставайтесь сколько вам заблагорассудится. Очень сожалею, что должен вас покинуть, но я тороплюсь в казино собирать свой оброк — сахар. Мисс Фрона расскажет вам.

— Вы просто удивительный человек, мистер Сэн Винсент, — сказала Фрона, снова возвращаясь к интересовавшей ее теме после краткого рассказа о «сахарном кризисе» Харнея. — Ведь девять лет назад эта страна представляла собой настоящую пустыню. Трудно даже поверить, что вы обошли ее в те времена. Расскажите мне об этом.

Грегори Сэн Винсент пожал плечами.

— Рассказывать, собственно, почти нечего. Это была полная неудача, сопровождавшаяся весьма неприятными подробностями. Я не припомню ничего такого, чем можно было бы гордиться.