Помоги проекту - поделись книгой:
Прафэсор перекинулся с ними несколькими фразами на чеченском. Кивнул в нашу сторону головой. Ему что-то ответили.
— Документы просят.
Опять документы! Это уже было. Сейчас будет «Бэроза, «лымон» баксов, чэрэз полгода дэнги папалам и в Маскву»? А аргумента у меня больше нет.
Старший внимательно разглядывает наши ксивы, потом смотрит на нас. Отдает. Мы трогаемся. Пронесло!
У меня откуда-то возникает чувство, что столь неожиданные гости для них не стали сюрпризом. Все идет по какому-то сценарию? Вообще-то это хорошо, вот только бы знать — по какому? Но спрашивать у Прафэсора пока не буду. Не надо дергаться. Лучше посмотрим, как выглядит теперь независимая Ичкерия. С 96-го не виделись.
Въехали в Ведено. Как тут? Вроде как и прежде. Серые заборы, зеленые железные ворота. На некоторых символика Олимпиады-80. На завалинках — старики в костюмах — ровесниках Олимпиады. Без галстуков. В своих обычных смешных шляпах в мелкую дырочку и с полями. Женщин почти не видно.
А вот и рынок. Народу много. Стоят группами и что-то обсуждают. Преобладают кожаные пиджаки и камуфляж. Те, что в камуфляже, с оружием. При нашем приближении все разом оборачиваются и пристально смотрят. Неприятное чувство. Я-то знаю, чего они смотрят. «Такой товар уплывает!» Что им стоит нас тормознуть? И переговоров не будет. Про Надира им не объяснишь — они люди вольные. И тогда — зиндан, отстреленные пальцы, видеообращение к родственникам… Брр…
Вот это и есть новое впечатление от независимой Ичкерии. Раньше в таких командировках я боялся снайпера, фугаса, растяжки, пьяных российских ментов, наконец. А вот этого не было…
Но почему-то и сейчас ничего не произошло. Неужели и эти, на рынке, знают про нас что-то, чего мы сами не знаем?
А потом я изумился еще больше. За рынком мы увидели гаишника! Представляете, в бандитской Чечне, уже три года живущей отдельно от Москвы, где, казалось бы, не должно быть даже признаков государственности, встретить самого настоящего гаишника. С жезлом. Интересно, как тут можно нарушать правила, если их нет? На что живет этот бедолага?
Я даже развеселился. Если тормознет, такое интервью получится. А может, самим остановиться?
Он не остановил. Он кивнул головой. Почти как честь отдал. Нет, останавливаться самим тоже не стоит. Не надо рисковать по мелочам — у нас такой материал уже есть! Его бы довезти до телецентра в Махачкале.
Так, я и забыл уже о наших целях. Что там говорил Ваха? До Ведено, а там посмотрим. Ну, вот оно — Ведено.
И что дальше? И гаишник ведь — как знал. Не удивился даже. И тут в дело вступил Костик, все это время «поливавший» увиденное с переднего сиденья.
— Аслан, а куда мы едем? — отлип Костя от видоискателя. Как у них, у операторов, все просто. Захотел — спросил. И никаких забот о сдержанности, боязни потерять лицо. Художники.
— В Хасавюрт, — так же невозмутимо ответил Аслан.
Да. Вот так все просто. Теперь детали должен уточнять я.
— А дальше что?
— Переночуете у моего знакомого.
— И?..
— Утром возьмете тачку и поедете в Махачкалу. Мне дальше Хасавюрта с вами нельзя. Деньги на тачку есть?
Все не просто! Все ОЧЕНЬ просто! Аслан, родной, да у нас на десять тачек деньги есть! Лишь бы до Махачкалы добраться. Вслух я всего этого, конечно, не произнес. Но душа пела. Все ясно! Мы делаем круг — объезжаем зону боевых действий. Объезжаем объятия федералов, которым в горячке боя не объяснить, что мы мирные российские журналисты.
А завтра — завтра мы вообще «не при делах» — едем на такси (на такси!) в Махачкалу. Война и мир! Как все перепутано. Но это сейчас не важно. К черту войну. Завтра мы будем в нормальном городе, в нормальной гостинице, вино, шашлык, Валэра, девочки… Монтаж, звонок в Москву, перегон. Стоп-стоп-стоп. Пока что мы в Ведено…
А теперь вы, наверное, подумали, что дальше все пошло не так. По закону жанра мои планы должны были бы рухнуть. И произойти что-то ужасное. Но это — если бы я сочинял. А я пишу правду. Поэтому все случилось именно так, как я предполагал. По крайней мере, в этот день. Мы благополучно доехали до Хасавюрта.
Не стану утомлять вас описаниями этого города. Уже описывал. Больше прибавить нечего. Скажу лишь, что вчерашний вечер и ночь мы провели в доме самого настоящего чеченца-акинца, возможно, торговца живым товаром. Впрочем, улик мы не нашли.
Хозяин был вполне радушен, угощал шашлыком. Алкоголя не было. Зато я пристал к нему с расспросами о чеченских тейпах. Очень интересный получился разговор. В этнографическом смысле.
А еще мы говорили о нравах. Он клял московские, которые проникают в среду местной молодежи и разлагают ее. Я возражал ему с высоты своих либеральных взглядов. И получился у нас спор такой яростный, что мы затронули тему (не поверите!) добрачных половых отношений. Он, конечно, был не просто против, а чуть за кинжал не хватался. Я на кинжал не смотрел, гнул свое. Мне казалось, что аргументы здесь безупречны.
— Вот вы говорите, что до свадьбы нельзя, что это в Москве все проститутки. А при этом жениться можно, только когда денег много. А если у молодого человека денег еще не много, но уже очень хочется? Как быть? — Железный аргумент.
— Хочется — перехочется, — последовал не менее железный ответ.
Спорить дальше было невозможно, и я, разгоряченный, вышел во двор, в смысле, в сортир. И вдруг увидел прелестное юное создание. Создание сначала посмотрело на меня с нескрываемым интересом, потом спохватилось, для порядка вскрикнуло и скрылось за дверью. Да, теперь я понял его. Тяжело старику иметь такую дочь, когда целый Хасавюрт битком набит джигитами, которым ох как хочется, а денег на женитьбу нет. Будь у них нравы попроще, может, не нужно было бы торговать людьми?
Вернувшись, решил сменить тему. Поговорить о чем-нибудь более спокойном. Меня многое интересовало. Например, тонкости шариатского суда. И я был вознагражден сполна. Мы услышали историю, которую сейчас приведу почти дословно. Только без акцента. Итак:
«Шариатский суд — страшная и священная вещь. Это последний способ выяснить истину. Представьте — две стороны имеют имущественный спор. И одна вызывает на суд шариата другую. По закону ответчик должен либо отказаться, и тогда он проиграл, либо поклясться на Коране в своей правоте. И тогда он выиграл. Казалось бы, все просто. Выйди и поклянись, что тебе стоит? И ты выиграл. Но в том-то и дело, что ни один мусульманин, даже самый лживый, не посмеет клятвопреступничать на Коране. Это самое страшное, что у нас может быть. И люди действительно не смеют этого делать.
У нас когда-то, до революции, был такой случай. Мои предки спорили об участке земли с людьми из другого тейпа. И те вызвали моих на шариатский суд. Но в том-то и беда была, что мои знали — у них по правде нет прав на эту землю. Но она очень им нужна была. Что делать? Поклясться не могут, землю уступить не хотят. Думали мои предки всю ночь и придумали. Суд должен был состояться на спорной земле. Наутро выходят на суд, кладут руки на Коран и говорят: «Клянемся, что земля, на которой мы стоим, принадлежит нам по праву». И выиграли. А потом пришли домой довольные и вытряхнули из своих ботинок землю с другого участка, которым действительно владели по праву».
Вот такая история. А я сразу вспомнил другие. Например, как пьют водку, разливая ее из чайника. «Чтоб Аллах думал, что мы чай пьем». Или другая отмазка — «мы пьем под крышей, а Аллах на небе, не видит». Так вот. Люди склонны относится к Аллаху как к начальнику — обмануть можно.
Впрочем, да простят меня братья-мусульмане. Аллах тут ни при чем. Все дело в людях. У нас, православных, тоже всякое бывает.
Наутро, плотно позавтракав (хинкали), тепло прощаемся с хозяином. Где там мое вчерашнее видение? Не показывается. Ну и ладно. Нас ждут все удовольствия большого столичного города Махачкала.
Такси уже у ворот. Под такси подразумевается старенький «Москвич», кажется, 412-й. За рулем — еще более старенький родственник нашего чеченца. В сером костюме без галстука и в шляпе. Немного расстраиваюсь. Не того ожидал. Вчера мечтал о желтой «Волге» с шашечками, со счетчиком, как положено. Очень хотелось уже с утра прикоснуться к такой забытой «другой» жизни. Куда там. Откуда здесь такое…
Ничего. Главное — ехать. Пусть 40 км в час. Но ехать, ехать на восток, подальше от этих проклятых мест.
Садимся, здороваемся. Старичок смотрит на нас со смешанными чувствами. Восхищения, любопытства, подозрения. Опять ощущаем себя интуристами.
Выехали из города. Наконец-то нормальное шоссе. Старичок наш не промах — выжимает из своего корыта километров семьдесят. Настроение повышается. Хочется болтать о всякой ерунде. Сдерживаю себя — я же в его глазах БОЛЬШОЙ человек, с Москвы…
Машин почти нет — трасса пустая. Хорошо это или плохо? Наверное, плохо. Мы же ничего не знаем — что происходило вокруг Ботлиха в последние два дня? Это ведь совсем рядом. Надо допросить старца.
— Уважаемый, какие новости про Ботлих?
Пожимает плечами:
— Ныкакых.
— Что, прямо совсем никаких?
— Да аткуда я знаю? Надаэла. Пачэму нэлзя спакойна жит? Кагда савэтскый власт был — всо харашо был. Калхоз-малхоз, уражай-шмуражай, пилан выпалныл — маладэц. Атэпер баэвикы, сушки-пушки, зачысткы — нэ жизн, паганство адно. Луды прападаут, кушат нэчэго, пэнсыя нэт…
Я очень энергично закивал головой. Если сразу не согласиться со всем сказанным — политологический анализ будет продолжаться всю дорогу. А новостей так и не узнаем.
Но новости не заставили себя долго ждать. Они предстали весомо, грубо, зримо. Сначала над головой прошла пара «крокодилов», затем на встречке показалась колонна танков. Точнее, они просто шли навстречу. По самой середине шоссе. А за ними — крытые грузовики, БТРы, несколько БМП. А мы стояли, плотно прижавшись к обочине. Не из вежливости — ради жизни.
Да, видно, прижимают моих недавних товарищей там, в горах. Вот почему дорога пустая, вот почему наш старик по советской власти соскучился.
Костик стал деловито вылезать из машины.
— Ты куда?
— Снимать. Это же наши.
— С ума сошел? Из машины снимай. Они ж не станут смотреть, что у тебя на плече — камера или гранатомет.
Колонна прошла — мы тронулись. Дальше ехали без происшествий. Если не считать еще нескольких встречных колонн. И, соответственно, стояния на обочине. А потому путь наш оказался более долгим, чем ожидали.
День клонился к вечеру, но мы неуклонно продвигались к цели. К нашей МИРНОЙ цели. Неужели это все-таки случится? Совсем скоро мы будем в гостинице, а там…
Все правильно — вы угадали. Облом произошел именно тогда, когда до райского гостиничного блаженства оставалось совсем немного. У знаменитого «руля» — памятника погибшим в авариях водителям, проезжая мимо которого полагается гудеть, — на самом въезде в Махачкалу нас ждали. Это был не блокпост, это был простой гаишный «стакан», оставшийся еще с советских времен. А под ним стоял БТР. На антенне — триколор. И пустяковые металлические заграждения поперек дороги. Заграждения — не аргумент, аргумент — БТР и автоматы в руках у омоновцев. Нас тормознули.
Это были родные российские менты (не бородатые), о встрече с которыми я так мечтал по дороге «туда», в Гиляны. А теперь засосало под ложечкой. На фиг вы мне здесь-то нужны, братья? Вот здесь я уже совсем не хочу с вами общаться. Здесь вы мне не нужны. Ведь обязательно придумаете сейчас какую-нибудь гадость. Начнете разбираться, кто мы такие да где шлялись…
Выхожу — надо действовать на опережение.
— Здрасссьте, — стараюсь держаться непринужденно, браво, весело — обычно это помогает.
— Старший лейтенант бурлумбымбымского-омонполувайко, — отдает честь, — ваши документы.
Протягиваю документы.
— Та-а-ак, программа «ВЗОР» с Москвы… По-о-онял. Кто в машине?
— Товарищи мои и водитель, конечно.
Заглядывает в машину.
— Выходим, товарищи, по одному. Документы.
Все протягивают документы.
— Тааак, товарищи с Москвы. Поооонял. А товарищ Хархароев с Хасавюрта… Бомбим?
Товарищ Хархароев неопределенно пожимает плечами, в глазах — кротость.
— Что в багажнике?
Надо брать инициативу — старик совсем поплыл.
— Да в багажнике — аппаратура. Работаем мы здесь, — всегда надо подчеркивать фактор работы. Это аргумент.
— Открывайте.
Открываем. Долго разглядывает наши кофры.
— Что там? Откройте. Та-а-ак, по-о-онял. Откуда следуете?
Вот теперь внимание. Откуда следуем? С горы Элилен. Откуда ботлихский «аэродром» замочили. Только этого говорить нельзя — сразу повяжут. А что сказать? Почему я не продумал этого раньше?
— Да пытались на войну попасть, но не пустили, вот, приходится возвращаться, — иногда полезно прикинуться кретином.
— По-о-онял… А аккредитация ваша где?
Этого момента я ждал. Теперь надо давить. Давить, не раздумывая, не давая ему «поднять головы». Чем больше напор и больше слов, тем лучше. Еще лучше, если полная бессмыслица и ахинея.
— Ты че, командир, не знаешь, что ли, как здесь с этим? Полный бардак! Какая аккредитация! Никто ни за что не отвечает. Да я эту бумажку год буду получать! А мне работать надо! Вот у тебя своя работа, а у меня своя! Оно мне надо? У меня в пятницу эфир, понимаешь!!! А я торчу тут, как дурак, уже который день и ничего сделать не могу! Что мне, тебя снимать — давай сниму? А еще лучше — вертай документы и мы поехали. Заколебало все!
Всю эту галиматью я произнес вдохновенно, с энергичной жестикуляцией. Мне показалось, что это победа. В конце монолога даже попытался выдернуть из его рук наши ксивы.
— По-о-онял, — он мягко отстранил мою руку, — а матерьяльчик разрешите посмотреть.
Я опешил. В груди захолонуло. Только этого не хватало! Какой проницательный мент.
— Так, теперь я не по-о-онял, — теперь все средства хороши, можно даже передразнивать, — ты на чем смотреть собрался? На VHS? Не угадал, командир. Ты ни на чем наш матерьяльчик посмотреть не сможешь. Или у вас в ментовке теперь магнитофоны ВЕТАСАМ водятся? Может, они прямо тут, вот в этом засратом гаишном «стакане» стоят? Тогда давай тут и посмотрим.
Он совсем даже и не обиделся:
— По-о-онял. Прям тут и посмотрим. На вашей камере, через глазок…
Говорил же Наполеон, что никогда нельзя недооценивать противника! И я, сноб московский, получил свое. С чего я взял, что провинциального мента можно развести на такой лаже? И что теперь — говорить, что аккумуляторы сели, камера не работает? Проверит, грамотный. Надо с другой стороны заходить. Вытаскивать козырного туза:
— Слышь, командир, а ты тут чем занимаешься? Ты ФСБ? А ты закон о СМИ знаешь? С чего ты решил, что я тут должен перед тобой распинаться? А по закону мне и ФСБ не указ! У нас документы в порядке? В порядке. Ты чего хочешь? Скандала? Может, еще побьешь меня? Давай. Мне как раз славы не хватает. Только я потом буду интервью давать, а ты — баланду хлебать.
— По-о-онял. Только у вас не все документы в порядке. Может, вас бандиты наняли. Аккредитации нет — имею право задержать. А потом будем до-о-олго разбираться. Так что, или пройдемте, или предъявляй аккредитацию.
Ну, вот и все. Вы думаете все — это в смысле все плохо? Ошибаетесь. Все просто отлично. Это — победа. Условия названы, санкции при невыполнении обозначены. Я отлично говорю на этом языке. Мы все-таки попадем сегодня в нашу гостиницу.
— Ладно, командир, вот тебе наша аккредитация, — ловким жестом достаю из кармана портрет президента Франклина и незаметно сую ему в руку.
— По-о-онял. Молодец, половину аккредитации уже предъявил.
Все-таки дорогое дело телевидение. Пришлось вынимать вторую купюру.
Подъехали к гостинице. Вваливаемся в холл. Легкий переполох.
— Ой, мальчики! Где ж вы пропадали? Мы уж думали в милицию заявлять! — восточная женщина за стойкой встретила нас как родных.
Опять прокол. Не хватало только, чтобы нас милиция разыскивала. Объясняйся потом, где мы шлялись трое суток… Всего трое суток! Опять показалось, что прошла целая жизнь.
А Валэра?! Вернулся ли он?
— Извините, мадам, мы и сами не знали, сколько прогостим у наших друзей. У нас все в порядке. Мы и дальше будем э-э-э, знаете ли, путешествовать. А номера оставим за собой. Оплатим, конечно. А вы не знаете, Валера, на вишневых «Жигулях», он нас отвозил… как его э-э-э, найти?
Поделиться книгой: