Глаза ночи

— Лично нет. До меня доходили слухи о том, что он женился. Миссис Фарадей…

— Бренвен.

— Бренвен, я считаю своим долгом проинформировать вас, что вещь, которую вы держите в руке, уже мертва… — Он наклонился и взял у нее бокал с шампанским. Она совсем забыла о том, что держит его. Уилл заглянул в бокал с траурным выражением на лице.

— Видите, умерло. Не дышит. Никаких пузырьков.

Он выглядел таким искренне серьезным и озадаченным, что Бренвен просто упала бы со смеху, если бы не считала это неприличным в подобном обществе.

— Я думала, — едва сдерживаясь, сказала она, — что все здесь или дипломаты, или политики. Но вы, Уилл Трейси, должно быть, клоун! Вы что, всегда так всех смешите?

— Нет. Только около девяноста пяти процентов времени. Я просто пытаюсь скрыть ту серьезную и немного скучную личность, которой на самом деле являюсь.

— Я просто не могу поверить в то, что вы когда-нибудь можете быть скучным. Но если вы — не клоун, то что же вы делаете здесь, в Вашингтоне?

— Я думаю. — Его улыбка была одновременно шаловливой и милой.

— Вы… думаете.

— Да. Я работаю для фонда «Парнас», это такой мозговой центр. Я нечасто хожу на подобные вечеринки. Сегодня пришел только для того, чтобы составить компанию своему другу — он работает в Госдепартаменте — потому что он попросил меня, и мне больше нечем было заняться. — Голос Уилла стал мягче, и он на шаг приблизился к Бренвен. — Я ужасно рад, что сделал это. Бренвен, не мог ли бы я заинтересовать вас еще одним бокалом этого пузырящегося напитка, а также спокойным уголком, где мы могли бы посидеть и немного поговорить?

— Я… я… — запнулась Бренвен. — Я вообще-то должна была смешаться с толпой. И кроме того, я не думаю, что здесь можно найти спокойный уголок.

— Пожалуйста. Уверяю вас, у меня самый лучший нюх на спокойные уголки.

— Но…

— И я расскажу вам те же самые сплетни, которые вы услыхали бы, если бы смешались с толпой — ведь это единственная причина, по которой люди вообще смешиваются с толпой. Так что вы скажете?

— В таком случае, — сказала Бренвен, сделав глубокий вдох, — я скажу «да». Я бы с радостью удалилась на несколько минут от этого шума.

Уилл взял ее за руку и целенаправленно увлекал за собой, пока не нашел то место, которое искал — оранжерею, пристроенную к дальнему концу столовой. Он вошел в дверь, а затем отступил назад, давая возможность Бренвен идти перед ним, остроумно заметив:

— Я бы пошутил насчет того, что бразильцы, приехав в Вашингтон, захватили с собой кусочек своих джунглей, если бы не знал, что эта оранжерея уже была здесь, когда я был еще ребенком, а в то время здесь еще не было посольства — это был просто чей-то дом.

Бренвен восхищенно огляделась вокруг.

— Невероятно. О, посмотрите! Ведь эти крохотные цветы — орхидеи? И здесь так замечательно пахнет, прямо как в настоящем лесу!

Уилл задержался в проходе, чтобы полюбоваться движениями этой женщины. Она была такой же грациозной и изящной, как те побеги папоротника, которые касались ее платья, когда она проходила мимо них. И эта изогнутая белая шея… Он почувствовал дрожь внутри. «Я спятил, — подумал он. — Эта женщина замужем за Джейсоном Фарадеем! Она не может быть такой простой и наивной, какой кажется!»

— Здесь действительно тихо и спокойно, — сказала Бренвен. — Присядем?

— Это место просто отличное, — ответил Уилл.

Она выбрала пару металлических кресел, стоявших перед аркой, которую образовывали раскидистые ветви фигового дерева и мирта. Ее платье было того же ярко-синего цвета, что и вечернее небо, видневшееся сквозь стеклянную крышу оранжереи, а крохотные стразы на бретельках платья сверкали, как звезды на небе. У него перехватило дыхание, и он внезапно почувствовал себя застенчивым школьником.

— Я забыл о шампанском. Оставайтесь здесь, не двигайтесь, я сейчас вернусь!

Уилл убежал, его голова кружилась при мысли о возможных последствиях того, что он сейчас делал. Он и Бренвен сидели одни в оранжерее. Конечно, может быть, туда забредет еще кто-нибудь, но что, если нет? Что, если единственным, кто забредет туда, будет Джейсон Фарадей, который обнаружит, что Уилл Трейси сидит в уединенном уголке с его очень молодой и очень красивой женой? «И все же, — подумал Уилл, — дело не в том, что она очень красива…»

С высоты своего роста Уилл окинул взглядом комнату, переводя глаза с одной головы на другую: они покачивались, как пробки от бутылок на поверхности неспокойного моря. А вот и официант с подносом шампанского. Его глаза впитывали в себя окружающее, а мозг в это время делал свое дело. Его одежда и речь могли казаться небрежными, но голова всегда работала четко и ясно: с точностью и быстротой компьютера он представил все известное ему о Джейсоне Фарадее.

Фарадей приехал в Вашингтон в пятидесятые годы в качестве чьего-то «способного мальчика» — Уилл не знал чьего, он тогда еще учился в колледже. Джейсон всегда числился у кого-то в штате, никогда не выступал в роли самостоятельного политика и имел необыкновенную репутацию — ум, как стальной капкан, несгибаемая сила воли и все такое прочее. Он не был связан с теперешней администрацией и, конечно же, не входил в команду Кеннеди. Считалось, что Джейсон Фарадей занимается на высоком — очень высоком — уровне какими-то тайными операциями. ФБР, ЦРУ, Совет по национальной безопасности — на выбор. Кем бы он ни был, он совершенно определенно не являлся человеком круга Уилла Трейси. «Так какого же черта, — подумал он, — я делаю в оранжерее вместе с его женой?»

Уилл протиснулся достаточно близко к официанту, чтобы ухватить два полных бокала. Улыбаясь и бормоча: «Извините, тороплюсь, увидимся позже», — коллегам и знакомым, которые попадались ему на пути, он вернулся в оранжерею, обойдя почти все помещение, с облегчением заметил среди зелени еще две парочки. Бренвен сидела там же, где он ее оставил. Она, казалось, излучала спокойствие, которое окружало ее, разливаясь, подобно озеру, под зеленой аркой из ветвей. Его остроумие и постоянная манера шутить, за которыми он на самом деле скрывал свою чувствительность, настолько острую, что она часто приводила его в замешательство, оставили его.

Молодая женщина еще не увидела его. Он остановился в глубине тропических зарослей, чтобы наполнить свои легкие влажным, пряным запахом зелени и земли, а свои глаза ею. Дело было не в том, что она прекрасна — это слово не подходило, и его мозг тут же выдал другое, которое понравилось ему больше: милая. И опять не точно. Она была не такой, как другие. Неуловимое, необъяснимое словами отличие. Уилл ощутил неодолимую потребность узнать ее как можно ближе — ничего подобного ему не доводилось испытывать за все двадцать семь лет своей жизни.

— Надеюсь, я не задержался надолго, — сказал он, сев рядом с ней. Он не пролил ни капли, пока нес бокалы в оранжерею, но сейчас его рука дрожала.

— Вовсе нет. — Рука Бренвен, напротив, была твердой и уверенной, и так же твердо и уверенно ее глаза смотрели прямо ему в лицо. — Я наслаждалась просто… просто тем, что нахожусь здесь.

Острота желания связала Уиллу язык. Он мог только жадно рассматривать ее лицо и с удивлением заметил, что она тоже рассматривает его, честно и открыто. Она не пыталась завязать ни к чему не обязывающий разговор, не отворачивалась от него.

Наконец он сказал, приподняв бокал:

— За дружбу? — Голос возвысился в вопросительной интонации, а уголки губ приподнялись в ожидающей улыбке.

— За дружбу, — сказала Бренвен, не улыбаясь. Ее слова прозвучали как обет, серьезно, как будто бы она уже знала, что ожидает в будущем их обоих.

Дыхание Джейсона замедлилось и стало равномерным; что-то промычав во сне, он повернулся на бок спиной к ней — это был верный признак того, что он наконец уснул. Бренвен осторожно выскользнула из кровати и бесшумно спустилась вниз, прихватив по пути халат и шлепанцы. Она молила бога, чтобы сон Джейсона был крепким: ему не нравилось, когда он просыпался и не находил ее рядом с собой. Джейсон спал очень чутко, даже когда казался обессиленным после занятий любовью, даже когда много выпивал. Обычно его мучили какие-то ужасные сны, и иногда он, не пробуждаясь, тянулся к Бренвен и прижимал ее к себе, как если бы она была его талисманом, уберегающим от ночных кошмаров. Эти короткие мгновения его беспомощности, ранимости одновременно трогали и пугали ее.

Не сегодня, молила она, по крайней мере, не в течение следующего часа. Ей нужно было побыть наедине с собой, подумать, привести мысли в порядок. Она прошла на кухню и, открыв холодильник, налила себе стакан апельсинового сока. Сделала глоток, а остальное отставила в сторону: если Джейсон проснется и начнет искать ее, она сможет сказать, что ей захотелось пить. Не думая ни о чем, Бренвен направилась в «комнату для завтрака», маленькую комнатку, находившуюся между столовой и кухней и когда-то выполнявшую роль буфетной. Джейсон не любил эту комнатушку, в которой с одной стороны у окна стоял грубо сколоченный стол и деревянные скамьи с высокими спинками, а противоположную стену занимали встроенные шкафы со стеклянными дверцами и выдвижными ящиками. Он считал ее тесной и загроможденной, а Бренвен она казалась очень уютной. Так как они никогда не завтракали здесь, Бренвен держала на столе пишущую машинку, тетради с лекциями и папки с материалами для курсовых работ. Ее книги постепенно заполняли полки шкафов, а в одном из выдвижных ящиков лежали ручки, карандаши, скрепки и разные другие канцелярские принадлежности. Не сознавая этого, Бренвен превратила «комнату для завтрака» в свое собственное пространство в доме, который она до сих пор даже про себя называла «домом Джейсона». У нее не было никакого интереса к «декорированию», как это назвали жены других преподавателей. В доме Джейсона всего было более чем достаточно, и ей никогда не приходило в голову заменить отличные вещи другими только потому, что она предпочла бы другой цвет, рисунок или материал. И все же, когда она была в доме одна, ее тянуло в «комнату для завтрака», здесь был ее мирок.

Бренвен поставила стакан с апельсиновым соком на стол и включила настольную лампу. Она втиснулась в угол скамьи с высокой спинкой, поджав под себя ноги и подтянув колени к груди. Впервые за прошедшие месяцы ей захотелось, чтобы рядом оказалась мать, с которой можно было бы поговорить. Не потому, что мама могла бы действительно оказать ей какую-нибудь реальную помощь — просто она бы кивала, улыбаясь, и слушала, и только. Бренвен прижала щеку к колену и улыбнулась. Семья была очень далеко отсюда, но они любили ее, и это само по себе было большой поддержкой.

Ее улыбка растаяла. «Мне нужна помощь, — подумала Бренвен. — Я попала в такой переплет, что не знаю, смогу ли я сама когда-нибудь выпутаться из него!» Она закрыла глаза и сконцентрировалась, прижала колени еще крепче к груди и стала погружаться внутрь себя, туда, где все было тихо и спокойно.

В тишине она услышала свой внутренний Голос, который замолчал так давно: «Помощь, в которой ты так нуждаешься, находится здесь, внутри тебя самой. Все, что тебе нужно сделать, это сидеть тихо и слушать внимательно».

— Нет! — прошептала Бренвен и открыла глаза. Она думала, что забыла о своем Голосе навсегда, так же как и о тех рунических камнях, которые ей подарил Гарри, и многих других вещах, которые ее мама называла «слегка устаревшими». «Не обращай внимания на бабушку, — часто говорила ей мама. — Она слегка устарела». А потом мама часто добавляла: «Ты ведь не хочешь, Бренвен, стать похожей на свою бабушку, которая только и думает, что о разных суевериях и прочей ерунде. На дворе двадцатый век!»

«Но я похожа на бабушку, — подумала Бренвен. — Или, по крайней мере, я больше похожа на нее, чем на свою собственную маму. Бабушка всегда говорила, что я напоминаю ей ее сестру, тетю, которую я никогда не видела… А если мой Голос все еще со мной и говорит так ясно после всего, что я сделала, чтобы распроститься с ним навсегда, то, может быть, я должна как минимум выслушать его. В любом случае маловероятно, что кто-нибудь другой, кроме меня самой, поможет мне».

Она снова закрыла глаза и еще раз погрузилась в глубь себя. Внутренним взором она сначала увидела мягкую, теплую черноту, не черноту Бездны или Хаоса, которая проглатывает и разрушает все, а ту черноту, из которой была брошена искра, разгоревшаяся потом ясным пламенем Создания. Затем на черном фоне возник, вырос и задвигался сияющий синий цвет, темный и в то же время яркий. Затем появились другие цвета: нежно-розовый, винно-красный и светло-сиреневый, и лучи чистого белого света, которые пронзали цветовые пятна, а потом исчезали. Однажды ярко-желтый цвет расцвел перед ней, как серединка огромной, сияющей лилии. После этого снова вернулся синий, что, сжимаясь, становился все меньше и меньше и наконец ускользнул за черный бархатный занавес, как будто бы закончилась пьеса.

Цвета возникали сами, без слов. Случайные мысли приходили ей на ум, чтобы тут же исчезнуть без всякого следа. Кроме движущихся и заполняющих ее сознание цветов, не было ничего, и тем не менее, когда Бренвен снова открыла глаза, то почувствовала себя совершенно другим человеком. Стойким, уверенным в собственной безопасности. Она не знала, что с ней только что происходило, не знала, что у этого процесса есть название — медитация. Она знала только, что это сработало, и впервые за многие месяцы ощутила уверенность в том, что сможет найти выход и непременно найдет его.

— Спасибо, Голос, за то, что ты вернулся, — мягко сказала она. — Я обещаю, что больше не буду пытаться забыть о тебе.

Бренвен глубоко вздохнула, выпрямилась и допила свой сок. Затем она погасила свет, бесшумно поднялась наверх и легла в постель. Джейсон что-то промычал и повернулся, но продолжал спать. Она легла с ним и позволила своим мыслям поблуждать без всякой цели.

Этот брак является сейчас ее работой, подумала она. Она работала на Джейсона точно так же, как когда-то работала на Джона и Люси. Но она не чувствовала, что принадлежит Редмунду так, как принадлежала Лланфарену. «Я должна сама съездить в Вашингтон, — сонно подумала она. — У меня появятся мои собственные друзья. Уилл Трейси будет моим другом…» Зарывшись лицом в подушку, Бренвен натянула на голову мягкое одеяло и уснула с улыбкой на губах и лицом Уилла перед глазами.

— Это место называется Рейвен-Хилл, — сказал Гарри, — и не жди, что это будет нечто вроде ваших английских, иначе ты будешь разочарована.

— М-м, — сказала Бренвен. Она смотрела в окно машины и думала о том, что вирджинская деревня так же прекрасна, как любая деревня, и так же зелена. Колонисты, которые обосновались здесь в начале восемнадцатого века, должны были чувствовать себя как дома.

— Дом сам по себе невелик, — продолжал Гарри, — но думаю, что его вполне можно сравнить со Стрэтфорд-Холлом или любой другой усадьбой на реке Джеймс. Джейсон возил тебя в эти места, Бренвен?

Она переключила свое внимание на Гарри.

— Он возил меня в Маунт-Вернон, когда мы делали что-то вроде лихорадочного тура по Вашингтону вскоре после моего приезда. Откровенно говоря, все у меня в голове перемешалось тогда, я почувствовала себя просто ошеломленной — все новое, и так много! Мне кажется сейчас, что Маунт-Вернон — довольно небольшой дом, но Джордж Вашингтон не хотел, чтобы его дом был грандиозным и похожим на дворец. Это было одним из проявлений его нежелания быть королем, не так ли?

— Именно так — и на самом деле Маунт-Вернон был его фамильной усадьбой, построенной задолго до того, как он стал президентом. Ну что ж, если ты не была ни в каком другом из старых домов, значит, тебе не с чем сравнивать Рейвен-Хилл.

— Я… э-э… была недавно в Монтичелло. Не с Джейсоном. С другом.

— О? — Услышав эту информацию, Гарри поднял уже не одну, а сразу обе брови.

— Да. Мне было очень интересно. Мой друг — большой поклонник вашего Томаса Джефферсона, и поэтому я многое узнала о нем. На меня огромное впечатление произвели те маленькие усовершенствования и изобретения, которые видишь повсюду в доме Джефферсона. Монтичелло показался мне очень удобным домом — домом для жизни. Как интересно было бы познакомиться с его хозяином. Я была изумлена, когда узнала, что он подарил стране свою личную библиотеку — таким образом было положено начало Библиотеке Конгресса после того, как первая Библиотека сгорела в 1812 году. Ты можешь представить человека широко образованного — ведь его, казалось, интересовало все — передающим в дар все свои книги? Это невероятно! А потом мы поехали в Шарлоттсвилль, чтобы посмотреть, как он спроектировал Вирджинский университет, и мне он очень понравился. Гораздо красивее Редмунда. И потом, от университета веет чем-то настоящим, в то время как Редмунд иногда кажется фальшивкой. Ты не находишь? Но даже Шарлоттсвилль не может сравниться по красоте с Вашингтоном в это время года, когда цветут вишни.

— Моя дорогая, — сказал заинтригованный Гарри, — да ты болтаешь без умолку! Я уверен, что за все время, что я тебя знаю, ни разу не слышал, чтобы ты за раз сказала так много. Ты обычно так спокойна и молчалива. — Он окинул ее взглядом. — Извини, я должен был сказать «женщина». Возможно ли, что ты увлечена нашей страной? Или ты просто увлечена своим новым другом?

— Я… э-э… да. — Бренвен почувствовала, что ее щеки покраснели, и замолчала в надежде, что Гарри оставит эту тему в стороне. Ее мысли неизбежно вернулись к Уиллу. Уиллу, который познакомил ее со Смитсоновским институтом и научил ориентироваться в просторных мраморных холлах Библиотеки Конгресса. Уиллу, с которым они вместе гуляли под вишневыми деревьями, а бело-розовые лепестки сыпались на них мягким дождем. Уилл… Она впервые почувствовала себя наедине с ним в тот день, когда они на его машине поехали в Шарлоттсвилль, а в Монтичелло, посмотрев на портрет Томаса Джефферсона, подумала, что Уилл похож на него, и сказала ему об этом. Уилл рассмеялся, в его глазах заплясали искорки, но ему было приятно. Уилл, который открывал для нее новый мир…

Гарри, конечно же, заметил румянец на щеках у Бренвен и то, что она мгновенно как бы оказалась на расстоянии многих миль от него. Как интересно! Он должен обязательно разузнать побольше об этом, но в данный момент они уже приближались к дому его предков.

— Обрати внимание, Бренвен, может быть, тебе понадобится когда-нибудь самостоятельно найти его. — Он скосил на нее взгляд и увидел, что она снова вернулась к нему оттуда, где только что находилась. — Мы проехали точно семь с половиной миль по шоссе от Редмунда, а сейчас слева видишь огромный дуб и за ним дорогу без всякого указателя?

Она кивнула, а Гарри повернул свой «мерседес» на дорогу, о которой только что говорил.

— Хорошо, — сказал он. — Ну, это не совсем настоящая дорога, это просто подъездная аллея к дому.

— Это очень длинная аллея, — заметила Бренвен. По обеим сторонам дороги простирались пышные поля, покрытые сочной зеленой травой, на которых то здесь, то там были видные огромные раскидистые дубы. Ни изгородей, ни животных.

— Ты держишь коров, Гарри? Или лошадей?

— Нет, хотя эта местность и называется «страной лошадей». Я не могу возиться с животными, и я не хочу здесь никаких арендаторов. Кроме Бичеров, конечно. Миссис Бичер — моя экономка и кухарка. Ты познакомишься с ней. Бичер, ее муж, обрабатывает землю. Дом станет виден в тот момент, когда мы доберемся до вершины этого подъема… Ну вот, моя дорогая: Рейвен-Хилл.

Бренвен потеряла дар речи. Она ожидала чего-то совершенно непохожего на этот приземистый двухэтажный колониальный дом. Он был построен из кирпича, когда-то побеленного, но со временем побелка приобрела розоватый оттенок. Крыльцо, поддерживаемое белыми колоннами, тянулось вдоль всей передней части дома, а потом сворачивало за угол, вытягиваясь до самой подъездной дороги, образуя таким образом глубокую арку, увитую по всей глубине узловатыми ветвями старой глицинии. Со шпалер свисали пышные гроздья белых и пурпурных цветов. Гарри въехал на машине прямо под арку.

— Гарри, я даже не знаю, что сказать. Это так… это так красиво!

Он хмыкнул. Он мог если не совсем, то почти полностью читать ее мысли.

— Я слышу, ты удивлена. Ты ожидала, наверное, что с фамилией вроде Рейвенскрофт моя семья должна была построить что-то во вкусе другого знаменитого виргинца, Эдгара Аллана По? Дом Ашеров, например?

— Ну, — сказала Бренвен, улыбаясь, — во всяком случае, небольшое темное озеро, или даже два, и вороны неплохо бы смотрелись в местечке под названием Рейвен-Хилл.[5]

— Увы, в Рейвен-Хилл нет воронов. Кроме меня. — Гарри наклонился к Бренвен и посмотрел ей прямо в глаза. — Иногда. Когда я чувствую склонность к этому.

Бренвен не отводила взгляда от глаз Гарри. Он играл, шутил с ней, и она чувствовала это, и все же в глубине под шутливостью скрывалось нечто серьезное. Он хотел, чтобы она посмотрела ему в глаза, и она посмотрела — и увидела черную крохотную фигурку в центре его серых радужных оболочек, там, где должен был быть зрачок. Это был профиль: нос в виде клюва и взъерошенные перья с красноватым отливом на шее. «Оборотень!» — подумала Бренвен, услыхав приглушенное шуршание перьев и свист крыльев. Но вслух сказала, смеясь:

— Никогда больше![6] — И чары исчезли.

Гарри не рассмеялся; на какое-то мгновение на него нахлынуло острое чувство зависти. Как легко она Видела и как легко отстранялась от увиденного! Он выдавил из себя усмешку:

— Пойдем, нас ждет завтрак.

— Давай зайдем с парадного входа, чтобы я могла посмотреть на дом, — предложила Бренвен, присоединяясь к Гарри, который уже вышел из автомобиля.

Он кивнул, и они пошли вместе по вьющейся тропинке, вымощенной кирпичом, по обеим сторонам которой росли высокие кусты азалии, усыпанные готовыми раскрыться бутонами. Дом, стоящий на вершине холма, был окружен ухоженными лужайками, которые, спускаясь по склонам, незаметно переходили в такие же ухоженные поля.

— Здесь так красиво, здесь ощущается умиротворение. Вашей семье повезло иметь такой дом.

— Да, он очень милый. Иногда, — размышлял Гарри, обняв Бренвен за плечи, — я удивляюсь, как получилось, что я родился в Рейвен-Хилле. Силы тьмы никогда не касались этого места, и я намерен не допустить этого и впредь.

«Какой странный человек», — подумала Бренвен, но ничего не сказала, спросив лишь, есть ли у нее время, чтобы посмотреть дом перед ланчем, и Гарри отпустил ее побродить в одиночестве, пока сам будет совещаться на кухне с миссис Бичер.

Комнаты в Рейвен-Хилле были просторными, но их было немного. Она не поднималась наверх, но если планировка второго этажа совпадала с планировкой первого, то всего в доме должно было быть десять комнат. Слева от центрального холла находились официальная гостиная, которая Бренвен показалась больше похожей на музыкальную комнату из-за стоявшего там концертного рояля, и официальная столовая. Справа от холла были библиотека, дверь, которая, как выяснилось после проверки, вела в небольшую туалетную комнату, и маленькая семейная столовая. Третья комната между библиотекой и семейной столовой, которая, несомненно, уступила часть своей площади туалетной комнате, была обставлена как кабинет. Мебель во всех комнатах, хотя она вполне могла быть старинной, содержалась в отличном состоянии, и было видно, что ею пользуются.

Когда она присоединилась к Гарри, который помахал ей рукой из распахнутых двойных дверей в конце холла, Бренвен увидела, что сзади к дому была сделана одноэтажная пристройка. Она вспомнила, что в этих старых южных домах кухни поначалу строились отдельно из-за жары. Кухонное крыло не совсем подходило к основному зданию, и это только прибавило дому очарования в глазах Бренвен, доказывая, что Рейвен-Хилл был домом, а не музеем.

— Я подумала, что мы лучше поедим здесь, на террасе, — сказал Гарри, подводя ее к столу со стеклянной столешницей, на котором уже было сервировано первое блюдо — фруктовый суп — и стоял высокий кувшин с охлажденным чаем. Она любила охлажденный чай, а здесь, в Вирджинии, люди пили его постоянно, даже зимой. Гарри усадил ее, затем сел сам и спросил:

— Ну как, ты посмотрела дом? Нравится?

— Я не поднималась наверх, но он мне и в самом деле понравился. Я рада, что ты привез меня сюда. Я по-другому увидела тебя после того, как посмотрела, где ты живешь.

— Правда? И как же?

— О, я не знаю. Я почему-то никогда не воспринимала тебя как потомка старинного вирджинского рода. И тем не менее ты очевидно им являешься. Как говорят, джентльмен и ученый. Я уверена, что библиотека — твоя любимая комната, где ты проводишь большую часть своего времени.

— Как интересно. Расскажи мне что-нибудь еще.

— Я так хорошо помню, как мы с тобой познакомились! По-моему, ты больше принадлежишь тому миру, откуда я сама. Мне было видение как-то раз: ты стоял на равнине, освещенный то ли восходящим, то ли заходящим солнцем, среди высоких стоящих камней. Не в Стоунхендже, но… наверное, в Эйвбери. — Бренвен заморгала от яркого солнечного света. День был очень теплым для апреля, и на какое-то мгновение она почувствовала, что ей слишком жарко, а волосы, лежащие на плечах, показались слишком тяжелыми. Она посмотрела через стол на Гарри, который, казалось, прекрасно себя чувствовал и даже ощущал прохладу, сидя в пиджаке и галстуке. — Очень странно, что я это сказала! Я никогда не была в Эйвбери. Я хотела поехать туда, вместе с Джейсоном, когда мы были в свадебном путешествии, но он сказал… — Она смущенно замолчала.

— Продолжай, это очень интересно. Что же он сказал?

— Ну, он сказал, что у нас не так много времени, чтобы тратить его на какую-то скучную кучу камней.

Гарри запрокинул голову и расхохотался:

— О, великолепно! Это чертовски великолепно! Скучная куча камней!

Бренвен недоуменно спросила:

— Почему это кажется тебе таким смешным? Мне так не кажется. Но конечно, я не стала спорить с ним.

Гарри посерьезнел.

— Ну разумеется, ты не стала спорить с ним. Это смешно, потому что Джейсон просто одержим идеей власти, разве ты не понимаешь?