Анна Зализняк, Ирина Левонтина, Алексей Шмелёв. Константы и переменные русской языковой картины мира . - М.: Языки славянских культур, 2012. - 696 с. - 800 экз .
В Интернете сейчас популярны списки иностранных слов, точного соответствия которым нет в русском языке (или в словарном запасе составителя списка). Сборник статей лингвистов Зализняк, Левонтиной и Шмелёва - намного более серьёзная работа. Учёные исследуют понятийные особенности, которые присущи именно русской языковой картине мира, и с трудом находят соответствия в иностранных языках. Это всем известные "воля", "тоска", менее известные "совестно", "заодно", "добираться" и многие другие, включая даже целые словообразовательные типы (например, с глагольным суффиксом -ива-). Надо признать, что чем более абстрактные выводы делают исследователи, тем более недостоверными, субъективными они оказываются. Однако в части описания языковой специфики, разъяснения широты понятий, оттенков и граней русского подтекста книга очень познавательна, поучительна и может служить отличным пособием для лучшего овладения возможностями родного языка.
МЕМУАРЫ
Габриэль Гарсиа Маркес. Жить, чтобы рассказывать о жизни . - М.: Астрель, 2012. - 574 с. - 15 000 экз.
Ну а чего вы ждали от Маркеса? Не раз, под видом художественного произведения, начинал он своё жизнеописание, но сбивался с праведного мемуарного пути: снова и снова у него выходило художественное произведение. Состарившись, великий латино[?]американец решил всерьёз заняться своей биографией. И оказалось, что "жизнь - это не только то, что человек прожил, но и то, что он помнит". Что поделать, если помнит Маркес не только то, что было! "Ложь детей - это признак большого таланта", - говаривал доктор Барбоса, единственный защитник юного Габриэля в те годы, когда бессчётные его родственники желали ему добра: академического образования и солидной должности. Но Габриэль вырос из маленького выдумщика в большого, и вся его родня, слуги, соседи, коллеги, дети слуг, коллеги соседей и прочие вошли в его книгу о жизни такими, какими он их запомнил. Или придумал. Вы всё равно вряд ли заметите, где кончается одно и начинается другое.
ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Рене Госсини. Малыш Николя . - М.: Махаон, 2012. - 192 с. - 5000 экз .
На обложке книжек с историями про малыша Николя красуется штамп "Мировой детский бестселлер". Однако они были переведены на русский намного раньше, чем мы научились употреблять слово "бестселлер", и это уже второй приход французского озорника в Россию. Популярность книги лишний раз доказывает, что для того, чтобы понравиться современному ребёнку, герой необязательно должен иметь электронные игрушки или волшебные свойства. Всё просто: если дети любят "Денискины рассказы" Драгунского, им почти наверняка понравятся рассказики про малыша Николя. Здесь меньше эмоционального напряжения, переживания, рассуждения, но тот же юмор, лёгкий и тонкий, наивно-серьёзный, по-настоящему смешной. Это прекрасная книга для самостоятельного детского чтения: крупные буквы, забавные чёрно-белые рисунки Жан-Жака Сампе, никаких двусмысленностей, корявостей и зауми в тексте, а главное - масса возможностей для того, чтобы дети приобрели вкус к хорошей шутке.
Книги предоставлены магазинами "Библиоглобус" и "Фаланстер"
Татьяна ШАБАЕВА
52 дня из жизни Чехова
52 дня из жизни Чехова
КНИЖНЫЙ
РЯД
Дмитрий Капустин. Антон Чехов на Востоке : Сборник статей. - Саарбрюкен: LAP LAMBERT Academic Publishing GmbH & Co. KG, 2012. - 264 с. - Тираж не указан.
Несколько лет назад, накануне чеховского юбилея, в ряде отечественных журналов появилась серия статей Д.Т. Капустина, воспринимавшихся как глоток свежего воздуха. Автор - кандидат исторических наук - занимательно рассказывал о практически неизвестной широкому читателю главе жизни писателя - путешествии вокруг Азии на пароходе "Петербург" при возвращении с Сахалина в Одессу осенью 1890 года.
Все мы знаем о гражданском подвиге Чехова - поездке на Сахалин через всю Сибирь, трёхмесячном подвижничестве там и великой книге - художественно-социологическом исследовании "каторжного острова". Однако более 100 лет даже литературоведы игнорировали заключительную часть "кругосветного" путешествия 30-летнего Антона Чехова. А ведь с самого начала своей поездки на Восток (и, кстати, первой - за границу) писатель запланировал после Сахалина плавание по морям и океанам на пароходе Добровольного флота, наметив 13 остановок в различных странах Азии. Из-за эпидемии холеры, охватившей тогда ряд азиатских портов, не всё удалось осуществить. Но Чехов всю оставшуюся жизнь оставался под впечатлением от 52-дневного плавания, которое дало пищу для творчества, расширило его "видение мира". Пару лет спустя, уже побывав и в Европе, он писал своему другу-покровителю А.С. Суворину: "После того, что я видел и чувствовал на востоке, меня не тянет в Европу[?]" И рвался опять туда, намереваясь посетить прежде всего Японию и Индию.
Д. Капустин как опытный и знающий гид ведёт читателей по азиатскому маршруту Чехова, делясь россыпью новой, удивительной информации. Иногда она возникает в виде гипотез, чтобы в следующей статье в результате авторских разысканий и находок подтвердиться как документально установленный факт. Так, с удивлением узнаёшь, что первой зарубежной страной, которую посетил Чехов, стал[?] Китай (во время плавания по Амуру) и его маленький населённый пункт Айгун; что единожды в своей жизни он ступил на землю Африки, и это случилось в Порт-Саиде. Весьма любопытно и то, что посещение писателем английского "колониального оазиса" Гонконга обернулось 60 лет спустя детективной историей, когда "унтеры отечественной цензуры" выбросили две трети из его воспоминаний о Гонконге в первом (советском) Полном собрании сочинений и писем А.П. Чехова, поскольку они "портили" иконописный облик классика.
Запомнились страницы, где автор подробно рассказывает о подготовке Чехова - "глубоко научной" - к путешествию. Писатель не только изучил практически всё, что было известно на тот момент о Сахалине, - "от геологии до зоологии" (недаром его друзья "зондировали" потом мнение декана медфака МГУ на предмет рассмотрения "Острова Сахалин" как основы для диссертации). Он скрупулёзно изучал также публикации и документы о кругосветных странствиях российских и иностранных мореходов и явно готовился в чём-то повторить их подвиги, осуществить свою "кругосветку" в духе любимых им Гончарова и Пржевальского.
Особое впечатление производят две статьи из сборника - о вахтенном журнале парохода "Петербург" и о пребывании Чехова на Цейлоне. Д. Капустин очень точно назвал вахтенный журнал "документом биографии". Найденные ещё в 70-х годах прошлого века рукописные записи журнала до сих пор оставались лишь частично расшифрованными. Автор не только довёл кропотливое дело до конца, но и снабдил расшифровку своими комментариями историка-востоковеда, сопоставил с письмами и воспоминаниями самого Антона Павловича, его родственников и друзей. При этом, конечно же, в центре внимания были четыре остановки парохода - в Гонконге, Сингапуре, Коломбо и Порт-Саиде. Кстати, автор статей побывал во всех этих городах в поисках новых фактов из биографии писателя. Одновременно выяснилось и то, насколько фантазийными оказались известные "воспоминания" Михаила Чехова о путешествии своего "кругосветного брата".
А сколько небылиц и фантазий мы читали ранее о приключениях Чехова на Цейлоне! Автор с документами в руках, добытыми в том числе в архивах Шри-Ланки, и в совместной работе с ланкийским коллегой Ранджаной Сенасингхе попытался отделить факты от вымыслов. Как это часто бывает, правда оказалась более лаконичной, но не менее живописной. Молодой русский писатель оставил нам восторженные отзывы о тропических красотах Цейлона, "насладился бронзовыми женщинами", "сделал 100 вёрст по железной дороге", побывав в древней столице Канди, и "зачал" свой маленький шедевр - рассказ "Гусев". И всего-то за три дня и две ночи!
Замечательный получился сборник - свежий, занимательный, документальный. И, как принято говорить, множество фактов "впервые вводится в научный оборот". Года два назад его автор ходил по издательствам и предлагал новую книгу об этом путешествии Чехова с массой редчайшего иллюстративного материала (фотографиями, картами, привезёнными писателем сувенирами). Никому не показалось это интересным. А немецкое издательство само нашло автора и предложило издать сборник уже опубликованных статей. Вот и думай после этого: кто больше ценит А.П. Чехова[?]
Михаил ГЛУХОВСКИЙ
20 лет – пора меняться
20 лет – пора меняться
ЖУРНАЛЬНЫЙ ВАРИАНТ
В литературном клубе "Классики XXI века" прошёл вечер журнала "Новая Юность", которому исполнилось 20 лет. Это событие отмечено не только появлением "Избранного-2011", но и выходом в свет "НЮ" в концептуально новом формате. Журнал стал полноцветным, тематически более разнообразным, расширил круг и географию авторов.
Поздравить "Новую Юность" пришли члены редакционного совета, авторы журнала, известные деятели российской культуры и искусства. Добрые слова напутствия произнесли Екатерина Образцова, главный режиссёр Центрального театра кукол им. С.В. Образцова; Евгений Бунимович, поэт, общественный деятель, уполномоченный по правам ребёнка в г. Москве; Андрей Толстой, действительный член Академии художеств России, заместитель директора Государственного музея изобразительных искусств им. А.С. Пушкина.
Двадцать лет назад "Новая Юность" считала важным объединить - как сейчас сказали бы - несистемных столичных интеллектуалов: поэтов, искусствоведов, эссеистов, краеведов, архивистов. Тех, чьи имена и книги сегодня всем хорошо известны. Потом наступил период, когда журнал уделял много внимания поэтическим и переводческим дебютам, а также литературе бывших республик СССР. А в последнее время на страницах "Новой Юности" всё чаще и ярче стала заявлять о себе литература российских регионов.
Позиция редакции состоит в том, что в ближайшие годы русская словесность будет обновляться не за счёт столичной литературы, а за счёт живого слова литературы большой России. Новая концепция журнала направлена на то, чтобы максимально ярко отразить эту тенденцию.
"20 лет назад, когда мы начинали, появилось огромное количество новых литературных изданий, и "НЮ" - один из немногих журналов, которому удалось в эти годы выстоять и сохранить своё лицо, свою индивидуальность, - сказала главный редактор "Новой Юности" Ирина Хургина. - Сегодня, спустя 20 лет, нам представилась возможность появиться перед читателями в ином, более современном формате".
Соиздателем журнала "Новая Юность" стала медиагруппа "СИТИМ" - крупнейшая издательская компания Республики Саха (Якутия). По словам руководителя компании Марии Христофоровой, "в наш век цифровых технологий найти истинный литературный талант не менее сложно, чем до появления Интернета. И мы считаем, что у авторитетного литературно-художественного издания, каким сегодня является "Новая Юность", есть все условия для успешного развития".
Как заявил продюсер новой концепции журнала Леонид Агафонов, "мы уверены, что качественное литературно-художественное издание сегодня может пользоваться высоким спросом у читателей как в Москве, так и в регионах. Интерес к "Новой Юности" проявляют жители самых отдалённых районов страны - именно поэтому основную ставку в распространении мы планируем сделать на подписку".
Редакция собирается развивать эти планы по распространению издания совместно с Межрегиональным агентством печати. Кроме того, уже действует редакционная подписка через сайт www.newyouth.ru и сообщество "Новой Юности" в социальной сети Facebook.
Выпуск обновлённого номера "Новой Юности" стал возможен благодаря участию компании "ЭПЛ Даймонд".
Соб. инф.
«С Гомером долго ты беседовал один»
«С Гомером долго ты беседовал один»
ЛИТПРОЗЕКТОР
Карина БУЛЫГИНА
Публицист Яков Шустов пишет: "Выходящие сейчас биографии "замечательных людей"[?] зачастую грешат абсолютной оторванностью героя[?] от контекста эпохи[?] В качестве формирующего рассматривается, как правило, один фактор, например сталинские репрессии, а всё многообразие культурных, интеллектуальных, политических и прочих процессов игнорируется как второстепенное". И, хотя статья посвящена юбилею Герцена, цитату можно "совместить наложением" с множеством биографий. Например, если рассматривать с точки зрения почтенного жанра произведение М. Рыбаковой "Гнедич", отрецензированное на ура в самых распостмодернистских изданиях и по ключевым параметрам почти наверняка нацеленное прямиком на "Русскую премию". Тоненькая книжица "Гнедич", разумеется, к сотворцу "Илиады" имеет не больше отношения, чем свёкла к форели, хотя формально и то, и то - еда. Тут, скорее, тянет предъявить претензии настоящим мастерам биографий: почему до сей поры нет полноценного жизнеописания поэта и человека, деяния которого Пушкин дважды назвал подвигом! Работы о Гнедиче В. Афанасьева или И. Медведевой при всей их ценности являются биографиями лишь постольку, поскольку "жизнь и поэзия - одно". Рыбакова сознательно или бессознательно занижает масштаб и творчества, и нрава поэта.
Но проблема в том, что рассматривать это изделие под таким углом - значит, с одной стороны, очень сильно ему польстить, а с другой - нарушить, говоря словами Пушкина, "законы", поставленные автором и специально натренированными критиками над собой и читательскими ожиданиями. Ловкость отечественных постмодернистов единственно в этом и состоит - они научились быть неуязвимыми, выскальзывать как намыленные из рук самого искусного ловца, поскольку к ним неприменим ни единый из принципов классического литературоведения, а уж тем более критики. Гнедич Рыбаковой - вовсе никакой не Гнедич, а типичный симулякр.
Однако есть и у неуязвимых свои слабости. В аннотации и в каждой из хвалебных рецензий написано, что перед нами - роман в стихах. Каким теориям стихосложения следовали рецензенты, неведомо. Скорее всего, именно аннотацией и руководствовались. Что касается автора, то Рыбакова нигде, кажется, не заявляла претензий на версификаторство. Строки в её сочинении расположены как стихотворные, видимо, по одной простой причине. На роман "Гнедич" не тянет даже по объёму (хотя истории литературы известны и мини-, и даже микророманы). Писание короткой строкой в столбик помогло хоть сколько-нибудь устранить недостаток листажа - объём увеличился автоматом. Возможно, это была подсказка умного редактора. Ничего более, напоминающего поэзию, в тексте отыскать не удастся: стихов героя автор категорически не приводит. А напрасно! Поэтом Гнедич был изрядным даже по меркам "золотого" XIX столетия:
Жизнь наша есть мечтанье тени;
Нет сущих благ в земных странах.
Конечно, на известные мотивы Гнедича-романтика Рыбакова опирается всем телом, хотя и ни словом не обмолвливается, что Гнедич написал вообще самую первую романтическую поэму на русском языке - "Рождение Гомера" (1817 г.) Но это ей вряд ли интересно. Интерпретация жизни поэта в "романе в стихах", собственно, сводится всего к нескольким его строкам:
Моё страдание своё жилище знает;
Оно сойдёт опять во глубину души,
Где, нераздельное, безмолвно обитает.
Это не только не весь Гнедич. Правильнее было бы сказать: это ещё не есть Гнедич. В сочинении г-жи Рыбаковой вы не найдёте поэта, который написал на портрете декабриста Никиты Муравьёва:
Любовью пламенной отечество любя,
Всё в жертву он принёс российскому народу:
Богатство, счастье, мать, жену, детей, свободу
И самого себя!..
Не отыщете ни с каким фонарём Гнедича - русского патриота, который сделал запись в "Записной книжке": "Ни один из знаменитых людей, мне современных, не вселял в меня столько разнообразных чувств, как Суворов. Я видел в нём идеал, какой составил о героях; кроме этого, я находил в нём то, чего ни в одном герое - ни новых, ни древних веков - найти не можно. Занимаясь им, я наполняюсь глубоким удивлением к совершенному искусству полководца, почтением к славе героя, плачу при воспоминании доблестей великого человека и помираю со смеху от проказ этого чудака!"
Ни следа не заметите того факта, что беззаветный труд над переводом "Илиады" не помешал Гнедичу энциклопедически знать все виды поэзии, особенно русскую сказку:
И с дивной лёгкостью меж тем летает он
Вослед Бовы иль Еруслана.
Строки "солнца русской поэзии" среди многих посвящений Гнедичу неслучайны. Отклик старшего друга на его сказки Пушкин ценил безоговорочно: ведь даже Баратынский отозвался об этих экспериментах отрицательно.
Рыбакова оставляет место только непрерывному нытью и чёрной меланхолии своего героя, носящего по недоразумению имя Гнедича, и его комплексам, связанным с обезображенным лицом - в детстве поэт перенёс оспу:
[?]он, Гнедич, умрёт одиноким
и тоже, наверное, молодым.
(Так даже лучше - потому что иначе:
одинокая старость -
говорят, это хуже, чем одинокая молодость,
хотя если тебе было нечего есть,
и ты сидел каждый вечер один,
а когда у тебя появлялись деньги,
ты шёл в бордель, и женщины шарахались от тебя,
но потом привыкали,
ибо ты был добрым
и грустным - и жизнь проходила, где каждый день
был смерть.)
Не будем комментировать посещение борделей. Рыбаковой тут лучше знать. Скажем лишь, что внешняя обезображенность наверняка доставляла Николаю Ивановичу немало душевных мук. Известно, что из-за следов оспы ему отказала невеста. Известно также, что жил он аскетом, но отнюдь не анахоретом. Но сводить душевную жизнь столь крупной личности и столь значительного поэта к его рябоватости - то же самое, что судить о море по волнам. Это лишь одно из многих проявлений и моря, и личности.
И добр Гнедич был не к одним падшим женщинам. Недаром его называли "ходячей душой". Мужество поэта в борьбе с недугами вошло в легенду. Достаточно посмотреть на его изображение на картине Г. Чернецова "Парад на Марсовом поле по случаю взятия Варшавы в 1831 году", чтобы понять независимую силу этого характера. "Жизнь счастливая, не знающая приспособленчества, трусости, не стремящаяся к долголетию и благополучию, для непосвящённых - по видимости, беспечная и лёгкая[?] Таков - Гнедич". Это слова исследователя В. Афанасьева. А В. Белинский писал в статье об "Илиаде": "Этот человек у нас доселе не понят и не оценён, по недостатку в нашем обществе учёного образования. Перевод "Илиады" - эпоха в нашей литературе, и придёт время, когда "Илиада" Гнедича будет настольною книгою всякого образованного человека. В переводе "Илиады" наши слова, под пером вдохновенного переводчика, исполненного поэтического такта, истинное и бесценное сокровище[?] Русские владеют едва ли не лучшим в мире переводом "Илиады"[?]" Это обстоятельство в "романе" тоже отражено как-то "неотчётливо", по выражению почтмейстера из рассказа Чехова.
Учёности М. Рыбаковой вроде бы не занимать. Но великий критик вообразить не мог, что настанут времена, когда образование нимало не будет способствовать приближению к истине, но, напротив, всей своей мощью примется отдалять человека от неё. Пост[?]модернизм - это ведь отсутствие мотивации в творчестве. Пришло в голову написать о Гнедиче - валяем о Гнедиче. А могли бы и о Мао Цзэдуне[?]
"Ласточка, ласточка, как я люблю твои вешние песни!" (Н. Гнедич)
"Каким поэтом мы пренебрегли!" (А. Кушнер)
Мария Рыбакова. Гнедич. - М.: Время, 2011. - 112 с. - 1500 экз.
Обсудить на форуме
Шпион по приколу
Шпион по приколу
КИНОМЕХАНИКА
Постмодернистский прорыв в мифологизации советской эпохи
Книга Бориса Акунина "Шпионский роман", прочитанная после просмотра фильма "Шпион" (надо же было изучить первоисточник!), порадовала, во-первых, тем, что очень короткая, во-вторых, она как будто вернула в детство, в те далёкие годы, когда я с нетерпением ждал выхода "Пионерской правды", в которой публиковался роман с продолжением. Для школьников средних классов (5-8-х) про советского воина, который умел летать, как птица, и, пользуясь этим своим даром, наш бэтмен в тылу врага эффективно громил фрицев, но в конце концов погиб в неравном бою[?] Не помню ни названия книги, ни автора, творившего в жанре фэнтези, когда этого слова ещё не было. Роман Акунина - тоже школьный, тоже для средних классов, точнее, для среднего класса, совсем среднего - интеллект нынешних потребителей чтива куда ниже советско-пионерского. Бред - так коротко критик Виктор Матизен в передаче "Контекст" охарактеризовал событийный ряд романа в связи с операцией "Азиат" - принимается ими за чистую монету, как некая достойная внимания версия причины внезапности для СССР нападения фашистской Германии. Помянутая "пионерская" книга была патриотической, звала к подвигу, рождала гордость за наших героев, а акунинская вызвала кривую усмешку - обычная антисоветчина, да ещё очень плохо написанная. Всё же фандоринские истории по крайней мере начинаются, как точная стилизация под ХIХ век, а здесь[?] Время, которое многие застали, описано так никак, что даже несколько неловко за "совесть болота", любимца либеральной общественности. Как и в других детективах Акунина, характеры здесь только обозначены, нет жизни и развития, главное - многоходовый детективный ребус, как правило, касающийся крупных государственных деятелей России, которых дурят иностранные шпионы.
Замечательный сценарист Владимир Валуцкий ("Зимняя вишня", "Приключения Шерлока Холмса", "Благословите женщину"[?]) с текстом Акунина обошёлся крайне бережно, но всё же кое-какие несуразицы прибрал и что-то привнёс от себя, а вот режиссёр Алексей Андрианов (поаплодируем выбору продюсеров Сергея Шумакова и Леонида Верещагина) совершил подвиг, сделав из блёклого романа смотрибельное зрелище в жанре фэнтези-комикс-трэш-триллера, да ещё с мощным постмодернистским подколом. Вырвал действие из бытового пространства 41-го года, о котором автор либо правды не знает, либо не хочет её говорить, и поместил в некую небывальщину, где в антураже доведённого до апогея сталинского ампира немецкие супермены сражаются с нашими недотёпами.
Довоенная Москва у режиссёра - шикарная (художник-постановщик Виктор Петров): не только с высотками на площади Восстания и Котельнической набережной (которых в 41-м ещё не было), но и с осуществлённым грандиозным проектом Иоафана - Дворцом Советов, башней Татлина, двухэтажными автобусами, памятником Дзержинскому на Лубянке, повсюду натыканными энкавэдэшными телекамерами[?] И с, в общем, счастливыми пешеходами, которые внезапно оказываются то чекистами, то агентами абвера. Кстати, тут создатели явно переборщили: либеральная пропаганда нас учит, что Сталин был параноидально мнительным - всюду ему мерещились враги народа, по фильму же они не мерещатся, этих самых врагов действительно полно: и на улице, и в МГБ, и даже среди приближённых вождя.
В чём ноу-хау Акунина? Немцы и их агенты не только умнее наших, но и самоотверженнее. Три первых гибнут, так и не выдав пароля (жестокосердные чекисты топят их в проруби), четвёртый выдаёт военную тайну только под страшными пытками (у Акунина - после беспощадного избиения, у Андрианова его мучают современными технологиями - током). Показатель, что патриотов рейха играют очень хорошие русские артисты, так сказать, с положительным обаянием, то есть изначально вызывающие сочувствие, Андрей Мерзликин, Виктория Толстоганова, Алексей Горбунов[?] Пятый, перестреляв нескольких чекистов, последний патрон тратит на себя (чтобы скрыть провал операции и представить его смерть случайной, бериевские сатрапы сбрасывают в реку автобус с полусотней ни в чём не повинных москвичей), шестая героически гибнет, предупреждая седьмого, главного, а он, искомый Вассер (им оказался один из заместителей Берии Матвей Коган), рискуя жизнью, берёт на понт Сталина, который - что с него взять, с азиата, - верит на слово гитлеровскому посланцу. Уф-ф!
Но кроме этой белиберды, звонкого мордобоя, танцев со звездой кино, пальбы, беготни по небоскрёбам и бессмысленной гибели наших сотрудников (большей частью от своих) есть в фильме место и высоким чувствам.
Главный герой, лейтенант госбезопасности, мастер спорта по боксу Егор Дорин (по матери он, кстати, тоже немец, а отец родом из селения, ранее принадлежащего барину фон Дорену - намёк на его кровную связь с Фандориным) в свободное от работы время ходит по домам культуры и после танцев "клеит" девчонок. Нет, он не танцует с ними, он действует безошибочно, изобретательно. Поджидает, когда пара-тройка парней начнёт грязно приставать к какой-нибудь симпатичной комсомолке, жестоко избивает хулиганов, после чего спасённая комсомолка в знак благодарности вступает с ним в интимные отношения. Немедля. Тоже бред, конечно, эпоха была пуританской - тогда годами ухаживали[?] Однако Акунину этого мало, лирическая героиня у него - истово верующая православная девушка, она шла не с пошлых танцев, а из храма, где святила куличи. Но, выяснив, что её спаситель, так же как и она, не комсомолец (Дорин не сказал ей, что он кандидат в члены партии), ведёт его домой, бросается на него с поцелуями, и неизвестно, кто кого соблазняет[?] (В фильме - замечательный портретный кадр полуобнажённой Нади в постели, эту роль сыграла Анна Чиповская, отметим также блистательную работу оператора Дениса Аларкон-Рамиреса). Смертный грех перед Пасхой! Но Акунину и этого мало, он лепит сложные, неоднозначные образы. Когда героиня узнаёт, что возлюбленный работает в органах, то тотчас прогоняет своего "первого и последнего", так как её мама погибла в лагере. Потом, правда, Надя неизвестно почему прощает герою его борьбу со шпионами и соединяет с ним свою жизнь[?] Да, точную дефиницию по поводу акунинской выдумки употребил Матизен - бред.
Но вот что любопытно - не знаю, входило ли это в планы создателей фильма, - есть в нём и неожиданные обертона. В постмодернистском угаре "Шпион" получился отчасти лентой "большого стиля", создан мощный привлекательный образ коммунистической столицы. Один из главных чекистов в исполнении Фёдора Бондарчука вызывает симпатию, в начале фильма он испугал брезгливо-презрительным выражением лица, как будто принесённым из фильмов про олигархов с его участием, но потом, как раньше говорили, всё-таки создал убедительный образ коммуниста, беззаветно преданного родине. Его юный подчинённый Егор Дорин (актёр Данила Козловский временами, кажется, играя роль, несколько придуривается), но тоже хорош, хоть и глуповат. Удивил Берия! Тонкий и глубокий актёр Сергей Газаров сломал многолетний штамп исполнения роли Лаврентия Павловича, у него это не кровавый палач, развратный подонок в пенсне, а просто крупный государственный деятель. Вспомнилось не к месту, что в конце 38-го Берия прекратил ежовщину, выпустил на свободу и реабилитировал сотни тысяч невинно осуждённых[?] После того, что натворил в фильме Дорин, изуродовав коллег, ожидалось, что сталинский сатрап лично расстреляет нахала, но он его даже не арестовывает, а просто увольняет из органов ("Нам истерики не нужны!"), а потом возвращает и даёт секретное задание. Последнюю краску человеколюбия будущему руководителю атомного проекта подарил сценарист - у Акунина менее сентиментальный финал.
