Помоги проекту - поделись книгой:
Полночи крутились пьяные калейдоскопы и цифры. «Допустим, продам дробилки, — высчитал Назаров. — Максимум за десятку… И что?.. Кредит возьмем… Аренда ангара… Это сколько?» — с ума сходил от тошноты и навязчивой калькуляции.
Хмель вышел, заболела бровь. Проснулся утром — сушняк зверский. Попил кипяченой воды из чайника. Снова лег. Фактически на пол — подкачивать матрас сил не было. Спасался цитрамоном и маалоксом. Сделал из полотенца компресс.
В двенадцать разбудила Вика: — Как ты, котеночек?
Назаров что-то простонал.
— Хочешь, я приеду?
— Ой, не стоит, наверное… Я вчера с Вадюхой перебухал… И ебло вдобавок разбил.
— О, господи, котик… Где разбил? Сильно?
— Ну, случайно ударился… Не сильно… В общем, только проснулся, лежу опухший, страшный и с чудовищным перегаром. Ты меня такого увидишь и сразу разлюбишь.
Вика помолчала, потом сказала: — Так смешно… Еще в школе девчонки советовали, чтобы разлюбить парня, нужно представить его на унитазе — ну, как он тужится, пукает… А мне тогда одноклассник очень нравился… Ну, я представляла его на унитазе, представляла и в итоге еще больше полюбила…
— Викусь, солнце, давай я чуть позже перезвоню, — предложил Назаров. — Чуть отлежусь, в порядок себя приведу…
Снова разбудил мобильный. Назаров измученно по-кошачьи алекнул, потом включил представительский баритон: — Добрый… Да сдаю… Двушка, тихий центр, первый этаж. Две комнаты — раздельные — общий метраж пятьдесят два метра. От метро — два шага…
Все-таки отец в Полтаве время не терял и подогнал клиентуру — турфирма интересовалась.
— Вы знаете, — рассудительно гудел Назаров, — я бы хотел шестьсот долларов… Ага… Ну, давайте — ни вашим, ни нашим — пятьсот пятьдесят… Меня на следующей неделе может не быть, я вам оставлю телефон человека… Вадим Вячеславович. Вы с ним договоритесь… Хорошо… Вот и замечательно… До свидания.
— Замкнутый круг… — сказал вслух Назаров. — Жили-были дед да бабица…
Сетка рабица снова откладывалась на неопределенный срок.
С улицы посигналил Вадюха. Назаров выглянул в окно, увидел «девятку». Холодильник торчал из открытого багажника, похожий на сыр из басни про ворону, что во рту держала…
Вадюха занес небольшой телевизор, улыбнулся помятому Назарову: — Здорово, братушка, я скороговорку придумал. Скажи быстро: подобосравшийся подобострастник!
На следующий день Назаров поехал в Москву. Плацкарта не было — даже бокового, брал купе.
Вадюха провожал. Назаров наставлял по турфирме — что и как.
Вид у Назарова был потасканный — ушиб на глазу за прошедшие сутки сделался черно-сливового цвета. И перегар еще… Проводница косилась — мол, «фу-фу, мужчина, не дышите в мою сторону…»
Почему-то было стыдно перед Вадюхой. Будто слово дал и не сдержал. Хотя ничего конкретного не обещал. И с Викой только по телефону попрощался — тоже нехорошо…
— Вадюха, спасибо, дорогой.
— Да перестань, Назарыч!
— Знаешь, — Назаров с трудом подбирал слова, — у меня ощущение, будто я для тебя чего-то не сделал… И понять не могу, что…
— Успокойся, — Вадюха хлопнул Назарова по плечу. — В следующий раз, когда приедешь, исполни для меня ноктюрн Бабаджаняна!
По Вадюхе не было понятно, он просто шутит или еще иронизирует.
Они обнялись, и Назаров поднялся в вагон.
Потом были две таможни. Ночной Белгород окончательно испортил настроение: «Жизнь проебана… Москва-Лариса…»
Назаров долго ворочался — что-то высчитывал. Квартира, дробилки, сетка рабица…
Вспомнил Вадюхиного «подобосравшегося подобострастника» и заулыбался.
Уснул.
Дача
К октябрю я поиздержался. Приятели мне подыскали место для зимовки. Знакомые чьих-то знакомых разрешали пожить у них во Внуково на даче. До мая. Фактически даром, платить только за электричество.
У меня совершенно не имелось загородного опыта. Что я знал о дачах? Туда съезжаются гости. Там спорят, похожие на русалок, девки: — У кого лохмаче? — и неизменно побеждает Хозяйка дачи — у нее, как у героини фильма Тинто Брасса, Миранды…
— А есть веранда? — выспрашивал я у Хозяйки. Мы ехали по Киевскому шоссе. Я то и дело косился на Хозяйку, но видел не благодетельницу, а победительницу в стыдных соревнованиях. Сорокалетняя брюнетка, шамаханский мохнатый типаж.
Я представлял, как стылым вечером вынесу из дома закоптелый самовар. В беседке будет стол, прихрамывающий, словно герцогиня де Лавальер. Я усядусь в скрипучее кресло, утеплюсь пледом, а напротив в дактиле «Б
— Нет веранды, — сказала.
Мы проезжали мимо крепких кирпичных коттеджей, основательных поросячьих крепостей. А наш щелистый домик был из досок — точно таких же, как и огораживающий его забор. Мне показалось, на почерневшей калитке облезла традиционная зеленая краска, но, присмотревшись, я понял, что это пятна мха.
Полутораэтажная постройка. Треугольная крыша напоминала прижатые к голове ладони, будто домик присел в испуге и прикрылся руками.
Выглядел он трогательно: с резным крылечком, со ставенками, чердачным окошком. Но это было летнее жилье, отличающееся от настоящего дома, как плащ от шубы.
— А тут когда-нибудь зимовали? — спросил я.
— Однажды с мужем жили до декабря, — ответила Хозяйка. — Пока в квартире делали ремонт.
У небогатого помещика камердинер одновременно и стряпуха. Так и здесь — дворик с одинокой раскидистой грушей (кусты вокруг крыльца не в счет) дополнительно совмещал в себе функции сада. На коряжистой ветке висели декоративного назначения веревочные качели.
В доме стоял запах отсыревшей бумаги. Небольшая прихожая была обшита светленькой вагонкой. На полу линолеум. Столик, вешалка, софа. Под окном мутные трехлитровые банки.
Прихожая переходила в комнату — с раскладным диваном и книжным шкафом. Направо — кухонный закуток, налево туалет и лесенка в чердачные покои.
— А сколько дому лет? — Я осмотрел пространство.
— В тридцать втором году построили… Ой, надо бы проветрить, — принюхалась к влажности Хозяйка. — И протопить.
Распахнула окна, впустила увядающие запахи листвы, земли и дыма.
Мне вспомнились слова: поленца и печурка.
— У вас центральное отопление?
Хозяйка поморщилась, словно я задал бестактный вопрос: — АГВ, колонка… А на втором этаже обогреватель.
В кухонном углу, похожий на Мойдодыра, находился древний агрегат — железный бочонок с гофрированной вытяжной трубой. Он растапливался с такими предосторожностями и ритуалами, что я решил — воду для купания безопасней греть в кастрюле.
— Весною будем ее сносить, дачу, — сказала Хозяйка.
— Не жалко?
— Она на ладан дышит. Не дача, а старушка… — очеловечила жилище. — Вы, если что — звоните, не стесняйтесь…
Все, что меня окружало, было пенсионного преклонного возраста — мебель, посуда, отопительный Мойдодыр. Последний так отдышливо пыхтел. Я выключил его от греха подальше — еще рванет…
С чердака приволок масляный радиатор, закрыл окна. Рамы в них были древние, с основательными, точно винтовочные затворы, шпингалетами.
К вечеру похолодало. С чашкой я вышел на крыльцо, постоял под абажуром в желтом осеннем свете. Шелестели порыжелые кусты, кряхтела груша.
Улеглись. Дача скрипела вставными зубами и ворочалась. Зарядил дождь. Мне казалось, я поселился внутри жестяного барабана. Заснуть не получалось, я слушал пронзительно-железное: — Бззз-бззз-бззз…
Весь следующий день, изнуренной бескрылой мухой, я слонялся по комнате. То присаживался на диван, то хватался за книги — как на подбор дачные: Буссеиар, Конан Дойль, Стивенсон. Пытался усадить себя за работу, но одолевала спячка. Хотел помыться и не сумел разжечь Мойдодыра.
Звонил Хозяйке, шутил: — Мы с Дачей мерзнем, не можем включить колонку…
Заочный инструктаж превратился в испорченный телефон. Я только нацедил полную кухню газа, устроил душегубку. Соврал Хозяйке, что все получилось, чтоб не считала меня безруким идиотом.
К вечеру Дача заохала, как человек, которому нехорошо. Скрипела, стонала, хваталась за сердце, вскрикивала, лила воду: опять это сводящее с ума «бззз» — будто доят бесконечную корову в громкое ведерко.
Вырубило электричество. Наверное, постарался масляный радиатор. Я посовестился звонить Хозяйке среди ночи. Дождался утра. Продрог и отсырел.
— Снова не можете зажечь колонку? — спросила.
— Нет, у нас с Дачей теперь вышибло пробки. Подскажите, где щиток?
Неприятности случались, обычно, к вечеру — что-то отламывалось, отваливалось, гасло, протекало…
Я наловчился засыпать под звуки разрушения — так домочадцы не обращают внимания на каркающий кашель родственника-старика.
Ледяным ноябрьским утром я открыл глаза. Спал уже в одежде. Проводка не тянула радиатор, разве пару часов, а после вылетал предохранитель. К утру в комнате становилось прохладно, я зяб, поэтому заранее утеплялся перед сном…
Я встал и сразу почувствовал тишину. Дача молчала. Ни хрипа, ни вздоха. Прошелся. Не скрипели полы и двери. Вечно капающая вода больше не сочилась из крана.
Было очень светло и бело. Я поглядел в окно. Двор покрывала бледная изморозь. Кусты и грушу запорошило ледяной пудрой. Качельные веревки были точно из серебра.
Дача остыла, затвердела. Осунулась, как покойница.
Я позвонил Хозяйке.
— Колонка? Проводка? — спросила недовольно.
— Не в этом дело… — я замялся. Странно было это произносить. — Знаете, мне кажется, ваша Дача умерла…
Меняла
Мне было двенадцать лет, и меня именно что отпиздили.
Не поколотили — это безобидное слово из лексикона гайдаровских дачных потасовок: яблочные хулиганы колотят пионеров, а пионеры дают хулиганам по шеям.
Жадин и ябед лупят. Поймали Федьку и отлупили. Что еще происходило в книжках издательства «Детская литература»? Задавали трепку, отвешивали тумаков. Не вспомню, в какой повести отважный мальчик выговаривал уличной шпане: — Вы можете меня избить, но!..
Избить… Меня отпиздили. И прежний мир лопнул, как хрупкий елочный пузырь, — телевизионный ирий Петровых и Васечкиных, эдем кудрявых Электрониников и глазастых Алис — все вымышленное советское детство разлетелось на брызги и осколки. До шестого класса я сберегал весь этот художественный пшик, словно праздничный шар в коробке с ватой. И вдруг — хруст стеклянной скорлупы… Отпиздили.
Я не был трусом, не боялся драки как таковой, меня не пугала перспектива подбитого глаза, опухшей кровоточащей губы. Обо всем этом я читал или видел на экране — легитимный бойцовский грим из мальчишечьих историй. Я бы вытерпел боль лицевого ушиба. Были же в моем опыте разбитые колени, сломанное предплечье. Произошло другое — отпиздили…
Точнее — отпиздил. Он. По имени Витя — так мне представился. Позже сообщил, что ему пятнадцать лет, хотя Витя не походил на подростка, скорее, на крепенького юного мужичка — плечи, грудная клетка, на губе шерстились редкие усики. Туловище у него было приземистое, татарское, голова круглая, как у якута, — с темными, гладкими волосами. А лицо привычное, украинское — таких много.
В тот год я поменял школу, мы переехали из городской окраины в центр.
На новом месте все пошло наперекосяк. В этой школе будто собрали ребят иной человеческой породы. Они совсем не походили на моих прежних товарищей. Ни обликом, ни повадками. Одноклассники выглядели взрослее меня, долговязые, пошлые и плотские. Давно уже не дети — точно я на два года ошибся классом. Они прекрасно знали, что такое выгода и благо, — будущие солдатики капитализма. Я был для них пионерским рудиментом из архаичного советского балаганчика.
На уроке мира классная руководительница поинтересовалась национальностью моих родителей — формальная отчетность для журнала.
Я беспечно ответил: — Папа — русский, мама — чувашка…
Какой-то весельчак переспросил: — Чебурашка? Чушка?
Захохотали. Один начал, и остальные подхватили смех, как заразу. Учительница улыбалась.
Я получил записку: «Чушка».
Помню урок пения. Я поднял руку, вызвался. У меня был хороший голос. Может, и не такой звонкий, как у всесоюзного Сережи Парамонова, но чистый.
Я стоял перед хихикающим коллективом и верил, что после песни они меня полюбят. Мне виделась знаменитая сцена из «Электроника» — исполнение «Крылатых качелей». Я запою, и все сбегутся, заслушаются.
Спел. И не мог поверить — они смеялись так, будто с меня упали штаны. Обескураженный, я сел и получил записку с мерзким словом.
Подумать только, я был таким любимым в прежней школе. Заводила, запевала. А тут на тебе — «Чушка — задрот».
Сосед по парте, с которым я пытался подружиться — поразительно, я интуитивно выбрал для общения неуважаемую особь, — отодвинулся от меня! Бедняга испугался, что травля коснется и его. В тот день я принес домой в портфеле дохлую синичку — подсунули, а я и не заметил.
Пятый класс я окончил крепким хорошистом, а в этой школе сразу нахватал троек. Не потому, что не тянул программу, — я был контужен враждебным приемом. Не понимал, чем провинился, как мне себя вести? Я не понравился ни учителям, ни школьникам…
Тяжелый, одинокий был сентябрь. В новой квартире не было телефона, я выбегал звонить прежним друзьям из автомата, пару раз съездил в покинуто школу. Но детская память коротка, меня позабыли за лето, за сентябрь Я был для них эмигрантом, призраком на спиритическом сеансе.
Витю я повстречал в зоопарке, возле клетки с тянь-шаньским медвежонком. В теплое воскресенье бабьего лета. Таким я был — выписывал «Юного натуралиста» и по какому-то редакторскому велению отправился наблюдать звериные повадки. Я мог еще при этом напевать: «Может, у оранжевой речки, все еще грустят человечки, потому что слишком долго нету нас…» — с меня бы сталось, с комнатного…
Поделиться книгой: