Дело огня

— А толпой? — поинтересовался Харада.

— Телохранители Като Масаёси пробовали всемером, — сообщил Сайто. — Легли шестеро, один просто убежал. А Тэнкэн с Окадой были вдвоем. Убежавший говорит, что Тэнкэн взял на себя всю охрану, а Като убивал один Окада.

— И ему семнадцать? — недоверчиво прищурился Окита.

— Выглядит он еще младше, если я не ошибся и это он.

— Почему тебя он так беспокоит? — Харада фыркнул. — Начал интересоваться мальчиками?

Сайто беззлобно, но больно пнул его в голень. А не говори глупостей, а не раскладывай мослы на полкомнаты…

— Кацура почему-то решил нам показаться и его показать, — пояснил он. — И фукутё проверил документы. Они настоящие. Спрашивается — почему Кацура был так неосторожен? Он сейчас ходит по краю. Один неверный шаг — и мы его схватим. А он показывается в компании Тэнкэна. Зачем?

— На драку нарывался? — предположил Окита.

— В том-то и дело, что нет: вел себя мирно. Ему нужно было, чтоб мы его узнали. Я вижу только одну причину: он знал, что мы выследили Миябэ с Кусакой, и хотел что-то нам сказать.

— Что он не с ними, — пожал плечами Ямадзаки.

Сайто перебрался на энгаву, и принялся вместе с Окитой наблюдать за бойцами, подгоняющими доспех.

— Хватит ли нам людей? — спросил Окита.

За месяц без дождей вода в колодцах и прудах застоялась, болезнетворные испарения поднимались над Камогавой, люди страдали от кровавого поноса. В десятках Окиты и Сайто болели, самое меньшее, пятеро.

— Я не думаю, — сказал Сайто, — что их будет много. Но дюжину человек и вправду взять надо — чтобы не искать сбежавших потом.

Командир первой любил работать с командиром третьей. С ним все любили работать — он как-то всегда успевал заранее прикинуть, как все устроить потише, почище и без лишних усилий. Одно удовольствие, а не товарищ — когда трезв, конечно. Но последние несколько месяцев — как раз с того дня, как ну совершенно неизвестные бандиты зарезали предыдущего командира, Сэридзаву Камо, — Сайто не пил вовсе.

Окита посмотрел из-под ладони на уходящее за крышу солнце и сел рядом с Сайто, привалившись к столбу. Харада валялся кверху брюхом, распахнув дзюбан[46] и почесывая время от времени шрам от неудачного (или удачного, это как посмотреть) харакири.

— А хорошо бы они сегодня пришли, — сказал он. — А то ловить на девчонку, как на живца…

— Да, — согласился Сайто. — Покончить со всем сразу. Понимаю. Но не получится. Этот сумасшедший с его колдовством — не самая большая рыба в пруду. Будут еще.

— А кто самая большая?

— А это мы увидим, — Сайто поморщился, — когда начнется нерест.

Да, именно так — не «если», а «когда». Об этом пишут в воззваниях рыцари возрождения, об этом шепчутся девицы в Гионе и Понтотё, об этом тяжело и мрачно молчит командир Кондо.

Сёгунат падет, и даже сам господин Хитоцубаси Кэйки, даже если его назначат сёгуном, ничего с этим не сделает. Бездарное дурачье в обеих столицах ненавидит его за ум, ученость и талант. За то, что он выскочка из младшего дома Мито, любимец и надежда патриотов. За то, что не боится заморских новшеств и не лебезит перед бабьем из свиты сёгунской матушки. За то, что не спешит развязать войну против иноземцев и Тёсю, так как лучше всех понимает: эта война будет последней не только для сёгуната, но и для Японии. Сановники императорского двора ненавидят его и изо всех сил подкапывают его башню. Скольких еще она погребет под развалинами — им безразлично. С ними-то ничего не случится — потому что с ними никогда ничего не случается. Да, в этих делах с колдовством чувствуется рука сановника, рука человека знатного, считать потери не привыкшего…

— До чего же тошно иметь дело с сумасшедшими, — вырвалось у Сайто.

— А мы кто? — искренне удивился Харада, приподнимаясь на локте.

Окита рассмеялся. Да, в устах человека, вспоровшего себе брюхо на спор, вопрос куда как уместный.

Сайто покосился на товарища, усмехнулся краем рта.

— Когда кто-нибудь из нас будет готов заклинать богов человеческой кровью, я тебе отвечу.

* * *

Он был не настолько стар, чтобы помнить те времена, когда этот пруд оправдывал свое название: Обасутэ, «брось старуху». Ко времени его рождения — человеческого рождения, от чресл мужчины и женщины — этот обычай был уже отменен несколькими императорскими эдиктами. В годы своего второго рождения — высшего рождения — он вновь столкнулся с этим обычаем в деревенской глуши, до которой никто не позаботился донести весть об императорском милосердии. Тогда этот обычай оказался ему весьма полезен. И обычай выносить в лес лишних детей — тоже. Он не любил убивать тех, кто был частью чего-то большего: семьи, сельской общины, войска… Пламя нужно кормить валежником и сухостоем, а не живыми деревьями. По возможности.

Обычно, пребывая в Киото, летом он искал добычу здесь. В рощах вокруг храма Инари летом ночевали бродяги, промышляли девки последнего разбора, ублажающие клиента прямо на земле, мелкое ворье делило здесь добычу и резалось, и тут же выясняли отношения беззаконные ронины. Человек исчезал — и никто потом о нем не спрашивал.

Но сейчас это ночное население горы Инари скорее мешало. Ритуал надлежало провести во внутреннем святилище, окуномия, но до него требуется еще дойти и донести жертву — в паланкине, без шума. Нельзя, чтобы кто-то из бродяг повстречал процессию и разболтал о ней.

Выйдя на берег пруда, он ждал, когда вернутся четверо птенцов, посланных очистить путь.

Жаркий воздух застыл недвижно. Оспины ряски осыпали бледный лик луны. Лягушка прыгнула — луна пошла рябью. «Кири-гири» цикад висело в ночном воздухе. Он знал тысячи строк о луне, прудах, лягушках и цикадах — слишком много, чтобы сочинять еще три. Он не нуждался в поэзии — он был ею. Был прудом и карпами, лягушками и костями утопленных детей, осокой и ряской, рощей, луной и цикадой, пьяным юным ронином на другом берегу…

Любопытства ради он вслушался в эту жизнь. Молодость, чистота помыслов, горячая жажда любви и неумение любить, и вместе с тем — недетское какое-то отчаяние, так знакомо отозвавшееся в груди… Внезапно куда-то исчезли восемьсот лет, и в лицо дохнула та ночь, весенняя ночь в горах Ёсино.

Мимолетное колебание — не отозвать ли птенца, посланного прервать эту жизнь. Нет. Ритуал важнее. Прости, мальчик.

Ночь дрогнула. Бесшумная атака, беззлобный охотничий пыл хищного зверя, изумление и страх жертвы… Все было знакомо, все было тысячу раз, как луна, цикады и пруд…

Новой была только боль — настолько неожиданная, что в первый миг он даже не понял, кому она принадлежит. И лишь когда время вновь потекло и звон цикад ворвался в уши, он, цепенея, понял — птенца больше нет, а юный ронин на том берегу стремительно трезвеет от изумления.

— Господин, — Ато зашелестел травой. — Мы принесли ее.

— Хорошо, — он развернулся. — На том берегу молодой ронин, который только что зарубил Сиро. Подойди к нему. Заговори. Попробуй привести к святилищу. Он нужен мне.

Паланкин стоял на дорожке, ведущей к окуномия. Неприметный, простой, без знаков или рисунков, не новый и не старый — никакой. Откинув полог, он забрался внутрь.

Девочка проснулась. Вздрогнула.

— Не бойся, — прошептал он. Коснулся ее подбородка, вложив в движение как можно больше успокоительной ласки. — Я твой новый хозяин. Как тебя зовут?

— Момоко, — пролепетала она.

Момоко, персик. Щека, поросшая нежным пушком.

— Это слишком простое имя для моей невесты. Я буду называть тебя… госпожа Мурасаки.

— Вашей… невесты? — ресницы девочки затрепетали.

— Да. Неужели ты думала, что тебя берут в мой дом простой служанкой? Дай мне руку.

Девочка с отвагой невинности вложила горячие пальчики в его ладонь.

— Госпожа Мурасаки, — повторила она, не веря своему счастью. Сказка сбывалась. Замарашку Отикубо[47] посетил прекрасный принц. Впрочем, эта бедняжка, скорее всего, даже понаслышке не была знакома с повестью о прекрасной Отикубо. Ведь даже бродячие кукольники были для нее недоступной роскошью — она знала только работу с утра до ночи. Рука под его пальцами грубей, чем его пятка.

— Ты будешь жить в моем дворце, — прошептал он. — Носить только самый тонкий шелк и есть только сладости. Пойдем.

— Во дворец?

— Нет, сначала в храм. Мы должны совершить свадебную церемонию…

Зачарованная девочка выбралась из паланкина, опираясь на его руку.

— Спать, — скомандовал он носильщикам — и те заснули стоя, послушно закрыли бездумные глаза. Мордашка девочки лучилась восхищением.

— Вы волшебник?

— Да, моя госпожа Мурасаки.

— А что вы еще умеете?

— Многое, госпожа Мурасаки. Хотите, я убью лягушку ивовым листом, как это сделал Абэ-но Сэймэй?

Девочка покачала головой.

— Не надо убивать лягушек. Они смешные.

Он улыбнулся

— Госпожа Мурасаки, вы умней, чем иные придворные Государя. В самом деле, не стоит никого убивать без причины. Осторожнее, госпожа моя. Здесь ступеньки.

Перед воротами внутреннего святилища он задержался, и охранники привычно застыли по сторонам. За дверью кто-то был. Два человека, уныло несущие службу — храмовая стража. Их он даже не собирался убивать, поразить волной — и только. Но было и нечто третье. Удивительное и беспокоящее. Нечто вроде огромной собаки.

Однако, усмехнулся он про себя. Сначала юный ронин, который срубил Сиро одним ударом, не успев даже протрезветь. Теперь — это существо в храме. Забавно. Неужели священные лисы Инари действительно существуют?

Решительным толчком он открыл ворота.

* * *

Самое паршивое — что преступника нужно брать с поличным, и никак иначе. А значит, придется рискнуть жизнью ребенка и осквернением святилища. Каннуси[48], человек неглупый и незлой, сразу же указал Сайто на этот недостаток его плана. Сайто, глазом не моргнув, пообещал сделать все, чтобы не допустить убийства. Тогда каннуси добавил, что не только убийства нельзя допустить, но ни одна капелька крови не должна пролиться в окуномия. Скрипнув зубами, Сайто пообещал и это. И как теперь прикажете брать трех человек вооруженной охраны? Ножнами глушить? А ведь есть еще четверо, которых вельможа послал прочесать рощу. Ну, за этих можно не волноваться — Окита с Нагакурой позаботятся.

— Не спать, они здесь, — скомандовал он, выглядывая в щель ворот святилища.

Вельможу он не принял в расчет. Что-то такое хлипкое, мелкое, идет — как по воздуху плывет, да еще и одет по-дворцовому, платье топорщится, штаны по земле волочатся, черная шапка поблескивает лаком… Кто мог ожидать, что этакий принц Гэндзи выхватит меч и примется им махать, да еще так споро? А Суэкато и меча выхватить не успел, обвалился распоротым мешком. Девочка даже не закричала — то ли не успела ничего понять, то ли одурманена. Зато закричал Сайто — набрал полную грудь воздуха и заорал так, чтобы услышала вся третья десятка, а заодно и патруль Окиты у второго коридора ворот-тории:

— Здесь Синсэнгуми! Бросай оружие!

«Принц Гэндзи», оружия, конечно, не бросил. Он извернулся из-под удара и толкнул вместо себя девочку — туда, куда должен был упасть сверху клинок. Не будь Сайто левшой, жертвоприношение состоялось бы. Но противник ожидал правшу и жертву толкнул под удар с правой, а сам ушел влево. Белый шелк верхней его одежды распался под догнавшим клинком, и в первый миг Сайто подумал, что развалил мерзавцу плечо, но тот так лихо сиганул на алтарь, как и здоровый не смог бы. Мелькнуло в прорехе красное… нет всего лишь шелк нижнего платья, досада какая! А следующим прыжком вельможа метнулся через ограду и был таков.

— Наму Амида Буцу, — выдохнул Ёситака и замахал руками, творя знаки от нечистой силы.

Сайто с разворота врезал ему по роже.

— Вперед! Взять ублюдка!

Что-то мешало. Визжало, тыкаясь головой в живот, цеплялось за пояс и хакама.

Сайто оторвал от одежды тощие лапки перепуганной девчонки, стряхнул ее с руки, пихнул под алтарь с гадальным шаром и забыл о ней прежде, чем выбежал из ворот окуномия. Он помнил только одно: Окита.

И тут на него бросились двое в черном.

* * *

— Ну, чего застыл?

Ран обернулся и увидел высокого мужчину в черном хаори.

— Надо уходить, пока не набежали патрульные. По ночам здесь шастают Мибуро.

Слово «Мибуро» подействовало как ковш холодной воды в лицо. Кем бы ни был зарубленный, грабителем или сёгунским убийцей, торчать над его трупом с окровавленным мечом в руках не стоило. Ран достал из-за пазухи лист бумаги, стер с лезвия кровь, вложил меч в ножны и только после этого зашагал вслед человеку, которого узнать-то узнал сразу, а имя вспомнил только сейчас. Ато Дзюнъитиро, вассал суеверного господина Аоки.

Не время было спрашивать, что господин Ато изволит делать на горе Инари, луной любуется или разбоем промышляет. Для разговоров существует белый день, а ночь — для того, чтобы убивать впотьмах, а потом бежать и скрываться.

«Как я устал от этого, — подумал Ран. — Боги ненавидят меня — за что? Чем я так нагрешил в прошлой жизни?»

Он всем сердцем привержен был учению Будды, но в свободный день пришел сюда, в синтоистский храм, чтобы спросить о воле богов при помощи гадального шара омокару. Потому что сил уже никаких не было жить, и умирать тоже было нельзя — все равно что убежать в разгар боя и товарищей бросить, сказал Рёма, и был, конечно, прав… Он хорошо придумал, Рёма, — чтобы или господин Кацура, или господин Сакума как-нибудь пристроили его на учебу к варварам. Перенять их науку, сделать Японию богатой и сильной. Вот только ни Рёма, ни господин Кацура не знали, что делать с запахом крови, который везде мерещился Асахине Рану по прозвищу Тэнкэн. А когда людской разум ничего придумать не в силах, за советом идут к богам. К старым богам, богам этой земли, жившим тут до того, как Будда и над ней пролил свой свет. Юноша уважал буддийских наставников, но он и без спроса знал, что они ему скажут: не греши, не убивай. А как не убивать, если сильный пожирает слабого. и нет от этой напасти никакого лекарства? А чего нельзя вылечить лекарством — лечат лезвием. Так или иначе.

Так он думал до этой зимы, пока Рёма ему не вложил ума в голову. До сих пор было стыдно — он ведь убивать Рёму пришел тогда, и ведь убил бы, не будь господин Рёма так хорош на мечах. А сейчас и вспомнить стыдно, и рад бы бросить кровавую работу, да как? Слово «телохранитель» пишется тремя знаками: «использовать», «сердце» и «палка». Если палку нельзя использовать — то кому она нужна? И разве сердце не велит защищать благодетеля — то есть, гоподина Кацуру?

Короче, он решил спросить у Инари: стоит ли ему принять обеты убасоку[49] или лучше остаться воином?

Начал с того, что купил кувшинчик сакэ для подношения, а как дошел до храма, увидел, что никто не несет ни сакэ, ни риса — и обругал себя дураком: конечно, это же Инари, ей риса и сакэ в дар не несут, зачем ей, весь рис и так — её! Тут уже можно было, наверное, назад поворачивать — раз день не задался, так и до ночи удачи не будет. Но он полгорода прошел по жаре, не ел — не пил, постился, и когда еще будет свободный день? Словом, Асахина продолжал упрямо подниматься на гору, по дороге купил красной бумаги и хотел написать стих, но и стих не складывался, только зря тушь испортил и бумагу замарал. И когда закончилась длинная очередь паломников и Асахина встал перед гадальным камнем, закрыв глаза и всем существом сосредоточившись на вопросе, череда неудач завершилась окончательным крахом: поднимая камень, он рванул его слишком резко, и тот вовсе выскользнул из рук, чудом не грохнувшись на ноги следующему паломнику. Словом, богиня сказала не просто «нет, не надо становиться убасоку», а что-то вроде «катись отсюда, головорез Тэнкэн, я и разговаривать с тобой не хочу!»

Ран добрался до какого-то пруда и выпил все сакэ, что принес для богини. Вечерело: пока шел, пока на гору поднимался, стих пытался сложить, в очереди стоял — уже и солнце на горы присело. Ран плеснул немного сакэ в пруд — несколько жирных карпов, поводя плавниками, поднялись к нему и стали требовательно пучить глаза: позвал — корми. Ран плеснул еще немного сакэ: еды нет, а пить — пейте. С невысокого постамента осуждающе смотрела каменная лиса. Ран повернулся к ней спиной. Допил остальное, прилег на траву отдохнуть немного перед дорогой — и сам не заметил как уснул. Даже не уснул — поддался пьяной дремоте, а вполуха все равно слушал, что вокруг творится. Потому и успел зарубить напавшего, толком не придя в себя — услышал как одежда зашелестела, почувствовал тень, холод какой-то, и…

Погадал на омокару, нечего сказать. Теперь иди вот за господином Ато, сам не зная, куда…

Вниз, вниз и вверх по склону, в небе хороводят верхушки деревьев и белая луна, похожая на круглый подвесной фонарь. Глупо, подумал Ран и остановился. Господин Ато в своем черном сразу же потерялся среди теней, и Ран остался один. Ночные рощи вокруг храма Инари были совсем не такими пустыми, какими казались. Где-то тявкнула то ли собака, то ли лиса. Лиса, наверное — они были тут везде, самые старые — на вросших в землю и заросших вьюнком постаментах, вон, еще одна таращится из лунного пятна, а за ней чернеет провал ворот-тории, словно проход в мир духов и богов. Спутница богини кивала остроухой каменной головой, приглашая туда.

И тут сверху раздался звук, который ни с чем не спутаешь: лязг мечей. И чтоб уж совсем все стало ясно, чей-то зычный голос прогремел в темноте:

— Здесь Синсэнгуми! Бросай оружие!

Определенно, определенно Асахина Ран не пришелся по нраву госпоже Инари — сразу и крепко…

* * *

Было больно. Тот, кто в эту эпоху носил имя Аоки Мицуёси, не сразу понял это. Ему давно не было больно, уже несколько сотен лет. Отзвуки чужой боли он ощущал, а ему самому никто не мог причинить вреда, — а вот сейчас поперек спины горел рубец. Непростой, видно, меч был у того высокого оборотня — недаром скользнуло по его лезвию голубым огнем. Дрогнули и разорвались, больно ударив, еще две нити. В гневе Аоки выпрямился, бросил меч и пошел обратно к окуномия. Остановился в густой тени, не доходя пары шагов до четы сторожевых каменных лис. С той стороны тории стояли двое, фигуры озарены мерцающим голубым огнем. Господин Аоки сморгнул, отделяя призрачное от явного, и обычным, смертным зрением уловил в ярком лунном свете двух юношей в светлых накидках с узором из «горная тропка», а рядом с ними еще людей. Сердце затопила ледяная ярость — это отбросы, эти оборванцы, как он мог принять их за божественных воителей? Он поднял руку ладонью вперед и толкнул воздух

Мир вокруг них колыхнулся, как отражение в пруду, ветки сливы дрогнули и застыли, а потом невысокий юноша нырнул навстречу. Волна ужаса остановила, даже свалила бы человека, в этом дайнагон был уверен. Его волну не удавалось преодолеть ни яростью, ни доблестью, ни… но навстречу ему летели не ярость или отвага, а… спокойное внимание служанки, заметившей пылинку на лакированной поверхности.

Аоки повернул руку, сделал шаг вперед. Что-то рыжее, с теплой кровью, брызнуло из-под ног. Он не упал, конечно же, не упал, не мог упасть, даже не потерял равновесия — только потратил лишнюю долю секунды, неважную в этом плотном мире, обычно не важную…

И еще прежде, чем (тройной выпад: плечо-плечо-горло!) сталь коснулась дайнагона, его обожгло болью еще раз, словно плеснуло в него по клинку слепящим солнечным светом.

Одинокая лисья тень на площадке одобрительно кивнула.