Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Терехов
Крысобой
Мемуары срочной службы
Крысобой
Криминальный голубь
Разве бывают трусы такого размера? Нет-нет. Трусы бывают большие, но на слонов их не шьют. Сырой августовской полночью двадцать шестого числа девяносто второго года уже зрелый мужик хоронился на крыше электрической подстанции на Молодогвардейской улице и караулил толстущую бабу из первого подъезда — баба кружила у подъезда, как на привязи. Я — этот мужик.
Под смолистой крышей подстанции гудели агрегаты, и, спасая мужскую силу от возможного излучения, я подсунул под штаны папку с документами, а баба заносила зад на очередной поворот — трусы ей шить только из наволочки. Значит, под халатом их скорее всего не было. Что за радость гулять, когда дует в зад?
Ну, над башкой моей барахтались голуби в тополях. Судя по залежам помета, я занял их нужник. Кишки на запор! Я те хвост подыму! Для угрозы я хрипло подмяукнул:
— Мя-ав. Мя-а-у-ав!
Шлеп! По макушке чиркнула густая струя.
Сгорбился, чтоб не текло за ворот, так и так твой жирный зад!
Дверь подстанции отворилась, и замасленное дежурное существо, запечатав ее замком, глядело вроде в сторону Рублевского шоссе, но двигалось в круглую, как адская пасть, грудастую тень у подъезда.
В тополях заскрипело окно.
— Гули-гули-гули, — заныли сверху, на мою спину посыпались вроде сухари. — Мам, там суп остался? Дай.
Тут голубь не сдержался и отчетливо сказал:
— Закрой, проститутка, окно!
У подъезда баба ухватила товарища за рукав и, как сына, повлекла за собой. Спустя минуту розовый ночник в известном окне задуло, и я на карачках подполз к лестнице: есть.
Вытирая кленовым листом, я размазюкал помет по всей голове и поднялся в подъезд. Женщина выкликала из окна «Милиция!» — по мою душу. Со стороны метро «Кунцево» ей куковал дежурный старшина:
— Что такое? Что такое?
Мне показалось, что за десять минут можно углубиться и в такой зад, я застучал в дверь, услыхав в ответ пробежку босых ног, и колокольчиком звякнула пряжка ремня, так вот.
Отворившую бабищу я задвинул в комнату и уже вымывал в ванной волосы под ее жалобу: «Мы спим давно».
— Я те посплю… Ты у меня кровати бояться будешь! — цедил я сквозь полотенце и включил свет в следующем закоулке, где вскинулась в кровати седая мать.
— Серафима Петровна, здрасть. Мы работали в вашем доме с крысами. Все квартиры подписали, что чисто. Ваша квартира не подписывает. А нам денег не платят.
— У меня-то нет. У дочки в комнате, — шептала старуха. — Вот только что. Как она ложится — начинает скрести. Неделю скребется…
— А меня неделю трясет! — заорал я. — Подписывай, что крыс нету! Скребутся у ее дочери! Дочь пилят хрен знает кто…
— Это Вова, — вставила дочь.
— А нам жрать нечего. А ну — пиши!
Дочка отставила свой утес и накалякала роспись, вырывая космы из маминых рук. Я побежал в метро. В подстанции захлопнулась дверь и клацнули замочки. То-то, Вова.
Два туалета для двух ветвей власти
— Пускаешь слюни в подушку? — разбудил я Старого телефоном. — Завтра получай деньги, плати за подвал.
— А те две квартиры?
— Один, вот тот, кому крысы половые органы грызли, на учете в психдиспансере. Я справку взял. А у второй дочь кроватью скрипела, а матери говорила — крысы. Если бы ты видел ее зад. Ты бы не уснул.
И я упал спать. Прямо в подвале. Под контору мы сняли подвал, мы бедовали на мелких заказах.
Миллионы лет серые и черные крысы, наименованные по родине — Китаю — синантропными, теснились в рисовых болотах, запертые Гималаями, пустыней, джунглями и льдом, в поганом месте, откуда к нам — орда за ордой.
Когда люди двинулись за золотом, тотчас стаяли ледники и освободили перевалы — хоп! Орда вырвалась. Огибая Гималаи, на север! — в Корею, Маньчжурию. В индийский соблазн — на юг! Восток сдох, не подняв головы. Будду с Новым годом первой пришла поздравить крыса, ей молились — знак радости и достатка!
Европа стонала с двенадцатого века, не мирясь — как же, ведь в золотой Элладе не жили крысы! Хотя черные крысы, корабельные и чердачные жильцы, еще Древний Египет зажали так, что убийство, даже невольное, кошки карала смерть! А уж заветная Эллада и Рим спасались одним: молчали. Всех называли «мыши», а мы гордились их чистотой, дурачье!
Но раскопки прояснили, какую именно тварь описывал Аристотель: зарождается из грязи на кораблях; зачинает, полизав соль. Кого укорял похотью Диоген. Кому пенял Цицерон за сгрызенные сандалии. Бог «мышей» — Аполлон. Боги крушили титанов так, что покачнулась и треснула земля. Тогда из черных трещин — цоп-цоп-цоп — хлынули.
И окружили людей.
Гора родила мышь. Дьявольский умысел: самая безнадежная весть полощется слепой поговоркой без указания, кто гора, кто мышь.
В подвале нет окон. Ночь кончается, когда Старый включает свет. Сует в скважину ключ, подобрав с пола отклеившуюся от двери бумажку «Артель РЭТ»[1]. Я не выспался. Старый, скотина, мог бы притащиться и позже.
Каждый греб за свои грехи. Привез райских яблочек для любимой — и коготочки в белую шею. По следочкам черных сестер заструились серые — пасюки[2], триумфаторы! Шагнули с арабами в Персидский залив, Красное море, а крестоносцы повезли их дальше из Палестины, а суда Венеции вместе с жемчугом и пряностями доставили в Европу чумных крыс. В пятнадцатом веке церковь прокляла их. Поздно. Косточки пасюка отрыли во дворце ширваншаха в Баку.
Пасюки начали грызть Русь. За торговые вольности Пскова и Новгорода отплатили носами и ушами колодники Соловецкого монастыря, крысы пришли за Петром I. В 1727 году землетрясение в Кумской пустыне бросило полчища пасюков на Астрахань: «клещи» сомкнулись.
В 1732 году судно из Ост-Индии доставило возмездие для Англии. В 1753 году сдался Париж, через двадцать лет бедняки жрали крыс во время парижской осады. Мясо напоминает нутрию.
В 1775 году капитулировала Америка.
В 1780-м — Германия.
Русские мужики достигли Алеутских островов, острова кишели крысами, так и назвали — Крысиные.
В 1809 году пала Швейцария.
Старый ходит, он чихает, собака, ставит под нос мне пакет молока, кладет булку, шарит в сумке что-то еще. Он — главный, имеет стол. У меня есть раскладушка, сплю, поджав ноги.
Они идут, конец прошлого века отпраздновали взятием Тюмени, Тобольска, Евпатории. Русско-японская война наградила крысами Омск, Томск, и к 1912 году они совершенно заняли Сибирскую железную дорогу.
Первая мировая накормила черных и серых мясом, Европа пала целиком. Вторая мировая прославила крысиные подвиги на Волховском фронте и в блокадном Ленинграде — крысы грелись в постелях детей и заселили передний край обороны. Эвакуация развезла их на все четыре. В 1943 году по железной дороге пасюк вступил во Фрунзе.
— Хватит ногой дрыгать, — сказал Старый. — Хватит спать. Я заплатил за подвал.
Я смеялся в колыбели смешным маминым словам. Советские мусульмане научились есть свинину, получили свинофермы и все, что полагалось, в придачу. В последние чистые места крыс развезли товарные поезда, песенные целинники, Военно-Грузинская дорога, прибалтийское сено, переправляемое в Поволжье, канадская пшеница — в Якутию, картошка из Северного Казахстана — в Алма-Ату. Все.
От полуторакилометровых карпатских высот до подводных лодок во Владивостоке. Про крыс это слово — всесветные.
Когда человек делает одно — у него получается. Но с этим «одним» он получает еще и другое. «Одно» бывает разным, добавка одинакова: с ушками и хвостом-сосулькой. Я вырос, а они уже у моего города.
Я надорвал молочный пакет и щипнул булку. К нам зашел седовласый, кряжистый дядя в деловом костюме, с ходу почесал шею и вытащил из пиджака газету объявлений:
— Вот здесь…
Объявление я дал такое: «Беспримерные возможности. Уничтожение крыс и мышей в любом районе Земли. Цены — ниже международных. Мы спасли от крыс Вандомские острова, Тюрингию и общественный туалет (триста посадочных мест) в Женеве. Лауреат Шведской академии — артель „РЭТ“! Проезд: метро „Медведково“, 661-й автобус до остановки „ГПТУ“. По другой стороне вдоль бетонного забора до пролома. Через автобазу мелькомбината. Спросить дом Всероссийского общества слепых. Подвал первого подъезда. Шестая дверь слева. Телефон 431-60-31, с 22 до 24. Владимир, Лариса».
— Все верно, — сказал Старый. — Присаживайтесь.
Дядя опустил глаза на майки-носки, развешанные по батарее, посмотрел на мою опухшую морду.
Старый представился:
— Кандидат наук, ведущий научный сотрудник зоопсихо-логической лаборатории Московского университета. А это аспирант Института эволюционной морфологии имени Северцева.
Услышав незнакомые слова, дядя присел и внятно поведал:
— Ребята, вы можете много заработать.
— Можем. Если время позволит, — откликнулся я. — Мы вчера из Стокгольма. Через неделю — Лиссабон. Пива не выпьешь, так рвут. — И быстро поднялся. — Что у вас за дом? Небось опять за валюту?
Дядя развернул карту по столу, Старый локтями упал на нее, внюхиваясь в добычу.
— Город Светлояр, бывший Ягода, Тамбовская область. Я — хозяин, мэр. — Дядя почесывал коленку. — Тут гостиница «Дон», двадцать пять этажей, киноконцертный зал — ваша работа.
— Дон, — повторил Старый.
— Переименовали гостиницу. В связи с событиями. Двенадцатого сентября торжественно открываем исток Дона.
Старый повел пальцем по карте:
— Это у вас?
Дядя вздохнул и поморщил низкий лоб.
— Не для печати: вообще-то нет. Идея такая в Москве: присоединить к «Золотому кольцу», где иностранцев возят, старинный город, и чтоб там же исток Дона, историческая река, борьба за свободу, то-се. А где исток, там, в общем, и ученые не разберут, три области спорило. Мы и не знали про эту затею, мы не старинные, сталинская новостройка. А наш депутат в Верховном Совете в Комиссии по культуре. И решил вопрос. Нам бы хорошо иностранцев, у нас ликероводочный завод. Так что взялись, уже трубу к Дону тянем — будет исток! Завезли курганы с Украины, с Причерноморья, показательные раскопки, мечи собрали с музеев.
— А как же название?
— Историков подключили, пробиваем в печати идею, что Ягодой город назывался не в честь сталинского палача, а основал Юрий Долгорукий на месте, где знакомая монахиня жила, или на месте, богатом малиной.
— А малина-то есть? — обрадовался я.
Дядя еще вздохнул.
— Завозим. Высаживаем. Это дело мое. Наш депутат переборщил, в Министерстве культуры нашумел, что исток открываем, праздник, тысячелетие города — как раз совпало с визитом Генерального секретаря ООН. И этот душман приедет. И наш Президент приедет. И телевидение приедет. За кровью моей. С крысами у нас ужасно, мясокомбинат, понимаете. Нужен зал. Ваше дело: только зал гостиницы. Сделаете? — Он почесал щеку, мы переглянулись. — Зовут меня Иван Трофимович, я не обижу. — Он тронул портфель, я полез за стаканами.
— Значит, времени почти нет… Ну что ж, за срочность, плюс зал, подвал, чердак, коммуникации, газоны, поэтажно, лифты. — Иван Трофимович открыл бутылку, Старый считал на салфетке, я вдохнул. — Шестнадцать тысяч четыреста долларов. Плюс кормежка, проживание.
Всех как поубивало. Замерли, слушали, как протяжно бурчит в моем брюхе. Время спать, а мы не ели.
— Нет. Дорого очень. — Дядя поднялся и пожевал бесцветные губы. — Я обращусь в государственную санэпидемстанцию.
— Сходите. — Я толкнул руку Старого, дернувшуюся зачеркнуть ноль у объявленной цифры. — Вам скажут: врачей нет, ядов нет. За две недели такое здание ни за какие деньги не вычистишь. Потеряете еще день. А там и мы не возьмемся. Если вы чешетесь от крысиного клеща, значит, у вас в деревне и туляремия, и лептоспироз. Представляете, если какой-нибудь дурак напишет в Госсаннадзор или прямо Президенту? — Речь я запил молоком.
Старый взял насупившегося мэра под руку.
— Иван Трофимович, — шептал, как малолетнему, под шляпу. — Кто вам поможет? Никто вам не поможет. С жульем свяжетесь, подпишете договор об уничтожении на девяносто восемь процентов. Покажут пять дохлых и уедут. А хвост популяции[3]? Он останется. Через месяц заскачут по вашему пиджаку. А мы можем вывести под ноль. Мы — лучшие в стране, вы у любого спросите. Вам бюст на родине поставят.
— Уже есть. — И дядя обмяк.
Выпили.
— Хотите? — восклицал Старый. — Весь город вычистим. За три месяца! А вдруг гостю из ООН захочется в баню?
— Они, наверное, не моются. Мне фотографию достали — как цыган. Город местные подчистят, народным способом. Корпорация у нас открылась. «Крысиный король» — так называется.
Я рассмеялся: корпорация! народным способом!
— А что ж они гостиницу не могут?
Старый, поднося дяде чарку, двинул мне локтем в нос.
Мэр Светлояра вдруг ответил твердо:
— Гостиницу не берутся. Никто не берется. Я до вас всех объездил, и кооперативы, и государственные. Все отказали. Глухой номер.
— Почему? — спросил я осторожно.
— Ребята, у нас мрак. Уж привыкли к крысам, исторически сложилось. Накрошили бы в подвалы колбасы, они бы на улицу и не вышли. Каждый бы гулял в своем зале. — Он весь оседал. — Но в гостинице они падают с потолка. В щели. Могут днем. Могут на стол. Могут на голову. Мне — на голову. — Он снял шляпу. — Крысенок. Сюда. — Глаза его слезливо поблескивали. — Нам не надо «под ноль». Пусть бегают. Чтоб только день один не падали!
— Со второго этажа падают? — уточнил Старый.
— Да нет над залом никакого этажа!
— Проникают на крышу из подвала?
— И в подвале нету. Гостиница — самая чистая в городе. Только падают с потолка. А вы с меня за каждый этаж дерете!
— Найдем на каждом этаже, если падают. Вы их просто не видите, — огрызнулся Старый, хмыкая мне и мигая, но я призадумался.
Старый ткнулся в стол за бланками договоров, и на устах его вспухло золотое слово «задаток». А я, убедившись, что смывной бачок исправен, со спокойной душой выполз во двор и лег на лавку под яблоней-китайкой с побеленным коленом. Любуясь железной скобой двери «Прием стеклотары», я вдыхал последний август — вот и кончилось.
Поделиться книгой: