Весь мир бурливым следом опоясан... Вот Русский остров. Вот Владивосток. Знакомый берег все еще неясен, Вдали мерцает первый огонек. Своей земли не видели полгода, Волна листала книгу дальних стран. Еще бушует зимней непогодой Великий, или Тихий, океан. Стоит звезда высоко-превысоко, На старых сопках синие снега. Холмы Владивостока, Огни Владивостока, Родные берега. Наполнен город песенкою детской, Ее мотив я слышал так давно. Моряк танцует в клубе на Посьетской, С друзьями пьет испанское вино. Военный марш играют музыканты, И дарит боцман девушке значок, Ему врученный в дальнем Аликанте, — Серебряный холодный кулачок. Кружится, вьется золотистый локон, Как эта встреча сердцу дорога. Холмы Владивостока, Огни Владивостока, Родные берега. А все-таки печальны эти танцы! Сменяет их взволнованный рассказ, Как бьются за Республику испанцы, Как ждут и жаждут помощи от нас. Приморский ветер обдувает ванты, Торопятся на судно моряки, И, словно кулачок из Аликанте, Сжимают и вздымают кулаки. Им снова плыть к Испании далекой. Прощайте, милые, прощай, тайга. Холмы Владивостока, Огни Владивостока, Родные берега. 1938 АКТЕРЫ
Новогодняя ночь на границе... Черной бурей гремит грузовик. Легким снегом дорога клубится, Что идет до луны напрямик. Поскорей бы к заставе добраться! Ждет давно пограничный отряд. На фанерных листах декораций Перезябшие люди сидят. Их встречают, родных и любимых, И в столовую быстро ведут. Говорят им: «Играйте без грима — Темновато и холодно тут». Меркнет жалобный свет керосина, Расцветает неведомый мир: Старомодный этюд из Расина И торжественный, мудрый Шекспир. А потом с самодельных подмостков, Вызывая вперед молодежь, Громогласный встает Маяковский Под сплошное веселье ладош. Время движется быстро и скупо, Забывает о сцене актер; Входят люди в морозных тулупах, А другие уходят в дозор. Дездемоне, пожалуй, не снились Ночь такая и Дальний Восток... И что два отделенья влюбились В чуть охрипший ее голосок. 1938 ТВЕРДЫНЯ
Я прошел по Дальнему Востоку, По земле холмистой и лесной. Я дышал тревожно и широко Синею приморскою весной. Видел я и тот далекий берег, Где, под рокот медленных валов, Спит в песке угрюмый старый Беринг В окруженье пушечных стволов. В час ночной холодной непогоды В Спасске я ходил вдоль старых шпал, Над сырой могилою Лагоды С непокрытой головой стоял. Небо синее, как на Востоке, Пусть всегда сияет надо мной. Люди сильные, как на Востоке, Пусть всегда проходят предо мной. Жить хочу! Хочу вставать с рассветом, Чистым солнцем умывать лицо. Разве я сумел бы стать поэтом, Если б не был рядовым бойцом? Никогда! И нашей чистой правды Не отдам в обиду никому, Может, в яростном бою, На травы Упаду... Но смерти не приму. Пусть на пост, в холмистые просторы, Выйдя накануне новых гроз, Встанет Юра, старший брат, с которым, К сожаленью, я недружно рос. 1938 КОМСОМОЛЬСКАЯ ПЛОЩАДЬ
Комсомольская площадь — вокзалов созвездье. Сколько раз я прощался с тобой при отъезде. Сколько раз выходил на асфальт раскаленный, Как на место свиданья впервые влюбленный. Хорошо машинистам — их дело простое: В Ленинграде — сегодня, а завтра — в Ростове. Я же с дальней дорогой знаком по-другому: Как уеду, так тянет к далекому дому. А едва подойду к дорогому порогу — Ничего не поделаешь, тянет в дорогу. Счастья я не искал: все мне некогда было, И оно меня, кажется, не находило. Но была мне тревожной и радостной вестью Комсомольская площадь — вокзалов созвездье. Расставанья и встречи — две главные части, Из которых когда-нибудь сложится счастье. 1938 СВОИ
Хозяин смотрит пристально во мглу: Не дождь ли стукнул пальцем по стеклу? Бегут, шумят осенние ручьи. «Кто там?» — «Откройте! Это мы, свои...» Солдаты, нагибаясь, входят в дом И греют руки на огне рудом. С тяжелых касок капает вода. Подмокли папиросы — вот беда. Мы дальше шли, продрогшие насквозь. Дождь падал прямо, падал вкривь и вкось, Но нас обогревало и вело Зачерпнутое пригоршней тепло. Кто б мог, как мы, в лесах, где шли бои, Стучать в окно и говорить: «Свои!»? 1939 Зап.Белоруссия ПОЛНОЧЬ
В старом замке родовом, Окруженном темным рвом, С башней, где живет сова. Где на гребнях стен — трава, В древнем замке родовом Ночь сегодня проведем. Рыцарь с круглой головой, Рядом — в каске часовой. Свет лиловой лампы слаб, Бледен луч штыка. В замке расположен штаб Нашего полка. Рядом, за цветным стеклом, Ветер, сырость, бурелом. Августовские леса Завтра мы пройдем. Ранней осени краса Никнет под дождем. Спят казаки на полу, Радио поет в углу. Джаз бубнит, и телеграф Медленно гудит, А с портрета старый граф На меня глядит. На стенах висят клыки, По углам блестят штыки. Радио поет в ночи, Радио поет. На Москву переключи — Полночь настает. А в Москве, в Москве у нас Бьют часы двенадцать раз. Древних башен тишина Так недалека. В звон курантов вплетена Ниточка гудка. Может, это синий ЗИС К набережной мчится вниз? Может, ты сейчас идешь Вдоль Москвы-реки? Легкий глянцевитый дождь, Тихие гудки. В латах рыцари стоят. На полу казаки спят. 1939 ПЕРЕД БОЕМ
За фольварком, за чернолесьем, где-то Петух пропел о наступленье дня, И возвестила красная ракета Начало пулеметного огня. О чем мы говорили перед боем, Когда лежали на траве сырой? Да обо всем, что связано с покоем, С далекою осеннею Москвой. Кого мы вспоминали перед боем? Друзей, не побывавших под огнем, И женщин тех, которых мы не стоим И все еще девчонками зовем. 1939 «Земли щепотку я с собой не брал...»
Земли щепотку я с собой не брал Но кто из нас не ощущал тоски, Когда последний город отмерцал И за холмами скрылись огоньки? Не горевал, как в древности, Путивль, Но ждали оперсводку вдалеке, Из тех лесов, где стрелки на пути И надписи на польском языке. Из тех лесов, где образы мадонн На перекрестьях гравийных дорог. Казаки пели про широкий Дон, И был, как Дон, их конный строй широк. И думал я, шагая по лесам, Среди разбушевавшейся земли: Как хорошо, что мы родились там, Как хорошо, что мы сюда пришли. 1939 Белосток ГОРОДОК ДОЛМАТОВЩИЗНЫ
Где еще, когда увижу в жизни За дождем родимый огонек? Скоро мы войдем в Долматовщизны — Узенький горбатый городок. Кони тихо движутся во мраке, Бурками укрыты до хвоста. Их ведут кубанские казаки В темные полесские места. Запахи, изведанные в детстве, Снова наплывают на меня. Справа, слева, рядом, по соседству — Всюду здесь живет моя родня. Ей навстречу едут люди в бурках. Кажется, колонне нет конца. Краткий отдых. Песня. Перекурка. Толпы возле каждого бойца. Осень. Плеск оранжевых раскрылий. Мы стоим средь дождевых лучей У истока тысячи фамилий Киевлян, минчан и москвичей. Нет пределов для моей отчизны. Широки советские края. Тихий городок Долматовщизны — Видно, тоже — родина моя. 1939 Вильно «Я помню тебя не такой...»
Я помню тебя не такой. Неправда! Я даже не думал, Какая ты. Сквозь непокой, Сквозь радость и рядом с тоской Ты шла незаметной, угрюмой, А может, веселой... Вот так Растут безразлично деревья И ветви сплетают, никак Не в силах рвануться в кочевье. Теперь мы опять далеки, По-новому ты дорога мне. На Вильно несутся полки, Гремят под копытами камни. И кажется, будто со мной Ты мчишься по осени рядом Дорогой степной и лесной, С армейской разведки отрядом. Мы рядом, мы вместе, поверь, Вся жизнь потекла по-другому. Я мчусь к незнакомому дому, Стучусь в неизвестную дверь. Земля полыхает вокруг, Оружье сверкает сурово, И нежное слово подруг Ведет нас, как родины слово. 1939 УЛИЦА СВЯТОГО ДОМИНИКА
Наш батальон у воеводства бился, У старых почерневших колоннад. Вдруг танк заскрежетал, остановился — Его подбили связкою гранат. К нему бежали черные уланы С тяжелыми винтовками в руках, И в смотровые щели из нагана Стрелял студентик в роговых очках. Облили танк зеленым керосином. Дровами обложили. Подожгли. Был полон город криком журавлиным, Летя на юг, рыдали журавли. Еще стреляла пушка по колоннам... Потом она замолкла. И тогда Из всех щелей по плитам раскаленным К троим танкистам поползла беда. Ни стона не услышали, ни крика. Шла пузырями краска по броне. На улице Святого Доминика Горел наш танк на медленном огне. Комбинезоны на танкистах тлели, Потрескались, свернулись сапоги. И вдруг мои товарищи запели Так громко, что услышали враги. Случилось это в первый день свободы, В последний день уланского полка. Осенние, поднявшиеся воды Несла сквозь город синяя река. Там трое наших умерли как надо, На Немане, у дальних берегов, В горящем танке, расстреляв снаряды, Освобождая город от врагов. 1939 БУДУЩЕЕ
У нас особенное чувство есть — Сквозь будничный шагая непокой, Вдруг ощущаешь — будущее здесь, — Дотронься до него рукой! Такому дню еще названья нет — Весенняя прозрачная пора, Старт перелета Или тот рассвет, Когда Стаханов вышел на-гора. И это — только старт, а не итог. И это — только первый день весны. Мы видим мир за пеленой тревог, За грозовыми тучами войны. У нас особенное чувство есть, Оно — как бегуну флажок — дано. То вера, верность, мужество и честь, Стремленьем к счастью слитые в одно. То чувство — Будущее! Навсегда Оно по жилам, словно кровь, течет. И в пятилетки сложены года — Им раньше на столетья велся счет. У нас особенное чувство есть. Оно вело нас по снегам зимы. Какому лету суждено расцвесть, Когда весною мира стали мы! 1939 «Давайте о юности больше ни слова...»
Давайте о юности больше ни слова. Есть мужество, верность — слова поновей! Военное время встречает сурово Подросших за эти года сыновей. Мы выбрали сами прекрасное бремя — Страну на плечах пронести в коммунизм. Лишь трудное время — счастливое время, Лишь трудная жизнь — счастливая жизнь. В снегах и морозах, средь зноя и пыли, Сквозь смерть мы должны свое сердце пронесть, И все ж молодыми мы будем, как были, Такими, как были, такими, как есть: Погодки, ровесники, единоверцы, Бойцы Краснопресненского полка. ...Чем мягче и беспокойнее сердце, Тем тверже, верней и спокойней рука. 1940 ДАЧНЫЙ ПОЕЗД
Я все вспоминаю тот дачный поезд, Идущий в зеленых лесах по пояс, И дождь, как линейки в детской тетрадке, И юношу с девушкой на площадке. К разлуке, к разлуке ведет дорога... Он в новенькой форме, затянут строго: Мокры ее волосы после купанья, И в грустных глазах огонек прощанья. Как жаль, что вагоны несутся быстро И день угасает в дожде, как искра! Как жаль, что присматриваются соседи К безмолвной, взволнованной их беседе! Он держит ее золотые руки, Еще не умея понять разлуки. А ей этой ласки сегодня мало, Она и при всех бы поцеловала. Но смотрят соседи на юношу в форме, И поезд вот-вот подойдет к платформе, И только в туннеле — одна минута — От взглядов сокрытая часть маршрута. Вновь дождь открывается, как страница, И юноша пробует отстраниться. Он — воин. Ему, как мальчишке, стыдно. Что грустное счастье их очевидно. ...А завтра ему уезжать далеко, До дальнего запада или востока. И в первом бою, на снегу, изрытом Свинцом и безжалостным динамитом, Он вспомнит тот дождик, тот дачный поезд Идущий в зеленых лесах по пояс. И так пожалеет, что слишком строго Промчалась прощальная их дорога. 1940 РОДИНА ОТ НАС СЕЙЧАС ДАЛЁКО...
Родина от нас сейчас далёко... Только мне по-прежнему близки Длинные холмы Владивостока, Золотого Рога огоньки. Пыльные дороги Подмосковья, Электрические поезда. Все, что с первой связано любовью, В сердце остается навсегда. Все, что было до войны любимо, Вдвое полюбилось на войне. Вспоминаю побережье Крыма, Острый парус, чайку на волне. Вижу город боевой, надевший На трамваи синие очки, Растревоженный, помолодевший, В шпилях, засверкавших, как штыки. Ровных улиц пушкинские строки И ступени Зимнего дворца. Облегчает этот груз далекий Фронтовую выкладку бойца. В сердце проношу я осторожно Родину — сокровище мое. Без нее и жить нам невозможно, И умереть не страшно за нее. 1940 ЗАЯВЛЕНИЕ
«И если даже умереть придется, Прошу считать меня большевиком». Стрелок-радист все думал, что дождется — Сейчас займутся и его листком. Но вызвали с партийного собранья: «Прием придется отложить на час». То было темным утром, ранней ранью. Прожектор в небе только что погас. Пошли на взлет. В перчатках мерзнут руки. Притихла чуть январская метель. Ревут моторы. Смотрят бомболюки, Как подплывает заданная цель. Морозный ветер, как струна, звенит. Глухие взрывы издали слышны. Внизу худые длинные зенитки, Как волки, воют на заход луны. Уже в металле несколько пробоин, И командир идет на разворот. Не слишком ли стрелок-радист спокоен? Нахохлился, плечом не поведет. Машина точно, осторожно села, По озеру чертя холодный след. Механики спросили — все ли цело? А командир махнул рукой в ответ. И тихо вынесли стрелка-радиста. Пошли к землянкам, обогнув крыло. Друзья несли его дорогой льдистой Туда, где третий час собранье шло. Там секретарь смотрел сквозь боль и жалость На заявленья неостывший лист. Партийное собранье продолжалось. У выхода лежал стрелок-радист. 1940 Кантельярви НОВЫЙ ГОД
Новогодняя ночь! Новогодняя ночь. Поднимитесь, друзья! Оглянитесь, друзья. Я по этому поводу выпить не прочь, Но по этому поводу пить нам нельзя. Пусть во фляжке у пояса плещется спирт, Мы на жесткие нары приляжем сейчас. А далекая родина нынче не спит — Поднимает, наверное, тосты за нас. Наши грустные жены сидят за столом. Пусть они, улыбнувшись, пригубят винца. Словно танк напролом через лес-бурелом, Рвутся к ним беспокойные наши сердца. Над землянками темень — ни звезд, ни луны. Лишь прожектор по небу ведет бомбовоз. Словно черные избы, лежат валуны, Из невидимых пушек стреляет мороз. Хорошо бы всю ночь просидеть у огня, Говорить о прошедших и будущих днях. Но для сна лишь четыре часа у меня, Буду в валенках спать и в наплечных ремнях. Лишь мгновенье — и в сон, как под воду, уйду. Капитан! Хоть часов до пяти не буди. Много ль сможем мы спать в наступившем году, Сколько трудных сражений еще впереди. 1940 ШТУРМ ХОТИНЕНА
За снарядов грохочущим валом, Через проволоки клубки, По воронкам, по рвам и завалам Шли на крепости наши полки. Вот уж близко, вот в нескольких метрах Укреплений бетон и металл. Снег кружился в тот день не от ветра, Он от пуль и снарядов взлетал. Грохот пушек под стать барабану. Два осколка зарылись у ног. Зажимая ладонями рану, На пригорок товарищ прилег. Стиснув зубы от режущей боли, Он в глубокой воронке лежал, Но последним усилием воли Вновь поднялся и вновь побежал. Только крикнул: «За мною, ребята!» — И, к стене неприступной припав, Оторвал с трудом от халата Ярко-красный от крови рукав. И вознес он над амбразурой, Где в отчаянье съежился враг, Над сраженьем, над крепостью хмурой К лыжной палке примотанный флаг. 1940 ТИШИНА
Три дня непрерывного боя. Три длинные ночи без сна. Минуту мы спали. Но стоя. Нам снилась одна тишина. А пушки грохочут тревожно, Свистит боевое литье. И нет тишины. Только можно, Оглохнув, услышать ее. Какая она? Я не знаю, Припомнить ее не могу. Быть может, она голубая, Как летний туман на лугу, А может, такая, как осень. А может, она как рассвет Московский... А может быть, вовсе Ее не бывало и нет. Но в сердце надежда таится, Что встретится с нами она. Ведь где-то, за старой границей, Как прежде, живет тишина. 1940 ПИСЬМА НОСЯТ В ПРОТИВОГАЗАХ...
Письма носят в противогазах, Их в атаку берут не зря. От любимых, от синеглазых, Ожидающих с ноября. Это, правда, не по уставу, Но хранящие письма так Не нарушили нашу славу На ветру штыковых атак. Да, когда по буграм открытым Полверсты пройдет батальон, Собирают вещи убитых, Ищут маленький медальон. Адрес части, кусочек жести, Пачка писем — из дома весть. И бойцы собираются вместе — Жизнь товарища перечесть, Чтоб, в печали насупив брови, По-мужски, без слез, горевать, Там, где пролито много крови, Слезы незачем проливать. Как мы раньше дружили мало, Стыдно вспомнить нам на войне. Если ты бы здесь побывала, Ты бы чаще писала мне. 1940 ЗЕМЛЯ ОТ РАЗРЫВОВ ЧЕРНЫМ-ЧЕРНА...
Земля от разрывов черным-черна, Гранит красноват и гол, Как будто уже наступила весна И снег навсегда сошел. А мороз такой, что откроешь рот — И губы затянет лед. Варежку снимешь — мороз такой, Не шевельнуть рукой. Может быть, я и слов не найду, Чтоб рассказать о том, Как родившийся в двадцатом году Умирает в сороковом. На связанных лыжах его привезли В окровавленный медсанбат. Могилу на склоне чужой земли Вырыл ему снаряд. Товарища вынесший из-под огня, Склоняется политрук. А он говорит: «Не смотри на меня, Отвернись, прошу тебя, друг. Лицо мое болью искажено, В глазах у меня темно, А ты сейчас возвратишься в бой И страданье возьмешь с собой». И политрук, закрыв глаза, Поцеловал бойца И ушел туда, где гремела гроза, Не повернув лица. 1940 УТРАМИ СПУСКАЛИСЬ МЫ В ШАХТУ...
Утрами спускались мы в шахту. Бывало, В туннеле подпочвенный дождь моросил, Нас желтой упругой землей осыпало, За смену совсем выбивались из сил. От пота мокры потемневшие майки, Песок забивается в уши и в рот. Но девушки скажут: «Ребята, давайте Еще поработаем на самолет!» И мы оставались на смену вторую, Бесились отбойные молотки, И рвали мы яростно землю сырую, И тихо ползли нам навстречу пески. ...Я слышал над Выборгом рокот моторов, Видал, как от крыльев темнел небосклон. Их много летело. Не знаю, который Из нашей усталости был сотворен. 1940 ВОСПОМИНАНИЕ О ТАЙПАЛЕЕН-ИОКИ
Я много видел рек — и узких и широких, Запомнится не каждая река. Но есть одна река — Тайпалеен-иоки, Она не широка, не глубока. А было перейти ее труднее, Чем жизнь прожить. Но нужно перейти! Когда понтоны навели, над нею Сплошной огонь открылся на пути. Но люди шли — сурово, тихо, долго. И каждый думал: «Я еще живу». И волгарям не вспоминалась Волга. Здесь было только то, что наяву: Сквозь гром был слышен голос одинокий Звал санитара раненый в потоке... Тяжелую волну несла в века Одна, одна Тайпалеен-иоки — Холодная и быстрая река. 1940 ВАРЕЖКИ
Может, в Колпине, может, в Рязани Не ложилися девушки спать — Много варежек теплых связали, Чтоб на фронт их в подарок послать. Украшали их ниткой цветною — Славно спорился ласковый труд. Всё сидели порою ночною И гадали — кому попадут: Может, летчику, может, саперу — Много есть у отчизны сынов, — Иль чумазому парню-шоферу, Иль кому из бесстрашных стрелков. А девчонка одна боевая Написала из песни слова: «Мой товарищ! Тебя я не знаю, Но любовь в моем сердце жива». И записку свою положила В палец варежки правой она. Много варежек послано было В те края, где метель и война. Получил командир батареи Эти беличьи пуховички, Что так нежно, так ласково греют, Как пожатие женской руки. Там лежала записка простая, И бойцы прочитали слова: «Мой товарищ! Тебя я не знаю, Но любовь в моем сердце жива». Командир эти варежки носит. В днях морозных, ночах боевых Покрывает их инея проседь, Но тепло не уходит из них. ...Скоро, скоро одержим победу, Поезд тронется в светлую рань. Непременно тогда я заеду, Может, в Колпино, может, в Рязань. Чтобы после военной разлуки Незнакомым спасибо сказать И пожать эти верные руки, Что так славно умеют вязать. 1940 Райвола ШЕСТЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА
Войну мы не все понимали вначале. И перед отъездом, немного грустны, Друг другу мы встретиться обещали В шесть часов вечера после войны. Запомнив ту присказку хорошенько, Мы мчались, винтовку прижав к щеке, Сквозь вьюгу Карельского перешейка На известью крашенном грузовике. Шрапнель деревья ломает и ранит, Снарядом расколоты валуны. Мы здесь позабыли о том, что настанет Шесть часов вечера после войны. Любое письмо в истертом конверте Могло оказаться последним письмом. Мы все побывали так близко от смерти, Что кажется — вовсе теперь не умрем. Мороз был трескуч, и огонь был гневен. Ужели мы встретиться не должны, Сережа Диковский и Боря Левин, В шесть часов вечера после войны? Тот, кто пройдет по нашему следу, По минным полям, быть может, поймет. Какой ценой мы взяли победу, Преодолевая гранит и лед. И все же нам страшно и весело было У взорванной крепостной стены, И мы не заметили, как пробило Шесть часов вечера после войны. 1940 ГРОЗА
Хоть и не все, но мы домой вернулись. Война окончена. Зима прошла. Опять хожу я вдоль широких улиц По волнам долгожданного тепла. И вдруг по небу проползает рокот. Иль это пушек отдаленный гром? Сейчас по камню будет дождик цокать Иль вдалеке промчится эскадрон? Никак не можем мы сдружиться с маем, Забыть зимы порядок боевой — Грозу за канонаду принимаем С тяжелою завесой дымовой. Отучимся ль? А может быть, в июле По легкому жужжащему крылу Пчелу мы будем принимать за пулю, Как принимали пулю за пчелу? Так, значит, забывать еще не время О днях войны? И, может быть, опять Не дописав последних строк в поэме, Уеду (и тебе не привыкать!). Когда на броневых автомобилях Вернемся мы, изъездив полземли, Не спрашивайте, скольких мы убили, Спросите раньше — скольких мы спасли. 1940 СТИХИ ИЗ ФРОНТОВОЙ ГАЗЕТЫ
ЛЕЛЕКА
Середина двадцатого века, Полпланеты войною гремит. Вон летит вдоль дороги лелека, Украинская птица летит. Что летишь ты за нашей колонной, Вдруг покинув гнездо на трубе? Или хаты в долине зеленой Показались чужими тебе? Перепахана танком пшеница, Разворочен снарядами шлях. Улетает печальная птица, Тихий мир унося на крылах. Нет у нас ни покоя, ни дома, Маки в поле цветут не для нас. Лишь раскат орудийного грома Да к отходу тревожный приказ. Птица счастья! Тебе непонятно Отступление наше! Ну что ж, Будет день, ты вернешься обратно И разбитую хату найдешь. Пусть вода станет красною в реках, Пусть сгорит наша юность в борьбе, Чтобы вновь прилетала лелека И свивала гнездо на трубе. Июль 1941 Каменец-Подольская обл. УКРАИНЕ МОЕЙ
Украина, Украйна, Украина, Дорогая моя! Ты разграблена, ты украдена, Не слыхать соловья. Я увидел тебя распятою На немецком штыке И прошел равниной покатою, Как слеза по щеке. В торбе путника столько горести, Нелегко пронести. Даже землю озябшей горстью я Забирал по пути. И леса твои, и поля твои — Все забрал бы с собой! Я бодрил себя смертной клятвою — Снова вырваться в бой. Ты лечила мне раны ласково, Укрывала, когда, Гусеничною сталью лязгая, Подступала беда. Все ж я вырвался, вышел с запада К нашим, к штабу полка, Весь пропитанный легким запахом Твоего молока. Жди теперь моего возвращения, Бей в затылок врага. Сила ярости, сила мщения, Как любовь, дорога. Наша армия скоро ринется В свой обратный маршрут. Вижу — конница входит в Винницу, В Киев танки идут. Мчатся лавою под Полтавою Громы наших атак. Наше дело святое, правое. Будет так. Будет так. 9 ноября 1941 Воронеж РАДИОМИТИНГ УКРАИНЦЕВ В САРАТОВЕ
Миколе Бажану
Вслед за фронтовою сводкой Ночью, на волне короткой, — Лепет снежный, гул морозный, Голос нежный, голос грозный: Тихо-тихо, словно плача, Зашуршала передача. Голос друга, стих Тарасов Передал в ночи Саратов — Слушай сына, Украина, Одинокая руина. Мы придем в твои просторы, Мы изгоним волчьи своры! Но пока долга разлука... Кто поймет, какая мука Рядом с Волгою суровой Слушать плеск волны Днепровой. Друг мой, я ль тоски не знаю По оставленному краю — Ведь и мой московский тополь Перешел теперь в Чистополь. Меркнет дальний колокольчик. ...Митинг в студии окончен. Ты идешь до дому узкой Белой улицей Приютской. В крае тополя сквозного Нет названия такого. 1941 НОЧЛЕГ
На хуторе, за выжженным селеньем, Мы отдыхали перед наступленьем. Всю ночь ворчали мы. Признаться честно, На земляном полу нам было тесно. Но шире не было в селе хатенок. По нашим головам ходил котенок. И каждый ощущал плечо иль руку, Тепло соседа — близкую разлуку. В сыром, холодном сумраке рассвета Вонзилась в небо желтая ракета. Был синий день, и красный снег, и грохот, И гаубица не уставала охать. И трое из соседей по ночлегу Раскинулись по взорванному снегу. А вечером мы вновь ввалились в хату. Телефонист прижался к аппарату. А мы легли на пол, сырой и черный, — Но стала хата прежняя просторней. Ночную вьюгу слушали в печали, По тесноте вчерашней мы скучали. 1942 Лозовая МУЗЫКА
Д. Кабалевскому
В тесной хате с разбитой дверью, Где таится в углах суеверье, Слышу музыку. Что это значит? То ли скрипка далекая плачет, То ли сон, то ли жалоба ветра От противника в двух километрах? Ночью темною, ночью туманной Мне не спится от музыки странной. Ничего я в оконце не вижу, Только музыка ближе и ближе. Едут пушки, рубеж свой меняя, В двух шагах от переднего края. Скрип колес по завьюженным кручам Показался, как скрипка, певучим, Будто в сказке, рожки и фаготы Откликались на зов непогоды. ...Видно, музыки хочется очень, Если пушки поют среди ночи! 1942 Купянск ТАНЦЫ ДО УТРА
Воет вьюга на Осколе, По реке скользят ветра. Говорят, сегодня в школе Будут танцы до утра. Хриплый голос радиолы, Снег, летящий на порог; Запах пудры невеселый, Топот валяных сапог. Танца вечная погоня Удивительно легка, И лежит в моей ладони Незнакомая рука. Вряд ли вы меня поймете В ваши восемнадцать лет. Я собьюсь на повороте И один уйду в буфет, Где, имея на примете Платье в розовых цветах, Вперевалку, как медведи, Ходят летчики в унтах. Наш отъезд назначен на семь. Чуть светлеют небеса. Чем же мы судьбу украсим За последних два часа? Только сядем по машинам Под брезентное крыло, Ты рукою помаши нам Сквозь морозное стекло. И запомни нас такими — В перекрещенных ремнях, Некрасивыми, родными, С автоматами в руках. И прости, что едем мимо, Что в больших глазах твоих Видим мы глаза любимых Дальних ласточек своих. Февраль 1942 г. Купянск «БОРИС ПЕТРОВИЧ»
Над холодной равниною голой Воздух рвется, как полотно. Пролетает снаряд тяжелый, В хате вздрагивает окно. И комбат говорит спокойно, На стекле отцарапав лед: «По фашистам из дальнобойной Не Борис ли Петрович бьет?» И в ответ на слова комбата, Очень тих и совсем далек, В небе утреннем синеватом Паровозный поет гудок. Селянинович и Попович Звались русские богатыри. Богатырь наш «Борис Петрович» Грозно стал на краю зари. Дали это людское имя Бронепоезду. В трудный час Он орудиями своими Защитит и поддержит нас. Поезд строили в смену ночную Паровозники-старики. Обратились в броню стальную Пионерские медяки. И рубли хозяек домашних, Что сбирал городок вдали, Развернулись в стальные башни И с огнем на врага пошли. Вот он бьет изо всех орудий, И в лощинах меж зимних сел Узнают, улыбаясь, люди, Что «Борис Петрович» пришел. Пусть когда-нибудь в славную повесть Про геройский советский век, Громыхая, войдет бронепоезд, Называвшийся, как человек. 1942 г.Тим ГОРОД ВДАЛИ
Мы бинокли к глазам поднесли И увидели город вдали. В синеве проплывали дома, Как огромные корабли. Горизонт был от зноя волнист, Слышен пуль беспорядочный свист, «Вижу Киев», — тихонько сказал, Вылезая из башни, танкист. Улыбнулся устало другой: «Ошибаешься, мой дорогой. Это старый печальный Смоленск Белым камнем блестит под горой». «Что за город? Дешевый вопрос! — Заворчал черноморский матрос. — Как Одессы своей не узнать, Если я там родился и рос». Мы на запад глядели — туда, Где сурово дымилась беда, И, готовясь к атаке ночной, Узнавали свои города. 1942 ПЕЛЕНГ
Певица по радио пела, И голос летел далеко, Сперва осторожно, несмело, А дальше — как птица, легко. Весь город в тугие объятья Тревожного сна погружен... Была она в бархатном платье, И слушал ее микрофон. А где-то в небесном молчанье, Стараясь держаться прямой, С далекого бомбометанья Пошли самолеты домой. Несли они много пробоин, Скрываясь в ночных облаках. Сидел за приборами воин В своих марсианских очках. Певица о юности пела, О лебеде и о тоске. Катодная лампа горела На аспидно-черной доске. А в Гамбурге яростный «зуммер» В неистовой злобе урчал, Но голос певицы не умер, Он только сильнее звучал. Два мира в эфире боролись. Сквозь бурю, сквозь грохот и свист Услышал серебряный голос В наушниках юный радист. Узнав позывной Украины, Над крышами горестных сел Пилот утомленный машину По песне, как лебедя, вел. Пришли самолеты на базу, Родные найдя берега, И песня, пожалуй, ни разу Им так не была дорога. 1942 СОЛОВЕЙ
Ночи и дня покачнулись весы, В рощу пехота сходилась во мраке. Были колени мокры от росы, Мчались ракет разноцветные знаки. И, ожидая начала атаки, Юный комбат посмотрел на часы. Начал атаку гвардейский артполк. Бил он и ухал снарядной лавиной. Грохот огня на мгновение смолк, И над зеленою лунной долиной Вдруг мы услышали щелк-перещелк, Чистый и радостный свист соловьиный. Был соловей иль бесстрашен, иль глух, Что не заметил военного лиха, Только он пел и щелкал во весь дух, То угрожая, то ласково, тихо, Словно пуская серебряный пух... Молча внимала ему соловьиха. С пеньем смешалась огня крутоверть, И улыбнулся танкист над турелью. Дрожью весеннею вздрогнула твердь, В жилах людей пробежало веселье. Видно, любовь посильнее, чем смерть, Жизнь говорит соловьиною трелью. Вот уже стал горизонт лиловей, Солнце всходило, как темное пламя. Пел соловей, соловей, соловей. Это отчизна садов лепестками, Первой любовью, воспетой веками, Чуть зеленеющих веток руками В бой провожала своих сыновей. Май 1942 г. Волчанск КИЕВ
В золотую кипень Киева Привели меня дороги. Я тогда узнал, какие вы, Дни у счастья на пороге. Вздутый северными речками, Днепр был синим и упрямым, И цвели каштаны свечками, И казался город храмом. До зари бродили кручами, По уступам п тропинкам. Даже с грозовыми тучами Встречи были нам в новинку, Да и все такое новое Было, словно в день творенья. Украинской мягкой мовою Начиналось откровенье. Чтоб навек остались дороги Ночи звездные в июне, Песню о любимом городе Сочинил мечтатель юный. Он совсем не знал тогда еще Невеселой киевлянки, В полк сегодня уезжающей На грохочущей тачанке. 1942 ОТПУСК
В отпуск ездил я в город родной, И война приезжала со мной. Нет! Она здесь и раньше была И меня на вокзале, ждала. Ни подруги, ни друга — одна На перроне встречала война. На Арбат зашагал я пешком, Вдоль «ежей», мимо бочек с песком. Мне открыли тяжелую дверь. Детским сном здесь не веет теперь. Только кукла лежит без косы Да с поломанной стрелкой часы. Здесь мне нечего делать — уйду По снегам, по несбитому льду. Переулками первой любви Проходи, но друзей не зови. Навещая седых матерей, Не расспрашивай про сыновей. На диванах чужих ночевать Не хочу! Мне опять воевать! Видно, родина, счастье и дом — В тех селеньях, куда мы войдем; На дорогах, под минным огнем, На полях, где врага мы согнем. Согласись — ни к чему отпуска: Ты ведь знаешь, что значит тоска... 1942 О ТВОЕЙ СЕМЬЕ
Вдали от фронтовых дорог Есть светлоглазый городок. Не затемняют там огней, И ночью — света хоровод. Я там провел не много дней, Пока прошел апрельский лед. Я заходил к твоей семье, Послушай о ее житье. Жены твоей я не застал — Ты знаешь, там теперь завод. Я с мальчиком твоим играл И ждал, когда она придет. Он теребил мои ремни — Ему понравились они. Он синеглаз и белобрыс, Высоколоб, совсем как ты. В черты его лица влились Твои знакомые черты. Родившийся вблизи Карпат, Меня он спрашивал не раз, Когда поедем мы назад; И я ответил — близок час! А к вечеру пришла она, Твоя любовь, твоя жена. Она, усталая, вошла, Сняла платок, подарок твой, Кивнула гордой головой, И стала комната светла. Апрельский день за речкой гас, Твой мальчик спал и видел сны, И твой портрет смотрел на нас, Во Львове снятый до войны. Я рассказал, как минный вал Тебя в укрытье миновал, Как между двух горящих сел Ты батальон в атаку вел. Я умолчал, — как ты просил, — Что ты два раза ранен был. В углу с клубком сидела мать. И я тебе не стану лгать: Немного сгорбилась она, В ее глазах — туман тоски, И горестная седина Пробилась на ее виски. Я видел — всё в дому твоем Полно дыханием твоим, И я не спрашивал о том, По-прежнему ли ты любим. 1942 ТРИНАДЦАТЬ ГВАРДЕЙЦЕВ
Военное время запишет На мраморе их имена. Полынною горечью дышит В степях раскаленных война. Нагрелись тяжелые шлемы, Глаза обжигает песком, И пишутся ныне поэмы Еще не пером, а штыком. Не бронза еще и не мрамор, А просто гвардейцы они, О них, о тринадцати храбрых, Весь фронт говорит в эти дни, Как встретили наши тринадцать Удар батальона врагов, Как их за высотку сражаться Повел лейтенант Шевелев. Косматое небо шаталось, И солнце июльское жгло. Ты помнишь, когда-то считалось Тринадцать — плохое число. Но мы суеверью не верим — Тринадцать гвардейцев — заслон, Гвардейское мужество мерим Умением, а не числом. И все они живы остались, Хоть каждый огнем опален. Советскою встреченный сталью, Фашистский полег батальон. Другие идут чужеземцы — Пусть знают урок этих дней: Таких, как тринадцать гвардейцев, У нас миллионы парней. Тринадцать фамилий в легендах Когда-нибудь будут звучать. Мы вспомним патронные ленты На черных от пота плечах, Их лица, седые от пыли... И вспомним, как в гари степной Мы воду соленую пили С такими из фляги одной. 1942 Станица Сиротинская ПОСЛАНИЕ ПОЭТАМ
Мои друзья и недруги былые, Мне хочется окликнуть вас теперь, В годину испытания России, В годину мук, сражений и потерь. У каждого из нас особый норов, Все у другого кажется не так. Но время ли сейчас для клубных споров, Газетных стычек и журнальных драк? Я позабыл о спорах и разладе И понял, что у всех одни враги, В тот день, когда на интендантском складе Поэты примеряли сапоги. Паек и литер... Дальняя дорожка. — Мне в Львов! — Мне в Гродно! — А тебе куда? — За Конотопом первая бомбежка И опрокинутые поезда. Позвякивает тормоз Вестингауза, Таинственно мерцает синий свет. Со мной в купе Твардовский и Алтаузен. Ты помнишь Джека? Джека больше нет. Он знал провалы, горе, неудачи, Ни знаменит он не был, ни богат. Но встретил смерть, не прячась и не плача, Как коммунист, романтик и солдат. А мы, что чудом оставались живы, Когда бесился разрывной свинец, Пронесшие сквозь огненные взрывы И чистоту и преданность сердец, Грустней и жестче сделавшись с годами, Не изменили песне боевой. Друзья поэты! Маяковский с нами, Багрицкий в нашей сумке полевой. Они в тяжелый час не замолкали, На тихий край не предъявляли прав: Страницы книжек пули пробивали, С людскою кровью кровь стиха смешав. Мы по ночам стихи в землянках пишем, И каждая высотка — наш Парнас. Как весь народ, горючим дымом дышим, И пусть забыли девушки про нас... Зато, пред тем как раскурить газеты, Стихи читают вслух и про себя. В строю походном движутся поэты, Страдая, ненавидя и любя. 1942 В ТРУДНЫЕ ДНИ
Да, друг, нам нечего скрывать, Что этот час нелегок. Кольцо сжимается опять, И бомбы на дорогах. И пыль на нежных листьях лоз, И женщина у хаты. В ее глазах, как капля слез, Немой вопрос: куда ты? А ты стоишь с лицом как медь И отвечать не в силе. Будь честен, воин, и ответь: Да, здесь нас потеснили! Проклятый ворог фронт прорвал И рвется вновь к востоку. Ползет тяжелых танков вал К прозрачных рек истоку. Тем тяжелей, что не впервой Шагают вспять колонны, И слышен гул над головой И раненого стоны. Еще один на сердце шрам И седина, наверно, — Но не печаль подруга нам, А мужество и верность. Оружье славное у нас, А вот уменья мало. Но надо выстоять сейчас — Отчизна приказала. Мы выстоим! Любой ценой. Гранат не хватит — сердце Швырни, товарищ, в танк стальной, — Он должен загореться! Пусть снова зной, и пыль, и пот, И кровь на переправе. Враг не пройдет! Нет, не пройдет! Его мы в землю вдавим. Борись за каждое село, За каждый кустик малый. ...А если нынче тяжело, Так тяжелей бывало. Июль 1942 г. Богучар ПОЕДИНОК
У длинной, упершейся в облако пушки Дежурила девушка лет двадцати. Лишь солнце покажется — сразу веснушки На круглых щеках начинали цвести. Была она маленькой, тихой и робкой, Такою застенчивой — просто беда. Ее называли товарищи «Кнопкой» И «Чижиком» звали ее иногда. Дежурила девушка, в небо смотрела, Бинокль шестикратный сжимая в руке, И пела, и вдруг замолкала несмело, И слушала: может, гудит вдалеке. А летчик был в школе берлинской обучен, Над Польшей он люки впервые открыл; Над Грецией он появлялся, как туча; Над Францией, словно стервятник, парил. И тихая девушка вздрогнула — вот он! С крестом беспощадным узнала крыло. Был воздух распорот снаряда полетом, И черное облако в небе всплыло. И «юнкере» зловещий, как факел огромный, Вертелся и падал, дымил и горел. Он рухнул, взорвавшись на собственных бомбах, И старый разбойник понять не успел, Что сбит был он девушкой, тихой и робкой, Которая мне и тебе по плечо, Которую «Чижиком» звали и «Кнопкой», И я уж не помню, как звали еще. 1942 СЕНОКОС
Пришла пора цветов и трав, Земля работы нашей просит. Коней у Дона расседлав, Кавалеристы сено косят. Они проходят по лугам В рубахах, веселы и босы. Короткий отдых дан клинкам, Сегодня разгулялись косы. Роняют раннюю красу Ромашка и медовый донник. Качая косы на весу, За конником проходит конник. Весь год промаявши беду, С косой и лемехом в разлуке, Истосковались по труду Крестьянские большие руки. Стараясь утолить тоску, Печаль о будничном великом, Ложатся, как по гребешку, Фацелия и повилика. А там — за Доном — бой, огонь, Здесь — эхо дальнего разрыва. ... Привязанный в дубраве конь Копытом бьет нетерпеливо. 1942 НАШИ
Как тяжело, когда их долго нет, А «юнкерсы» подходят, повторяя: «Везу-везу-везу...» Скорей в кювет: Уже свистит одна, за ней — вторая И третья... Грохот черный и тупой. Коль пулей не достанешь злые крылья, Весь съежишься от ярости слепой. От ощущенья своего бессилья. Наш батальон к сухой земле прильнул, Песок сбегает струйкой по откосу. И вдруг с востока нарастает гул, Уверенный, родной, ровноголосый. Они идут на гордой высоте, И нежным небом и землей любимы, Стремительные, близкие мечте, Поблескивая стеклами кабины. И с каждым оборотом их винта В себе мы слышим силы нарастанье. Теперь под солнцем боя суета Завертится чаинками в стакане. Зенитки замолкают вдалеке, И в жизни нет прекраснее момента: Вот «юнкерс» не выходит из пике И падает, горя, как кинолента. Мы рукоплещем и кричим: «Готов!» Смеются лица, серые от пыли, Сегодня нас, как соколы птенцов, Они своими крыльями прикрыли. 1942 Калач-на-Дону УРАЛЬЦЫ
Бой гремел за синей лентой Дона. Бились до последнего патрона. Замерли затворы автоматов. Встал на бруствер лейтенант Филатов. Крикнул: «Дальше отступать не можем!» И кинжал свой выхватил из ножен. Нож десантный, с рукоятью пестрой, Закаленный, масленый и острый. И гвардейцы выхватили тоже Темно-синие клинки из ножен. Прожужжали вражеские пули, А в ответ одни клинки сверкнули. Шли бойцы в одном порыве воли, Резали, рубили и кололи. Вечером враги во рву лежали, А гвардейцы чистили кинжалы. Видно, из одной и той же стали И кинжалы и людей ковали. 1942 ДВОЕ
Про труса и про храбреца Послушай мой рассказ: В окопе были два бойца, На фронте — в первый раз. И коль по правде рассказать, То есть на свете страх, И вовсе не легко лежать От немца в трех шагах. Но думал в этот час один, — Он был угрюм и нем, — Каких больших земель он сын, Кому обязан всем. Он думал: «Вот моя рука Течет, как русская река. Вот крепкая моя спина, Равниной кажется она. Плечо — винтовочный упор — Похоже на начало гор». Он думал: «Жизнь свою любя, В решительном бою Я защищаю, как себя, Всю родину свою». Дрожащей жадною рукой Себя ощупывал другой. Он думал: «Это мой живот Осколок мины разорвет. Мое, мое, мое плечо Зальется кровью горячо. Моя, моя, моя рука Почувствует удар, штыка». А немцы лезли по бугру, Пожалуй, целый взвод. Как мечется больной в жару, Метался пулемет. Но тот, кто страх переборол, Молчавший до сих пор, Стал весел, говорлив и зол И бил врага в упор. Другой сухие губы сжал, Поднялся вдруг и побежал. Назад, куда-нибудь назад, Назад, куда глаза глядят... Рванулась мина рядом с ним, Смешались кровь, земля и дым. Но, окружен со всех сторон, Другой не побежал, Последний он дослал патрон, Приклад к плечу прижал. Потом он выбросил подряд Пять громыхающих гранат. Разрывов улеглись кусты. Он увидал: поля пусты, Вокруг трава стоит торчком, Враги валяются ничком. Повеял ветерок сырой И горький чуть на вкус. Так обретает жизнь герой И погибает трус. 1942 На Дону ФОТОГРАФИЯ
