Помоги проекту - поделись книгой:
Он промолчал, упрямо глядя перед собой на сплетенные пальцы. Чтобы не постукивать ими, банкир сложил руки в замок.
Глория решила подойти с другой стороны.
– Вы женаты? – спросила она.
– Нет.
– В вашем возрасте обычно…
– Я не овца, чтобы подчиняться стадному инстинкту! – перебил он. – Связать свою жизнь с другим человеком можно только по большой любви… или по большой глупости. Я не дурак. Для постели найдется сколько угодно женщин, если вы об этом… Но жить под одной крышей с чужой бабой, – увольте.
Его прямота, граничащая с грубостью, как ни странно, импонировала Глории.
– Кем была для вас Полина?
Сатин засопел и покрылся красными пятнами.
– Кто нас подловил? – злобно сверкнул он глазами. – Какой-нибудь детектив-папарацци? Наподобие вас? Я бы ему с наслаждением переломал ноги!
– Вы чрезвычайно любезны…
– Мне начхать, нравлюсь я вам или нет, – без тени смущения парировал банкир. – Я согласился поговорить исключительно потому, что не желаю ссориться с Зубовым. У меня шкурный интерес, не скрою. Мы партнеры, как вам, вероятно, известно. На вашем снимке – эпизод, который не имел последствий. Но Валера этого не поймет. Он не в меру горяч, несдержан, а порой просто невменяем.
– Что значит «эпизод»?
– То и значит… Год назад я познакомился с Полиной. Без ведома Зубова, естественно. Начал ухаживать за ней. Тайно! Мы провели вместе несколько вечеров… Ну да, да! Наши отношения не были платоническими. Жемчужная оказалась довольно чувственной дамой, я увлекся ею… однако любовный угар быстро рассеялся. Как только я раскусил ее, моя страсть угасла.
– Раскусили?
– Видите ли… – Сатин откинулся на спинку кресла и закатил глаза. – Зубов придумал эту женщину. Он создал ее в своем воображении, изваял из мрамора своих иллюзий, как Пигмалион – Галатею. И возвел на пьедестал. Он думал, что любовь оживит эту статую, как по просьбе Пигмалиона Афродита оживила вышедшую из-под его резца скульптуру прекрасной девушки. Но мифы остаются мифами. А в жизни – другие реалии. Признаться, меня заворожила эта история. Зубов так носился с Полиной Жемчужной, что я…
– Захотели отведать плода с чужого дерева? – подсказала Глория.
Банкир, казалось, обрадовался. Он с готовностью ухватился за эту идею и принялся ее развивать.
– Вы правильно выразились! Запретный плод сладок. Весьма и весьма… Я сам не ожидал от себя такой прыти, такого любовного пыла. Я заразился от Зубова его иллюзорной страстью к актрисе. Начал молиться его богине и чуть не принес на чужой алтарь собственное сердце. Актриса меняла маску за маской, а я принимал ее игру за чистую монету.
– Заблуждения заразны, – кивнула Глория. – Вопрос в том, насколько вы поддались наваждению?
– Моя любовная лихорадка длилась месяц, не больше. Я быстро пошел на поправку.
– Что же вас исцелило, если не секрет?
– Лекарство простое: я заглянул в душу «богини» и… отрезвел. Полина была не той, за кого себя выдавала. Знаете, склонность к лицедейству – опаснейшая штука! Человеку неискушенному трудно отличить притворство от правды.
Сатин казался искренним. Но за этой нарочитой искренностью скрывалась недосказанность. Чем больше и охотнее он говорил, тем сильнее Глория сомневалась в его словах. Не то чтобы банкир лгал… скорее, он недоговаривал. Признавая очевидный факт, он вуалировал истинную подоплеку дела. И этой
Возможно, он обхаживал Жемчужную в надежде с ее помощью добиться того, чего не мог заполучить иным путем. Он переоценил ее влияние на Зубова…
– Что вы пообещали Полине? – без обиняков спросила она. – Вечную любовь? Законный брак? Деньги?
Сатин при всем его хваленом самообладании не сумел скрыть изумления. Его брови дрогнули, подбородок отвис. Это секундное замешательство не укрылось ни от Глории, ни от Лаврова. Банкир взял себя в руки, но было поздно.
– Я сулил ей золотые горы… – не стал отрицать он. – Мне вдруг показалось, что, если она отвергнет мои чувства, все рухнет…
– Что именно рухнет?
Сатин сболтнул лишнее и озадаченно замолчал. Эта красивая, уверенная в себе дама провоцировала его… тонко, почти незаметно загоняя в расставленную ловушку.
– О, черт! Вы бьете прямо в цель…
– И не промахиваюсь, – подтвердила Глория.
Лавров переводил недоуменный взгляд с банкира на женщину и обратно, пытаясь разгадать их тактику.
Глория представила, какой сложный выбор встал перед Жемчужной, когда та познакомилась с Сатиным. Новый поклонник ничем не уступал Зубову, – ни по достатку и общественному положению, ни по внешним данным… Да, он не любил театр и не был одержим искусством, как Валерий Яковлевич. Зато он предложил ей руку, сердце и обеспеченное будущее. Она отдавала себе отчет, что все старания Зубова не сделают ее звездой первой величины… каковой в свое время являлась непревзойденная, несравненная Прасковья Жемчугова, окруженная романтическим ореолом любви и смерти. Больше всего Полина боялась не оправдать надежд своего покровителя и потерять его поддержку. Тогда придет конец ее сценической карьере и материальному благополучию… ее беззаботной жизни в столице. Раз за разом играя любовь на театральных подмостках, ей ничего не стоило сыграть любовь в реальной жизни. Разве жизнь – не тот же театр? И что есть реальность, как не очередная иллюзия, в которую все верят?
Полина перестала ощущать себя вне театра, перестала разделять свое бытие на две части – истинную и мнимую. Она перешла зыбкую грань между воображаемым и действительным. Перевоплощение стало привычкой, характером, судьбой…
Она сумела уверить себя, что любит Зубова всей душой и готова на любые жертвы ради него. Она усмиряла свою гордыню и прикидывалась той, которую он хотел в ней видеть. Она черпала вдохновение в мечтах о счастье, которое переживала на сцене… и которое ускользало от нее за порогом храма искусства…
И вот Полине попадается человек, который не связывает свои чувства к ней с артистическим талантом… и любит ее прежде всего как женщину, – не как певицу и актрису. Видит в ней ее самое, а не давно умершую Прасковью, не Офелию, не Джульетту, не Клеопатру…
И Полина решается пройти по канату над пропастью. У нет нее никаких гарантий, нет страховки… Каждый шаг может стать роковым. В чувствах Сатина ее прельщает новизна, острота, которую придает вожделению риск. Они оба рискуют. Зубов не простит измены ни ей, ни ему. Страсть на лезвии бритвы приобретает особый, неповторимый привкус крови и страха. Возможно, она воображает себя Дездемоной, которая – совсем не по Шекспиру – отдалась Яго… или Кармен, которая отдается тореадору, зная о неотвратимости ножа Хозе…
Темны лабиринты души, охваченной страстью. Еще темнее лабиринты опасных расчетов, где пожар плоти преграждает путь к спасению…
Пожалуй, Полина предпочла бы Зубову Сатина, если бы последний, разочарованный неутоленными ожиданиями, не отверг ее. Он обманулся в ней так же, как она обманулась в Зубове…
Полина оступилась, допустила ошибку… и на нее градом обрушиваются беды: разрыв с банкиром, шантаж Наримовой, неудачная беременность, аборт, предательство и шантаж Шанкиной, пророчество «горбатой вещуньи». При всем том ее преследует зависть товарок по ремеслу. Она мечется, словно загнанный зверь. А ведь надо потрясающе выглядеть, играть, блистать на сцене… поражать зрителей силой отчаяния и шквалом эмоций. Впрочем, какая
А Лихвицкая?.. А Бузеева?..
«Логика уводит тебя в сторону, – шепнул ей карлик. – Для того она и предназначена. Ты попалась…»
– Нет! – вырвалось у Глории.
Сатин замолчал и недовольно уставился на нее.
– Что «нет»? – не понял Лавров.
«О чем они говорили все это время? – спохватилась она. – Я прослушала!»
«Ты ничего не потеряла, – успокоил ее карлик. – Они толкли воду в ступе: занятие столь же почтенное, сколь и бесполезное…»
Глава 27
Между тем банкир воспринял ее неуместный возглас как должное.
– Разумеется, нет, – кивнул он. – Полине Жемчужной было далеко до божественной Прасковьи, которая очаровала и покорила графа Шереметева. Я обманулся в ней «благодаря» Зубову. Она оказалась меркантильной особой, готовой повыгоднее продать свое тело и свою пылкую чувственность. Мне хватило месяца, чтобы разглядеть всю фальшивую позолоту ее души и бедность ее внутреннего мира. В ней каждый жест, каждое движение лица, каждое слово были показными, – заимствованными из тех пьес, где она играла. Надо быть слепцом, чтобы не понять этого. Смазливые черты, стройная фигурка, длинные ножки – вот вам и образ «вечной возлюбленной».
– Любовь слепа, – обронил Лавров, искоса поглядывая на Глорию.
– Порой человек сам желает видеть бриллиант на месте искусно ограненного стекла. Крупные бриллианты – редкость, и стоят они очень дорого. Их можно сосчитать по пальцам. Так почему бы не создать копию? Для услаждения самолюбия…
Глория представила, как Сатин добивался расположения актрисы, которую он теперь беспощадно разоблачал
– Вы не пытались открыть Зубову глаза? – спросила она.
– Чтобы заиметь смертельного врага? Вы шутите! Я был даже рад, что Полина не рассталась с Зубовым из-за меня. Сначала она не была уверена в серьезности моих намерений и предусмотрительно не сжигала мостов. Потом все вернулось на круги своя. Слава богу, у нее хватило ума не признаться Зубову в измене. Я тем более молчал. Мне-то какой резон нарываться?
– Кто из вас стал инициатором разрыва? Полина?
– Она, – кивнул Сатин. – Я не умею скрывать ни своего восхищения, ни своего разочарования. Я охладел, как только узнал ее поближе. Меня всякими актерскими фокусами не возьмешь. Она заметила, что мой пыл идет на убыль… устроила сцену. Рыдала, ломала руки… Я оценил ее гениальное притворство, но сказал, что моя любовь иссякла. Она проклинала меня на все лады, пыталась даже ударить. Неделю пролежала в нервной горячке, – Зубов самоотверженно ходил за ней, возил докторов. Она быстро оправилась и вернулась к прежней идиллии со своим покровителем. Чем она отличается от содержанки, скажите на милость?
Должно быть, в Глории проснулась женская солидарность и обида за прекрасный пол. Сатин вызвал у нее отвращение. И этот человек обвиняет кого-то в расчетливости? Кстати… его-то расчет в чем заключался? Неужто исключительно в жажде испробовать плода с чужой смоковницы? Не похож он на безрассудного Дон Жуана, раба основного инстинкта… никак не похож. Уж если кем и двигал расчет, то…
– Послушайте, Федор Петрович, – вмешался Лавров. – Вы уверены, что Зубов не знал о вашем романе с Полиной?
– Абсолютно уверен. Валера не тот человек, который удержал бы себя в руках. Он не ревнивец, но его самолюбие берет верх над здравым смыслом.
– Как он повел бы себя, в случае…
– Прогнал бы Полину со скандалом, устроил бы истерику. Со мной Зубов тоже не стал бы церемониться. Он мог и драку затеять, и разорвать деловое сотрудничество. Его бы не остановила упущенная выгода или финансовые потери. Продолжать общаться как ни в чем не бывало он точно не способен. Нет… я с ним не первый год работаю. Возможно, он что-то подозревал… интуитивно… или перестал доверять Полине…
– Почему вы так думаете?
– Последнее время в нем ощущался какой-то внутренний надлом…
– Мог он убить Жемчужную? Догадался, что она ему изменила, решил отомстить…
– Убить? Вряд ли… – Сатин перевел взгляд с Лаврова на Глорию. – Нет. У него не было повода, чтобы пойти на такое.
– А если бы был?
– Не было, – твердо повторил банкир. – Зубов не тот человек, который убивает из ревности. Он, конечно, любил Полину… по-своему. Хотел даже жениться на ней. В тот день… когда она… когда это случилось, он собрался сделать ей официальное предложение. Понимаете?
– А вы… могли бы убить Полину за то, что она отвергла вас и вернулась к Зубову? – гнул свою линию Лавров. – Познакомиться с одной из второстепенных актрис его театра… вскружить бедняжке голову, посулить денег… чтобы та отравила предавшую вас женщину?
Сатин раскрыл рот, закрыл и презрительно хмыкнул. Он не нашел достойных возражений и предпочел промолчать.
В тишине было слышно, как тикают настенные часы, отсчитывая мгновения ожидания. Косой солнечный луч упал на корешки книг за стеклами шкафа, позолотил их и скользнул по дубовому паркету. В кабинете Сатина стояли несколько шкафов со стеклянными дверцами и один – с деревянными. Возможно, там хранились не книги, а документация или личные вещи хозяина.
Этот шкаф с деревянными дверцами вдруг связался в ее уме с картиной, закрытой ставнями, в галерее Зубова. У каждого – свои ставни…
– Я похож на убийцу женщин? – не выдержал банкир. – Вы ведь на это намекаете? Убил одну, понравилось… решил повторить… Смешно, господа! И Зубова вы зря подозреваете. Если уж не верите в суицид, – ищите преступника среди работников театра, в окружении погибших актрис, наконец…
Лаврову пришла в голову идея «цепной реакции». Лихвицкая убивает Полину, – ее саму убивает Бузеева… а последнюю убивает тот, кто замыслил эту дьявольскую карусель.
«Негодяй, который набил мне шишку на затылке! – констатировал он. – Или негодяйка. Например, Тамара Наримова. Взяв на себя роль „останкинской вещуньи“, она решила осуществить собственное пророчество. Но какие доводы она привела, чтобы втянуть в это Лихвицкую и Бузееву?»
– Где вы были вчера после обеда? – спросил он Сатина.
– Отдыхал дома… Могу себе позволить. Накануне просидел допоздна за бумагами, утомился. Здоровье надо беречь, молодой человек…
В его голосе слышалась издевка.
Глория тем временем встала и без всяких объяснений подошла к шкафу с деревянными дверцами.
– Разрешите?
Ее видения опережали осознание. Образы, которые она не могла упорядочить и назвать, теснились в ее уме, побуждая к действию. Черноволосая дама, похожая на Полину… отекшее лицо мужчины с тяжелым взглядом, крючковатым носом и жидкой раздвоенной бороденкой…
– Не смейте! – взвился банкир. – Кто вам дал право?
Он привстал из-за стола и злобно ощерился.
– Тихо, тихо… – примирительно сказал Лавров. – Все в порядке… Мы ничего не трогаем без вашего позволения.
Глория, не обращая внимания на уверения своего спутника, потянула за ручку шкафа. Тот был заперт.
– Где ключи? – повернулась она к Сатину.
От такой наглости банкира перекосило. Его просто распирало от негодования.
– Разговор окончен, – громко заявил он. – Уходите, или я позову охрану.
– В таком случае вы никогда не увидите коллекцию Зубова. И тем более не сможете ее приобрести.
– Я ее уже видел. Валера показал мне свои картины…
– Кроме одной! – многозначительно произнесла Глория. – Самой главной. Закрытой от чрезмерно любопытных господ наподобие вас. Значит, говорите, хотели отведать запретного плода? Но это ведь не женщина. Я угадала?
Из Сатина словно выпустили пар. Он часто задышал, обмяк и плюхнулся обратно в кресло.
– Кто вы такая? – выдавил он. – Для частного детектива вы… слишком проницательны.
– Я медиум, – повторила Глория тот же прием, что и в беседе с Зубовым. – Разговариваю с мертвыми. Они могут поведать много интересного. Например, Полина поделилась со мной своим горем. Она имела глупость поверить вам, ответить на ваши «чувства»! А вы собирались использовать ее. Когда же ваша уловка не сработала, вы решили опорочить женщину, которая…
– Ну, хватит! – перебил банкир. – Ваша фантазия достойна восхищения. Преклоняюсь. Однако все, что я сказал о Полине, – правда. Мои слова задели вас? Признайтесь.
– Вы хотели с помощью Полины добраться до коллекции Зубова. Тем или иным способом. Ради этого вы познакомились с ней… заручились ее доверием, завладели ее сердцем… Да, она надеялась устроить свою жизнь за счет богатого мужа. Это ее грех и беда. Вы переманили ее, почти отбили у Зубова, но когда она отказалась участвовать в вашей грязной афере, взбесились! У Полины, какой бы она ни была, хватило сил сохранить достоинство. Даже ценой разрыва с вами.
– Она не способна любить! Обычная мещанка, заурядная певичка. Любящее сердце готово на любую жертву. Она же просто играла нами, – и мной, и Зубовым. Взвешивала, чей кошелек тяжелее. Любовь не рассуждает! Она самоотверженно бросается…
– …на амбразуру! – подхватил Лавров и захлопал в ладоши. – Браво!
– Прекратите, вы…
Поделиться книгой: