– На, приложи-ка лучше лед к своей шишке, – улыбнулась она. – Сразу полегчает.
Он последовал ее совету и скоро ощутил ледяное онемение в том месте, где пульсировали жар и боль.
«Она не обязана перед тобой отчитываться, Рома, – ехидно заметил внутренний критик. – Ты на нее работаешь, а не она на тебя! Сбавь обороты…»
– Зубов не разочаровал тебя? – спросил он, не глядя на Глорию.
– Импозантный мужчина. Этакий барин с запросами, превышающими возможности. Самое интересное у него в доме – картинная галерея. Одно полотно закрыто деревянными резными ставнями с позолотой. Видел такое когда-нибудь?
– Нет… я вообще не увлекаюсь живописью. Последний раз был в музее со школьной экскурсией.
– Стыдно, Рома!
– Что же там за полотно? – презрительно хмыкнул Лавров. – Обнаженная натура? Полина Жемчужная «в чем мать родила»?
– Слу-у-ушай… ты гигант мысли, – засмеялась она.
Великан принес поднос с дымящимся чайником, двумя чашками, лимоном на блюдечке и тарелкой бутербродов. Гость, несмотря на недомогание, ощутил зверский аппетит.
Глория решила составить ему компанию. Она бросила в чашку ломтик лимона и лениво помешивала, наблюдая за тем, как Лавров ест.
– Зубов принял меня за сообщницу Сатина…
– С чего вдруг? – с полным ртом осведомился начальник охраны.
– Банкир хочет приобрести его коллекцию полотен. А Зубов категорически отказывается продавать…
Глава 25
Москва. 1812 год.Сожженная и покоренная, все еще полная сокровищ Москва разлагала французскую армию. Совсем недавно бодрое и боеспособное войско Наполеона неуклонно превращалось в сборище заурядных грабителей. Это уже были не солдаты, а разрозненные группы людей, которых занимали личные интересы. Общая идея завоевания России растворилась в улицах и переулках Москвы, рассеялась по брошенным хозяевами особнякам, магазинам, складам и трактирам…
Покинутый жителями город каким-то образом впитывал в себя силу «победителей» и перемалывал в своих невидимых жерновах. Сатина поражало, как никто из окружающих его людей не замечает сего несомненного развала и растления. Напротив, французы купались в довольстве и роскоши, не понимая, что сползают в пропасть… и что пропасть эта близка.
Не замечала ничего угрожающего и малютка Жюли. Каждую ночь они с Сатиным предавались бурным ненасытным ласкам. Но утром, очнувшись от наваждения, он с болью всматривался в ее черты, придумывая способ спасти возлюбленную. Ведь именно пылкое чувство к мадемуазель Арне привело его в Москву и заставило подвергать себя опасности. Как теперь осуществить то, для чего он отыскал ее?
Увезти ее сейчас не представлялось возможным. Французская труппа дала первый спектакль, принятый с восторгом. Зрители неистовствовали. Офицеры и штабные чиновники в ложах аплодировали стоя. Солдаты с крестами Почетного Легиона, заполнившие первые ряды, кричали «браво!».
Жюли Арне трудилась не покладая рук, выкраивая из парчи, бархата и кружев костюмы для артистов. Вся комнатка, где они с Николя предавались радостям любви, была усыпана обрезками и лоскутами, перьями и блестками.
Матерчатый чехол с портретом Сатин спрятал под досками пола, – под кроватью, немой свидетельницей плотских утех. С тех пор он не находил себе покоя. Насмешливый и высокомерный взгляд молодого человека, изображенного на полотне, преследовал его повсюду. Даже любовная лихорадка, сжигающая Сатина, не помогала ему полностью забыться.
– Давай уедем… – ночью после спектакля предложил он Жюли. – Тайком, ни с кем не прощаясь…
– Как можно? – взволнованно возразила она. – Мадам Бюрсей меня убьет! Кто станет шить для труппы? Модистки с Кузнецкого моста почти все разбежались…Что с тобой, Николя? Ты больше меня не любишь?
Ну, что он мог ей ответить? Как в момент триумфа убедить людей в скорой гибели? Сатина преследовали мысли о плачевной судьбе французских артистов.
Сам Наполеон еще ни разу не посетил театра. Для него по вечерам давались отдельные концерты из его любимых произведений. Итальянский певец Таркинио и госпожа Фюзи, исполнительница сентиментальных романсов, услаждали его слух.
Однажды концерт был прерван неожиданным сообщением: прискакал адъютант Мюрата[28]. Он привез печальное известие: король неаполитанский потерпел поражение под Тарутиным от войск Бенингсена…
Музыка смолкла. В зале, чадя, догорали свечи. Наполеон отказался от ужина и провел бессонную ночь. Наутро ударил мороз. Черные остовы сгоревших домов, голые деревья, дорожная грязь – все покрылось инеем, обрело твердость и четкость очертаний. Бледное небо дышало тревогой. Маркитанты подняли цены на теплые вещи.
Император отдал приказ о выступлении войск из Москвы. Артистов предоставили самим себе, и начал осуществляться тот самый кошмар, который предвидел Сатин, не смея заикнуться об ужасной участи подопечных госпожи Бюрсей.
Жюли рыдала. Ей не досталось места в лазаретном фургоне, где поместились трагики и комики. Кое-кто из актеров раздобыл себе лошадей, чтобы ехать верхом. Сатин наотрез отказывался следовать за армией французов.
– Это конец… – пытался втолковать он Жюли. – Ты же знаешь, какая у нас зима. Со дня на день пойдет снег. В лесах орудуют партизаны. Ты когда-нибудь слышала свист ядер?
Она плакала и трясла кудрявой головкой, в которой не укладывался безысходный трагизм ситуации. Сатин гладил ее по волосам и уговаривал довериться ему. Последнюю ночь в поздняковском доме Жюли провела в слезах, а ее любовник – в напряженных раздумьях.
После ухода французов в здании, где располагался театр, воцарились хаос и запустение. Драпировки в ложах были оборваны; парчовый занавес, закрывающий сцену, исчез. Коридоры, лестницы и зал загромождали декорации, мебель и то, что не прихватили в спешке отступающие. На улицах дымились забытые солдатами костры, валялись пустые ящики от снарядов. В воздухе пахло пригорелой кашей и конским навозом. В подворотнях прятались бородатые мужики в обносках: не то нищие, не то бандиты.
Сатин запретил Жюли выходить из комнаты, где оставалось его сокровище.
– Сиди здесь и жди меня, – наказал он. – Я попробую добыть для нас подводу. Возьмем с собой самое необходимое.
Она испугалась за рассудок Николя, когда тот полез под кровать и долго возился там, извлекая на свет божий продолговатый чехол с портретом.
– Что это?
– Величайшая ценность, – расплывчато ответил Сатин. – Фамильная реликвия.
– Покажи мне ее… – робко попросила Жюли.
– Потом, моя дорогая. Можешь спрятать чехол под юбкой?
– Разве нельзя положить его в мешок?
– Ладно, придумаем что-нибудь…
Сатин заранее запасся рукавицами и валенками для себя и мадемуазель Арне. Если резко похолодает, они могут замерзнуть в пути.
– О, Николя! Мне так страшно! Так страшно! Почему мы не пошли в Смоленск вместе с армией императора? Одни мы пропадем на этих ужасных диких дорогах… заблудимся, станем добычей разбойников!
– Ты хочешь умереть?
– Нет, нет! Я еще молода… я люблю тебя, Николя! Не уходи…
С этими словами Жюли бросилась к нему на грудь и прижалась, вздрагивая всем телом. Ее бил озноб.
– Оденься потеплее, – сказал Сатин, отстраняясь. – Я скоро вернусь, обещаю. Найду подводу и приеду за тобой. Не высовывай носа на улицу. Там опасно.
Они могли бы остаться в Москве, дожидаясь исхода военной кампании. Но Сатина гнала прочь нарастающая тревога. Похищенное из дворца Шереметевых полотно требовало более надежного убежища, чем разоренный неприятелем город.
Жюли забилась в угол и всхлипывала, вытирая слезы кружевной мантильей из театрального гардероба. У Сатина сердце разрывалось при взгляде на нее, но он вынужден был идти. Без подводы им не обойтись. Жюли не выдержит пешего перехода, а у него – больная нога.
– Я скоро вернусь, – повторил он. – Не бойся за меня. Со мной ничего не случится.
Он не был уверен в том, что говорил. Ему просто хотелось успокоить Жюли.
– Подожди!..
Она вскочила, подбежала к нему, сняла с шеи и вложила ему в руку маленький золотой медальон, хранящий ее тепло.
В этом жесте было столько трогательной заботы, что Сатин чуть не прослезился. Он спрятал медальон на груди и торопливо вышел из комнаты. Прихрамывая, он спустился во двор, в морозную свежесть и пустоту улицы. Солнце садилось, в его закатном свете тени казались багровыми. Лужи затянуло тонким ледком. Ветер нес по земле солому, обрывки лент и грязные бинты…
Сатин гнал от себя тяжелые мысли. Он достанет лошадей, подводу и увезет Жюли из этого мертвого города. Они благополучно доберутся до его дома, если тот уцелел… и заживут душа в душу, долго и счастливо. А портрет… Что портрет? Займет почетное место на стене в зале… или нет, лучше спрятать его от чужих глаз, где-нибудь в кабинете, подальше от любопытных…
Судьба портрета казалась расплывчатой, как очертания домов в наступающих сумерках. Сатин вспомнил заплаканное личико Жюли и решительно прибавил шагу. Под ногами похрустывало…
Молодой человек в голубом камзоле провожал его насмешливым взглядом. Словно он был не на холсте, а безмолвный и незримый, сопровождал Сатина. И в его присутствии иллюзии рассеивались, надежды таяли, в сердце рождалась неизбывная горечь…
Жюли никак не могла унять охватившее ее волнение. Она прислушивалась к каждому шороху, к каждому выстрелу за окнами. Пустой дом пугал ее темнотой и странными звуками. Казалось, по гулким залам бродят призраки то ли бывших хозяев, то ли театральных персонажей…
Она боялась, что Сатин не вернется. Его могли убить дезертиры или русские мужики, которые нападали на одиноких путников. Она представляла себе разные беды, подстерегающие человека во время беззакония и разрухи. Любой прохожий мог оказаться злоумышленником. Паника мало-помалу охватывала Жюли, которая устала ждать. Если Сатин не придет до утра, она отправится разыскивать его…
Когда на лестнице раздались крадущиеся шаги, француженка замерла и затаила дыхание.
Кто бы это мог быть? Николя? Она хотела позвать его, но одумалась. Шаги приближались. Поскрипывал рассохшийся паркет, хлопали двери…
Жюли не знала, куда ей спрятаться. Под кровать? Найдут. Забраться под ворох сценических костюмов? Тоже рискованно. Если в дом проникли грабители, то они непременно заинтересуются тряпками. Как же быть? Мысли мелькали с лихорадочной быстротой. Она поспешно задула свечу, схватила продолговатый чехол с «семейной реликвией» Сатина и юркнула за шкаф. Створки его были открыты, и внутри валялись только шляпные коробки…
Шаги стали громче, к ним прибавился невнятный говор. Жюли не могла разобрать, русские это или французы. В любом случае они дезертиры. Незваные гости, кем бы они ни были, безошибочно определили жилую комнату по теплу, исходящему от печи. Перед уходом Николя бросил туда последние дрова, чтобы Жюли не мерзла. Теперь предательское тепло выдало ее…
– Боже, спаси меня! – беззвучно взмолилась она, ощущая, как по спине бегут мурашки. – Николя! Где же ты? Почему не взял меня с собой?
– Здесь… – приглушенно вымолвил по-русски голос за дверью.
Кто-то осторожно, медленно приоткрыл дверь и, очевидно, просунул в щель голову, разглядывая погруженную во мрак комнату.
– Кто-то есть… – произнес хриплый басок. – Нюхом чую…
Жюли вспомнила, что Сатин держал под подушкой заряженный пистолет. Уходя, он оставил его… на всякий случай. Жюли не умела стрелять, но он сказал, что достаточно будет наставить оружие на грабителей, и те убегут.
Теперь взять пистолет было невозможно. Жюли похолодела от ужаса. Дезертиры, если это они, могут не просто отобрать у нее вещи, но и сделать с ней все, что угодно…
Ей стало дурно при мысли, на что способны изголодавшиеся по женскому обществу солдаты.
Один из «дезертиров», как она окрестила незваных визитеров, вошел в комнату, неся в руке свечу. Желтый огарок разливал вокруг себя мутный свет. Запахло потом, дегтем и немытым человеческим телом.
– Никого… – удивленно протянул басок.
Жюли старалась не дышать. Пульс барабанным боем стучал у нее в ушах, сердце выпрыгивало из груди.
– Зенки раскрой! – грубо произнес второй мужик и с шумом втянул носом воздух. – Ну-кось, посвети…
Жюли судорожно прижала к себе чехол с «семейной реликвией» Сатина. Она так и не удосужилась поглядеть, что там, внутри. Ей было не до того. Она поняла, что не сможет уберечь от грабителей дорогую для Николя вещь. Он поступил опрометчиво. Ему не нужно было заранее доставать чехол из тайника под кроватью. Запоздалые сожаления всколыхнулись в ней, сменившись страхом и отчаянием. Николя обещал скоро вернуться, но уже ночь, а его все нет и нет. Будь он жив, давно бы пришел. Значит, он убит… а раз так, не все ли равно, что с ней будет?..
Все эти мысли в долю секунды пронеслись в ее уме. На стенах комнаты колыхались длинные тени жутких косматых чудовищ, которые притворялись людьми. У Жюли зубы стучали от холода, пронизывающего ее до костей. То был холод смерти, – она ощущала это всем своим существом…
– Ты гляди, какая краля!
– Тю-у-у-у…
– Эй, девка! – приблизился к Жюли бородатый мужик в армяке, подпоясанном веревкой. – Выдь на свет, не бойся…
Мадемуазель Арне хотела бы вжаться в стену или провалиться сквозь пол. Бородач поднял огарок и выпучил глаза, разглядывая француженку.
– Тоща больно…
– Ниче, сойдет, – отозвался баском второй оборванец, вооруженный плотницким топором. Он шмыгал носом и облизывался.
– Тебя как звать-то?
Жюли стиснула зубы, чтобы не закричать. Животный ужас охватил ее. Она не сводила взгляда с топора, на котором ей чудились следы крови и прилипшие к лезвию волосы…
– Че там у тебя? – наклонился к ней бородач и протянул руку. – Дай-кось сюда…
Жюли замотала головой и замычала, будто немая, не выпуская чехла. Пальцы намертво, до побелевших суставов, вцепились в «реликвию», – единственное, что еще связывало ее с прежней жизнью, с Сатиным и их любовью. Эта любовь казалась последней спасительной соломинкой в пучине всеобщего бедствия, войны и разрухи…
– Дай! – разозлился бородатый мужик, и его рот перекосился. В углах губ выступила пена.
Он пытался вырвать у Жюли чехол со свернутой в трубочку картиной, принимая холст за что-то другое.
– Небось золото тама… – облизнулся второй, подступая ближе и поигрывая топором.
– А-ааа-ааа! – завопил бородач, брызгая слюной. – А-а-аааа! Отдай… отдай…
– Чертова баба…
– На тебе! На!.. На! Ах, ты…
Мешая друг другу, сопя и ругаясь, грабители набросились на бедную женщину. В пылу борьбы за чехол с неведомым содержимым они не услышали торопливых шагов по коридору, не заметили скользнувшего в комнату Сатина. Удар его сабли раскроил бородачу череп раньше, чем тот успел обернуться. Брызнула кровь. Пальцы мужика разжались, тело повалилось ничком и затихло. Огарок свечи выпал из ослабевшей руки, но не потух.
Жюли медленно сползала по стене, оседала на пол… из ее кудрей выкатилась черная капля, по виску побежал темный ручеек…
– Ты ранена? – забыв обо всем, Николай кинулся к ней, наклонился… – Жюли… Жюли! Все хорошо… Я пришел за тобой! Жюли… ты слышишь меня?..
Она не отвечала. Ее глаза остекленели и помутились. Желтый язычок пламени на полу мигнул, зашипел и погас.
– Жюли! – в наступившей темноте звал Сатин. – Жюли…
Второй грабитель, который в панике отпрянул, успел вырвать из ее рук «семейную реликвию» и, пряча чехол под армяк, попятился. Боясь нападения, он наугад махнул топором, попал во что-то мягкое и бросился вон из комнаты.
