Между тем крышку сундука наконец открыли, и артисты, галдя и толкаясь, кинулись разбирать шитые серебром и золотом кафтаны и старинные роброны[27] боярских жен…
Завязалась драка. «Трагик» сцепился с «первым любовником», отнимая у того блестящий наряд. «Благородный отец» без сапог пытался их разнимать. Полуголые дамы визжали от жадности и восторга.
Солдаты хохотали с возгласами:
– Всем хватит! Всем хватит!
Внесли следующий сундук, и артисты бросились делить добычу.
Сатин, несмотря на двухлетнюю разлуку, сразу узнал госпожу Арне. Она держалась в стороне, так как не являлась артисткой и, следовательно, не имела прав на роскошные вещи.
Во всеобщем шуме и суете он подошел к ней, наклонился и прошептал:
– Жюли! Я по-прежнему твой! Выйдем в другую комнату…
Она испуганно уставилась на него. Помнила ли она ту холодную весну 1810 года, когда Сатин служил в Москве и у них с Жюли завязался бурный, страстный роман? Смерть маменьки и полное разорение имения вынудили его оставить службу и срочно вернуться домой. Жениться на модистке, лишившись места и возможности прилично содержать жену, Сатин не мог. Он пытался выбросить из головы черноволосую бестию, с которой они провели множество сладких ночей, но миловидное личико Жюли снилось ему едва ли не каждую ночь, вызывая дрожь плоти и неизбывную сердечную тоску. Он совсем было решился ехать к ней, упасть на колени, признаться в своем бедственном положении и отдать на ее суд судьбу свою… как тут же с ним приключилась неприятная оказия…
Отличный наездник, он свалился с лошади и повредил ногу. Доктор определил у него сложный перелом и предписал лежать. Кость срасталась медленно, и Сатин смирился с неизбежным, – видно, нет на то воли Божьей, чтобы им с Жюли соединиться.
Поднявшись с постели, он понемногу пробовал ходить и обнаружил у себя сильную хромоту. Минул год, потом другой… а летом 1812 войска Наполеона перешли Неман, и началась война.
О том, чтобы воевать, не могло быть и речи. Сатин научился обходиться без трости, но хромал, а поврежденная нога постоянно ныла.
– Николя? – сдавленно пискнула француженка и повисла у него на шее. – Я думала, ты умер!
– Слава Богу, мы оба живы…
– Но… каким образом ты здесь? Это опасно…
– Я «гувернер», такой же француз, как и ты! – усмехнулся он. – Остался в Москве, потому что мне нечего бояться. Мои соотечественники не могут причинить мне вреда.
Мадемуазель Арне закусила пухлую губку, старательно соображая. До нее дошло, о чем он говорит.
– Ах, да, да! – обрадовалась она. – Ты француз, Николя!
– Пойдем, подберем для тебя какую-нибудь одежду, – сказал он, разглядывая ее лохмотья. – Не то господа артисты все расхватают.
Они вернулись в комнату, где трагики, комики, певцы, любовницы и любовники, не стесняясь друг друга, примеряли богатые платья из кремлевских сундуков.
Мадам Бюрсей позаботилась о модистке, поделившись с ней частью завоеванного гардероба. Она отдала Жюли свою старую душегрейку на заячьем меху и атласный роброн, который никому не подошел.
Артисты косо поглядывали на Сатина, и мадемуазель Арне пришлось представить его.
– Это мой друг Николя, – сказала она. – Мы вместе выросли в предместье Парижа…
Молодым людям повезло, – их уберег от дальнейших расспросов капрал, который поднялся на второй этаж и объявил, что труппу приказано перевезти в театр Позднякова и что через три дня должен состояться первый спектакль. Сообщение было встречено всеобщим ликованием…
Домашний театр Позднякова на Большой Никитской до войны давал лучшие в Москве представления. Хозяин устроил свое дело с барским размахом. Здание чудом уцелело после пожара, и французы выставили вокруг него охрану. Кроме того, сюда притащили бочки и ведра с водой на случай поджога. Казни поджигателей не успокоили Наполеона, и тот приказал соблюдать строгие меры предосторожности. По всей улице, куда ни ткнись, стояли пикеты и кордоны.
Отчасти Сатину послужили на руку страхи французов перед огнем. Ведь его главное сокровище, которое он принес с собой в Москву под мятой шинелью, могло сгореть. Грабежи и огонь были врагами Сатина, заставляя его всюду носить драгоценную добычу с собой. Теперь же, поселившись с Жюли в дальнем закутке поздняковского дома, он чуточку успокоился. Сокровище, никем не замеченное, хранилось в специальном чехле, прикрепленном сбоку изнутри шинели. Этот чехол Николай в жуткой спешке прихватил там же, где и полотно, написанное крепостным художником Лопатиным: в останкинском дворце графа Шереметева. Сам хозяин поместья, «Крез меньшой», скончался в 1809 году, не дожив трех лет до вражеского нашествия. И, к счастью, если сие слово уместно будет употребить в связи со смертью, не увидел разорения своего любимого детища, – усадьбы Останкино.
По иронии судьбы либо по прихоти капризного провидения, крохотное имение Сатиных находилось неподалеку. Отец часто возил маленького Николеньку в окрестности шереметевской вотчины, рассказывал ему местные предания и напоминал, что во времена Ивана Грозного Останкино было пожаловано предку Сатиных – боярину Алексею, по навету зверски убитого опричной сворой царя-душегуба. Несправедливое злополучие на корню подкосило их боярский род, и с тех пор Сатины потеряли былое влияние, не смогли подняться и вернуться к достойному их происхождения существованию.
От отца же Николенька узнал о гибели царского обоза и похищенном волшебном перстне, который везли Ивану Васильевичу из-за моря служилые люди и след которого теряется где-то на останкинских землях.
Ложась вечерами в постель, мальчик уносился мечтами в будущее, когда он вырастет, отыщет чудесный перстень и обретет, благодаря его колдовской силе, утерянное богатство и положение семьи Сатиных. Эта мысль крепко засела в его голове и с годами не поблекла, как прочие детские фантазии, а наоборот, получила развитие…
Став отроком, затем юношей, Николай придумывал способы добраться до заветного сокровища, и среди скудных сведений и передающихся из уст в уста домыслов пытался нащупать нить, которая привела бы ело к вожделенной цели.
После смерти графа Николая Петровича, знаменитого тезки молодого Сатина, Останкино перешло в руки опекунов малолетнего наследника Дмитрия, – сына, рожденного Прасковьей Ивановной Жемчуговой, в замужестве графиней Шереметевой. Произведя на свет долгожданного младенца, графиня, прометавшись в бреду, прожила всего двадцать дней. Она унесла с собой не только свой незабвенный талант и редкостное обаяние, но и душу вельможного супруга.
Приживалки шептались, что перед отъездом из Останкина в Петербург Прасковья Ивановна прощалась с дворцом, где их с графом возвышенная и трагическая любовь достигла апогея, чтобы, вспыхнув неугасимым светом, истаять в холодных туманах северной столицы. Якобы в одном из залов останкинского дома актриса встретилась со своей смертью. То ли горбатая вещунья беду напророчила, то ли еще кто… однако ужасное предсказание сбылось.
Графиню похоронили в Александро-Невской лавре, в фамильной усыпальнице Шереметевых. Через шесть лет безутешный супруг последовал за нею.
Узнав о кончине графа, Сатин, влекомый странным и неодолимым любопытством, отправился в Петербург и долго бродил вокруг Фонтанного дома, где провели последние годы Николай Петрович и его прелестная жена. В саду он нашел мраморную тумбу, на которой была прикреплена бронзовая доска с надписью:
«Мне чудится блуждающая здесь
Ее легкая тень.
Я приближаюсь – и тотчас этот милый образ
Исчезает, возвращая меня моей скорби…»
Не трудно догадаться, о ком напоминали эти печальные поэтические строки. Сатин пришел в смятение, ело сердце взволнованно забилось. Должно быть, в тот пронзительный миг и зародилась в нем неистовая жажда любви…
Существуют вещи и явления, одна лишь тень которых производит в душе чувствительного человека переворот.
Вернувшись в Москву, Сатин встретил хрупкую темноглазую мадемуазель Арне и был очарован ею. То, что его возлюбленная – простая модистка, только разжигало его страсть. Он видел в этом некое мистические сходство с судьбой Шереметева и Прасковьи… самонадеянно полагая себя способным испытывать ту же силу чувств. Молодости свойственна склонность к опасным заблуждениям…
История любви Сатина и Жюли оказалась куда прозаичнее и тривиальнее. Всякая копия уступает оригиналу. Однако Николаю не суждено было осознать этого.
В том факте, что они с покойным графом Шереметевым носят одно имя, Сатин усматривал некий знак, – намек на свое право приобщиться к тайне этого человека и принадлежащих ему владений. Пылкий роман с француженкой отвлек его от поисков перстня. Но вскоре смерть маменьки, разорение и, наконец, падение с лошади внесли свои поправки в ход событий.
Дни и ночи, проведенные в постели из-за сломанной ноги, поневоле способствовали возвращению прежних мыслей. Теперь у Сатина появилось время подумать над тем, как проникнуть в останкинский дворец, побродить по анфиладам комнат и, возможно, увидеть то, что даст ему ответ на главный вопрос.
Кто бы мог предположить, что вторжение наполеоновской армии окажется тем самым ключиком, который откроет запретную дверь? Такого поворота Сатин не ожидал и едва не опоздал. Промедли он еще немного, и успел бы к шапочному разбору.
Тренируя больную ногу, Николай имел обыкновение совершать длительные прогулки. Он научился превозмогать страдания и порой уходил далеко, подолгу отдыхая, усевшись на поваленное бревно или прямо на землю. Вражеское нашествие отчего-то не пугало Сатина. Но когда он увидел на пыльной дороге угрюмую французскую кавалерию, то ощутил внутренний холодок. Неужели его могут убить?
Не то чтобы он слишком дорожил жизнью… однако смерть нарушила бы ело планы. Сей аргумент и еще, пожалуй, мысль о Жюли подвигли Сатина на безрассудный поступок. Вместо того чтобы бежать, спрятаться и переждать где-нибудь надвигающуюся опасность, он решил пробраться в Останкино.
Богатые помещики окрест спешно бросали свои дома, грузили на телеги и повозки скарб и уезжали подальше от свиста ядер, стрельбы и топота наполеоновской конницы. Подмосковные усадьбы стремительно пустели. Только вой ветра да зловещие крики галок раздавались там, где еще вчера гремела музыка, и рассыпались в воздухе праздничные фейерверки.
В сущности, особого выбора у Сатина не было. В армию его не возьмут, даже в ополчении он с его хромотой станет обузой товарищам по оружию. Или попадет в плен. Ни первое, ни второе его не устраивало. Фортуна сжалилась над ним и предоставила ему случай осуществить задуманное. Так почему бы не попытать счастья?..
Собравшись, Сатин, одетый простолюдином, чудом раздобыл лошадь и отправился в Останкино кружным путем. Французы уже вовсю хозяйничали в усадьбе. Они занимались заурядным грабежом. У стен Троицкой церкви солдаты с ружьями в руках допытывались у местных жителей, где спрятана драгоценная утварь. Во дворе графского дома царили шум, толкотня и неразбериха. В садовых аллеях валялись поваленные лавровые и померанцевые деревья в горшках. Ржали лошади, захлебывались лаем собаки, звенела в воздухе гортанная французская речь, пересыпанная ругательствами…
Сатину удалось подслушать разговор между старшим чином и его людьми.
«Генерал приказал копать…»
«Где? В саду?»
«И в саду, и вокруг дома, и на берегу пруда…»
«Все должны копать!»
«Где же взять столько лопат?»
«Он шутит, Флери!.. – бросил один солдат другому. – Нам одним не справиться!..»
«Дом тоже приказано обшарить…»
«Что искать-то?»
«Не твоего ума дело, Жан…»
«Как же я узнаю, что нашел то самое?»
«Ты сначала найди!..»
Из слов мародеров Николай понял, что Останкино заняли солдаты генерала Орнана. Это сразу воскресило в его памяти историю гибели бояр Сатиных, к истреблению которых приложил руку некий Орн, иноземный опричник, – нехристь и жестокий палач. А не потомок ли кровожадного Орна явился искать сокровища из расхищенного царского обоза? Всяческих дорогих вещей, которые не успели вывезти из дворца опекуны малолетнего графа Дмитрия, и без того пруд пруди. Зачем же копать?
«Значит, генерал Орнан ищет не что иное, как исчезнувший перстень! – догадался Сатин. – Возможно, он знает больше меня… и укажет мне путь к сокровищу!»
Однако этого не произошло. Поиски французов ни к чему не привели. Напрасно генерал с пеной у рта орал на своих солдат, напрасно осыпал их руганью и грозился оставить без трофеев. Сад и двор, обезображенные глубокими ямами, производили удручающее впечатление… Залы дворца, где все было перевернуто вверх дном, равнодушно блистали позолотой. От досады французы продырявили пулями портреты бывших владельцев усадьбы и разбили несколько мраморных бюстов, пока Орнан не остановил их.
Он прикрикнул на солдат, сказав, что ждет самого императора, который должен приехать с минуты на минуту.
Внезапно перед генералом выросла горбатая нищенка и погрозила ему клюкой: «Почто оскверняешь сию землицу? Почто тревожишь тьму-тьмущую? Погубит она и тебя, и твоих солдат, и твоего императора…»
Сказала, – и словно испарилась, только лохмотьями взмахнула. Орнан выхватил саблю, рубанул воздух, метнулся туда, сюда… но старухи и след простыл.
«Искать! – приказал он растерянному адъютанту. – Поймать и доставить ко мне! Марш!»
Тот побежал выполнять приказание.
Сатин, которого в пылу поисков и грабежа никто не заметил, проскользнул внутрь господского дома и спрятался за нагроможденной в углу мебелью. Он забыл о голоде и ноющей боли в ноге. К ночи все успокоилось. Наполеон так и не появился. Французы жгли во дворе костры и готовили себе пищу. Пахло кашей, палеными перьями и дымом. Набитые чужим добром мешки сложили на подводы. Лошади с хрустом жевали сено. Останкинский дом погрузился во тьму…
Дождавшись тишины, Сатин вынул из шандала наполовину оплывшую свечу, зажег и осторожно, крадучись переходил из комнаты в комнату. Неровный желтый свет выхватывал из темноты остатки былой роскоши, – рваную обивку, пустые рамы от картин, зашарканный паркет, поваленные стулья…
Сатин отпрянул, встретившись взглядом с молодым человеком… и тут же сообразил, что смотрит на портрет. Полотно уцелело, но завтра и его сорвут со стены, завернут в рогожу и увезут.
Сатин не мог двинуться с места, как будто его ноги приросли к полу. Должно быть, он наткнулся на тот самый портрет! Молодой человек снисходительно и властно взирал на него из рамы, усмехаясь уголками губ. В его глазах мерцали янтарные искры…
Сатин, подчиняясь некоему безмолвному приказу, выхватил из-за пазухи нож и резкими, сильными движениями вырезал портрет из рамы. Казалось, холст постанывает под острым лезвием, словно живой. Тяжелый багет остался на стене, зияя пустотой. Сатин свернул полотно в трубку и оглядывался, ища, во что бы ело спрятать. На полу валялся продолговатый чехол из плотной ткани. Не задумываясь, что в нем хранилось раньше, Николай сунул туда картину, которая отлично уместилась…
Глава 23
Москва. Наше время.Тишина… темнота… запах пыли и старых вещей…
У Лаврова защекотало в носу, он чихнул и окончательно пришел в себя. Голова раскалывалась. Он приподнялся, сел и провел пальцами по затылку. Больно… Нащупал припухлость, но крови не было. Его пытались убить?
«Если бы хотели, то убили бы, – возразил он себе. – Что-то в глазах темно…»
«Может, ты уже в аду? – захихикал его внутренний критик. – Весьма некстати, Рома! Ты разочаруешь прелестную вдовушку… Зато осчастливишь Колбина. Он только и ждет, чтобы ты сломал шею!»
– О, черт…
Лавров ощущал спиной твердую поверхность. Стена? В его ушибленной голове смутно зашевелились воспоминания. Как он здесь оказался? Кажется, ехал на встречу… с актрисой Бузеевой. Неужели это она приласкала его поленом? Хотя откуда в современной квартире – полено? Значит, дама огрела его по башке иным твердым предметом… Негостеприимно. Невежливо. Просто садизм какой-то…
– Зачем же так жестоко? – пробормотал он. – Что я вам сделал, сударыня?
Лавров, кряхтя, поднялся на ноги и зашарил по стене в поисках выключателя. Его затошнило, бросило в пот, голова кружилась.
– Как на карусели…
Щелк! Видавшая виды люстра состояла из трех рожков, – загорелся один. Лавров со стоном прикрыл веки. Боль пульсировала в затылке, мешая сосредоточиться. Свет, проникая сквозь ресницы, иглами впивался в мозг. Но открывать глаза все же пришлось.
– Это не она меня…
К такому выводу пришел гость, таращась на лежащее на диване тело. Оно было укрыто пледом. Рука женщины свешивалась вниз, цвет кожи казался безжизненно бледным.
«Конечно, не она! – не унимался критик. – Скорее, ты ее! Вали отсюда, Рома, пока тебя не застукали в квартире с трупом…»
– Я ее не трогал…
Лавров очнулся и прикусил губу. Перед кем он оправдывается? Пока что перед воображаемым обвинителем. Однако обстоятельства в любой момент могут измениться не в его пользу.
Он подошел к дивану и наклонился над телом актрисы Бузеевой. Мертва… Вторая «служанка» последовала за своей «госпожой». Все, как у Шекспира…
– Сколько же я пролежал здесь?..
Он прикинул, что около двух часов. Труп уже остыл. Бузеева была одета в синий махровый халат, горло обмотано теплым шарфом. Будто она прилегла, задремала и больше не проснулась. На журнальном столике – чашка с чаем, градусник, упаковка антибиотиков и витамины.
На сей раз причиной смерти явился не чай. Рядом с телом валялся пустой шприц. На груди усопшей свернулась кольцом… змея. Лавров шарахнулся в сторону и выругался. Выровнял дыхание. Змея оказалась бутафорской, из тех, что принесли Клеопатре в «корзине с винными ягодами». Он вспомнил. На той последней для Полины Жемчужной репетиции он видел точно такую же рептилию.
– Дьявольщина…
Морщась от боли в затылке, он бегло осмотрел тело на предмет следов насилия. Их не было. Погибшая не сопротивлялась, похоже, она совершенно не опасалась убийцы. Бузеева, очевидно, сама открыла ему дверь, пригласила в квартиру… потом легла и укрылась пледом. У нее поднялась температура, ее знобило… Возможно, убийца сам предложил ей лечь. Ей было плохо, и она послушалась…
Воображение рисовало Лаврову картину за картиной. Актриса не ожидала, что ей будут делать укол. Все произошло молниеносно, – жертва ничего не успела сообразить. Убийца незаметно достал шприц, воткнул иглу, куда было удобнее… В конечном итоге смерть Бузеевой – не без натяжки – тоже можно будет списать на самоубийство. Сделать самой себе инъекцию не трудно, а при определенной сноровке очень даже просто. Лавров мог бы поклясться, что на шприце – отпечатки пальцев погибшей. Змея на груди, – символ «солидарности» с Клеопатрой и намек: Хармиана-де уходит по примеру своей госпожи… как в пьесе. Убийца действует по одной схеме, хотя и с разной атрибутикой. Кстати, где точка от укола?
Вероятно, укололи Бузееву прямо через халат… в плечо. «Я бы сам поступил именно так», – подумал Лавров. Кто мог это сделать? «Врач!» – вот, что первым пришло ему в голову. Тень Шанкиной продолжала преследовать его. Зое Михайловне ничего не стоило явиться к Катеньке под видом участкового врача и…
– Но зачем? Бог мой, зачем?
Должно быть, Шанкина действует не по своей инициативе… а выполняет чужую волю. Вопрос, чью?
