Портрет кавалера в голубом камзоле

Художник не решился переспрашивать и тем более возражать. Он тщательно переносил на полотно каждую пуговку, каждую прядь волос, каждую складочку на камзоле позирующего человека. Сколько длился сеанс, Тихон потом не мог вспомнить, как ни старался. Заказчик, кажется, не испытывал неудобств от пребывания в одной и той же позе, не выказывал признаков усталости, скуки или недовольства. Он молчал и не тяготился этим молчанием. У Тихона дрожали пальцы. Он перестал слышать звуки, которые доносились со двора в открытое окно, перестал замечать комнату и все, что его окружало, сосредоточившись на работе. Незнакомец наводил на него необъяснимый страх.

– Ты не переживай, голубчик, – нарушил молчание тот. – Бог с ним, с лицом. Главное, детальки не пропусти.

Будь на молодом господине ордена или иные награды, Тихона не удивила бы его просьба. Впрочем, ему следует не рассуждать, а рисовать.

Утомившись, художник предложил сделать перерыв. Его лоб покрывала испарина, голова кружилась. Молчаливый заказчик только посмеивался и с видом заговорщика подмигивал ему желтым глазом. Тихону никогда не встречались такие глаза. Должно быть, это прямые солнечные лучи придавали карим глазам позирующего янтарный оттенок.

Господин поднялся на ноги, с хрустом потянулся и подошел к мольберту:

– Дай-ка взглянуть… Ну, что ж, весьма недурно… весьма! А ты молодец, Тихон!

«Откуда ему известно мое имя? – удивился художник. – Он меня не спрашивал, а сам я не назывался…»

Молодой человек в голубом камзоле постоял, любуясь своим изображением, еще раз похвалил Тихона и протянул ему горсть золотых монет:

– Это тебе за работу, братец. Бери, бери… не робей.

– Портрет еще не окончен… – смутился Тихон.

– Не беда. Закончишь.

– Нужны два или три сеанса, тогда…

– Мне все понравилось, – перебил незнакомец. – Главное ты уловил, а остальное по памяти допишешь. У тебя хорошая память?

– Не жалуюсь…

– Вот и отлично! – обрадовался господин. – Я знал, к кому обратиться. Мой портрет займет достойное место в галерее твоего хозяина.

Художник растерялся. Кто ж позволит вешать работу Тихона Лопатина рядом с полотнами признанных мастеров?

– Не сомневайся! – похлопал его по плечу заказчик. – Портрет будет висеть там, где ему положено. А сильные мира сего станут нарочно приходить в галерею, чтобы поглядеть на меня.

«Да он сумасшедший, – подумал Тихон, пряча золото в карман штанов. – Его слова нельзя принимать всерьез! В конце концов, какое мне дело до судьбы портрета? Это уж не моя забота…»

– Правильно, – кивнул господин и повторил: – Молодец, Тихон. Деньгами-то не обидел я тебя?

– Не обидели…

– Ну, бывай! Не поминай лихом…

Портрет щедрого и самоуверенного незнакомца Лопатин дописал по памяти, ибо заказчик позировать больше не являлся, вероятно, сочтя это излишним.

Полотно вышло на редкость удачное, – облик молодого господина удалось передать с живостью и сходством. Удлиненное бледное лицо, сжатые губы, упрямый подбородок, ускользающий взгляд янтарных глаз, вьющиеся темные волосы до плеч, сложенные на груди руки с изящными тонкими пальцами. Все детали – воротник, кружевное жабо, пуговицы кафтана, кольцо на руке – художник выписал с обещанной тщательностью. Он остался доволен плодом своего труда. Одного только Тихон сделать не решался, – повесить портрет на стену, как велел заказчик. Да и рамки достойной не оказалось.

Пришлось обратиться к резчикам по дереву. Те согласились сработать багет не хуже иноземного, покрыли позолотой – не отличишь от бронзы. В богатой раме портрет заиграл всеми красками, а зрачки изображенного на нем господина удовлетворенно заблестели. В какой-то момент Тихону показалось, что тот подмигивает ему желтым глазом, – словно их теперь связывала некая общая тайна…

Живописец перекрестился и по-крестьянски сплюнул на все четыре стороны. Так-то оно вернее будет. Он слышал, что порой бесы имеют привычку перескакивать от одного человека к другому, – безумие заразно. Так это или нет, Тихон не знал, но на всякий случай перестал заходить в комнату, где украдкой повесил портрет.

«В галерее ему все же не место, – подумал он. – А тут в самый раз будет».

Ни управляющий, ни отделочники, ни другие художники, расписывающие стены и потолки дворца, словно и не заметили появления безымянной картины. Никто Тихона ни о чем не спрашивал, – даже хозяин, который приезжал осматривать поместье и поторапливал работников. Ему не терпелось перебраться в новые хоромы вместе с ненаглядной Прасковьей, поскорее увезти ее из Кускова, где каждое воспоминание причиняло боль и тоску.

– Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, – заискивающе семенил следом за барином управляющий. – Все стараются, поспешают…

Придирчивый Шереметев обошел все уголки дворца, отдавал указания, приказывал исправить недочеты, выбирал мебель, зеркала, гобелены и светильники для внутреннего убранства сих поистине царских чертогов… однако не обратил ни малейшего внимания на портрет кисти скромного Тихона Лопатина, который звезд с неба не хватал и служил подмастерьем у более известных живописцев.

После отъезда грозного и требовательного Николая Петровича художник успокоился. Он понял, что опасность миновала. Незнакомец как в воду глядел, – его портрет попал в коллекцию графа и не вызвал ни подозрений, ни протеста.

Зато у самого Лопатина начались неприятности. Он перестал спать, его одолевали ужасные видения. Особенно мучила его сцена смерти Параши… Раз за разом разворачивалась перед ним одна и та же картина: бледное лицо актрисы в гробу, плачущие подруги ее… почерневший от горя граф…

Говорят, что влюбленные становятся провидцами. Ежели так, то Тихону открылась и его собственная смерть. Не надолго переживет он возлюбленную, – повесится в останкинском саду от тяжкой безысходности, от бессмысленности существования без женщины, которую боготворил…

Золотые монеты, полученные от господина в голубом камзоле, Тихон ночью закопал на берегу пруда, – что-то подсказывало ему: от них лучше избавиться. Не принесут они счастья, как не принесло счастья Параше богатство и графская любовь…

Когда брел он обратно в свою каморку, дорогу преградила горбатая нищенка с клюкой.

– Чего тебе? – отпрянул Тихон. – Нищим утром подают… приходи завтра.

Засмеялась старуха молодым голосом, показала белые в лунном свете зубы. Оробел художник, онемел от страха, ноги к земле приросли.

– Ты меня не гони, – проворковала нищенка. – Я к тебе не со злом. Предупредить пришла. Уничтожь портрет, порежь на мелкие кусочки… не то беда случится… большая беда…

Сказала и пропала из виду. Только пыль закружилась столбом на том месте, где она стояла.

– Чур меня! – пробормотал Тихон непослушными губами. – Чур, чур!..

Кое-как дотащился он до постели, рухнул и забылся тревожным сном. А на утро вспомнил старухин совет. Да только рука у него на портрет не поднялась. Посмотрел в лицо господину в голубом камзоле, смешался. Не ровен час, завтра явится молодой барин, спросит, где полотно. Что тогда говорить? Как оправдываться?

«Может, и не было никакой нищенки, – нашептывал ему на ухо чей-то голос. – Показалось тебе, братец. Привиделось!»

– И то правда, – согласился художник. – Мне в последнее время всякие страсти в голову лезут. Небось бесы меня морочат, куражатся. Бесов слушать нельзя…

Глава 20

Москва. Наше время.

Лавров, как всегда, спешил. Сегодня ему нужно много успеть. А Колбин не дремлет, – засыпает поручениями: это сделай, туда съезди. Ни он, ни Петр Ильич не подавали виду, что соперничают и ревнуют Глорию друг к другу. Лавров считал смешным ревновать к Колбину. Петр Ильич желал быть выше подобных эмоций. Он решил попортить кровь начальнику охраны, загрузив его работой так, чтобы тот не мог отлучиться в Черный Лог. Колбин не догадывался, что между Глорией и Романом существуют деловые отношения. Тем более связанные с частным сыском.

Лаврову пришлось поворачиваться в два раза быстрее, чем раньше. Он поражался, сколько всего можно переделать за то же время. Оказывается, у него много скрытых резервов. И его график не так плотен, как казалось.

Вырвавшись на обед, он поехал на встречу с Митиным. Перед этим он созвонился с актером, и тот согласился перекусить вместе в кафе «Меломан».

Там все так же крутили Утесова и Шульженко. В зале было сумрачно, но тепло. В стекла окон бил снег. Ми тин сидел за столиком, над которым висело черно-белое фото Марка Бернеса с гитарой. Он заказал себе пельмени и томатный сок.

Официантка только-только принесла заказ. Пельмени дымились. Запах вареного мяса и перца вызвал у Лаврова приступ голода.

– Принесите мне то же самое, – попросил он, усаживаясь напротив. – Двойную порцию.

Митин привстал и протянул ему руку. Они поздоровались, как старые знакомые. Актер был одет в клетчатую рубашку и кожаную жилетку на пуговицах. Сейчас он ничем не походил на знаменитого римского полководца Антония. Обыкновенное лицо, светлые волосы, серые глаза. Интересно, по каким признакам режиссер подбирает артистов на главные роли?

– Вы детектив? – спросил Митин. – В театре ходят слухи, что вас нанял Зубов.

– Я гарантирую клиентам полную конфиденциальность, – выкрутился Лавров.

Актер воспринял его ответ как утвердительный и продолжил:

– Он не верит в самоубийство Полины Жемчужной. А теперь, когда и Лида ушла из жизни… это вовсе не укладывается в рамки здравого смысла.

– Лида Лихвицкая?

– Да…

– В смерти вообще нет смысла, – печально улыбнулся Лавров. – Вы кого-нибудь подозреваете?

– В чем?

– Ну… если люди умирают, это кому-нибудь нужно.

– Не представляю, кто мог настолько ненавидеть девочек, чтобы… Вряд ли! Мне кажется, всему виной – роковое стечение обстоятельств. Сначала я тоже сомневался. Потом сопоставил мелочи, на которые не обращаешь внимания в повседневной рутине. Полина ужасно нервничала в последние месяцы, ее что-то угнетало. Творческие люди отличаются тонкой чувствительной психикой, они очень уязвимы. Полина могла сорваться… не выдержать напряжения. Знаете, когда со всех сторон наваливаются проблемы, хочется освободиться от них одним махом. Это импульс! Неодолимое стремление к покою… Хотя бы раз в жизни мысль о самоубийстве посещает каждого. Разве не так?

– «На свете счастья нет, а есть покой и воля…» – продекламировал Роман.

– Величайшему гению, Пушкину, и то не чужды были подобные порывы. Дуэль – один из способов разорвать порочный круг.

– Значит, вы допускаете, что Полина покончила с собой?

– Я не исключаю этого…

– Но Зубов так не считает.

– У него горе. А страдания затмевают разум.

Официантка принесла Лаврову большую тарелку с пельменями, и он набросился на еду. Митин с завистью наблюдал на ним. Цветущий вид «детектива» и беззаботный тон выдавали здоровую во всех отношениях натуру. Актер не мог похвастаться тем же.

– Я подумываю о том, чтобы уйти из театра, – признался он. – Зубов совершенно потерял интерес к постановкам. Он не появляется на репетициях. Того и гляди, перестанет выделять деньги на содержание труппы. Без его финансовой поддержки нам не выжить. По-человечески его можно понять. С кончиной ведущей актрисы у Зубова пропал стимул к развитию нашего дела. Гастроли пришлось отменить.

Митин отложил вилку и вздохнул. Хотя он догадывался, в каком русле потечет беседа, тема смерти испортила ему аппетит. Он ведь тоже смертен, как и этот сидящий напротив спортивный мужчина с отменным аппетитом, как и прочие посетители кафе…

– Зубов любил Полину?

– Полагаю, да, – кивнул актер. – Во всяком случае, он вел себя соответственно. Полина всегда была хорошо одета, он купил ей машину, платил за квартиру, которую она снимала. Ей доставались лучшие роли. Из-за этого наши дамы ужасно злились.

– И больше других…

– Тамара Наримова, – опередил его вопрос Митин. – Она вообще обижена на судьбу! Считает, что Полине все доставалось легко и незаслуженно. А ей приходится трудиться не покладая рук и добывать хлеб насущный потом и кровью.

«Наримова предсказала Полине смерть, прикинувшись „останкинской вещуньей“, – подумал Лавров. – Она же могла и осуществить предсказание!»

– Почему Жемчужная сразу не выпила чай, если она сама добавила отраву в чашку?

– Откуда мне знать? – пожал плечами актер. – Не решалась. Думаете, просто принять яд? Потом, в процессе репетиции, она прониклась внутренней драмой Клеопатры, – та ведь тоже покончила с собой. Воображение влияет на действительность сильнее, чем кажется…

Какая-то мысль пришла ему в голову, и он запнулся. Потом воскликнул с несвойственной ему до сих пор горячностью:

– Кстати! Тамара Наримова серьезно рисковала жизнью из-за своей привычки досаждать Полине. Она частенько норовила выпить ее чай, чтобы таким образом насолить приме. Ее уберег случай!

– Или злой умысел.

– Не понял? – воззрился на Лаврова актер. – Вы подозреваете Тамару? Это нонсенс…

– Почему же? Именно в тот раз она не дотронулась до чая. Ей было известно, что он отравлен.

– Нонсенс… – без прежней уверенности повторил Митин.

«Детектив» предоставил ему возможность свыкнуться с этой идеей, а сам тем временем доел пельмени.

– Скажите, какие у вас складывались отношения с погибшей? – спросил он, отодвигая пустую тарелку.

– У меня? Обыкновенные. Сначала я увлекся Полиной… Каждый мужчина в театре, включая технических сотрудников, влюблялся в нее. Это своего рода ритуал, – усмехнулся актер. – Она была хороша собой, ее окружал ореол будущей славы. Впрочем, поработав с ней бок о бок пару лет, я остыл. Такая изысканная женщина не для меня. Я бы не смог достойно содержать ее, продвигать на театральный Олимп, выбивать для нее роли в кино. Боюсь, Зубов тоже переоценил свои силы. Полина обладала уникальным голосом, но ей не хватало харизмы, что ли… Она могла бы стать популярной исполнительницей романсов. А на оперную сцену ей путь был заказан. Не все покупается и продается за деньги. Вероятно, Зубов тоже это понял, потому мы и начали репетировать «Антония и Клеопатру». Он решил попробовать соединить музыку и драму без пения. Дать Полине попробовать себя в ипостаси драматической актрисы.

– Опыт не удался, – мрачно констатировал Лавров.

– Я бы так не сказал… Полина потрясающе играла, однако…

– В глубине души чувствовала, что не тянет?

– Вы не правы, – покачал головой Митин. – Хотя… в ней зрело недовольство. Она уже не представляла себя без сцены. С другой стороны, Полина давала себе отчет, что в Москве ей не пробиться на звездный небосклон. Зубов мог ее бросить, убедившись в тщетности своих надежд. Он амбициозен и самолюбив. В общем…

– …итог ее жизни закономерен?

– Нет! Что вы! Жизнь гораздо шире театра. Полина могла реализоваться в роли жены, матери, наконец.

– Чьей жены? Зубова?

– Не обязательно. Она многим нравилась. У нее были поклонники. Очевидно, Полина поддалась накатившему отчаянию… и в минуту слабости совершила непоправимое.

– Вот лично вы… женились бы на ней?

Митин смутился.

– Не корректный вопрос, – пробормотал он и потянулся за соком. Два-три глотка, и он обрел прежнее добродушие. – Полина никогда не вышла бы за меня. Скорее, осталась бы одна. Отношения с Зубовым наложили на нее неизгладимый отпечаток. Этакое тавро избранности.

– Вы ее осуждаете?

– Я ее понимаю. Вернее, понимал…