– Я сам над этим думал. Эксперт считает, что она могла попросить у кого-нибудь одну таблетку. Лихвицкая пила снотворное на ночь – обычное средство от бессонницы. Этого ей могло показаться мало, и она раздобыла препарат покруче. Чтоб уж наверняка успокоиться. Не будь она пьяна, с ней ничего страшного не случилось бы.
Глорию его доводы не убедили.
– Соседи не видели, приходил кто-нибудь к актрисе?
– Я забрасывал удочку… но ничего путного не поймал. Соседи никого не видели, ничего не слышали. В театре считали, что Лихвицкая уехала отдыхать. Ее недолюбливали за преданность Жемчужной, но явных врагов у нее не было.
Глория молчала, обдумывая сказанное. Тем временем в столовую вернулся Колбин, сел на свое место и взялся за блинчики. Он помешал голубкам ворковать и был счастлив. Ему не хотелось есть, но он запихивал в рот кусок за куском.
Начальник охраны со скрытой неприязнью наблюдал за ним. Глория решила проверить свои магические способности и мысленно приказала Петру Ильичу уезжать в Москву. Тот и бровью не повел. Желание досадить Лаврову оказалось сильнее внушения, сделанного начинающим магом. Вернее, магессой.
Карлик, прячась в углу за торшером, корчился от смеха. Никто, кроме Глории, его не видел.
«Смотри и учись», – беззвучно вымолвил он и направил на Колбина сосредоточенный взгляд.
Тот заерзал, отложил вилку и оттянул ворот джемпера.
– Фу-у-у-х… душно…
Колбиным вдруг овладело необъяснимое беспокойство. Он поглядывал на часы, потирал лоб, вздыхал… и в конце концов решил покинуть честную компанию.
– Прошу прощения… у меня дела. Да! Я и так… засиделся. Нельзя злоупотреблять гостеприимством. Благодарю за угощение…
Он встал, подошел к хозяйке, суетливо поклонился и, пробормотав «до свидания», почти бегом выкатился за порог. Будто у него пол горел под ногами.
– Что с ним? – фыркнул начальник охраны.
– Санта! Проводи гостя! – крикнула Глория.
Она тряхнула головой и потерла виски. Ей стало нехорошо.
«Видела, как он пулей вылетел из столовой? – ликовал карлик, потирая руки. – Это легко! Я тебя научу…»
– Нет уж… я сама…
Лавров нахмурился, не понимая, о чем она говорит. Карлик исчез, рассыпавшись на тысячи пылинок, которые закружились в луче закатного солнца.
– Я сама, – повторила Глория.
– Что «сама»?
– Провожу человека…
Сопровождаемая изумленным взглядом начальника охраны, она поднялась и поспешила вслед за Колбиным. Сердце неистово колотилось, в ушах стоял звон. Она выскочила на крыльцо в домашних тапочках, забыв накинуть теплую куртку. Морозный воздух привел ее в чувство. Она судорожно вздохнула, унимая сердцебиение, прижала ладонь к груди.
«Не шути больше так! – мысленно обратилась она к Агафону. – Ты меня пугаешь!»
Неужели она сумела воздействовать на Колбина? Или это сделал карлик? Но ведь он…
Слово «мертв» застыло у нее на губах. Она вся дрожала от холода.
Сад и лес вдали были розовыми от заката. На снегу лежали четкие тени. Красный шар солнца, казалось, вмерз в сумеречное небо.
Колбин сидел в своей машине и прогревал мотор. Санта уже открывал ворота. Снег скрипел под его валенками.
Лавров вышел из дому с пуховиком в руках.
– Ты в порядке? – спросил он Глорию, набрасывая пуховик ей на плечи. – Простудишься…
После отъезда Петра Ильича всем полегчало. Даже великан повеселел и, напевая что-то себе под нос, возился в кухне с чайником.
Глория согрелась и перестала волноваться. Карлик больше не показывался.
– Зачем кому-то убивать Лихвицкую? – рассуждал Лавров, уписывая вторую порцию блинчиков. – Разве что она видела, кто отравил Полину. Тогда понятно. Убийце свидетели ни к чему. Надеюсь, третьей жертвы не будет? – Он вспомнил милое улыбчивое лицо Бузеевой и приторный запах пачулей. – Послушай, по-моему, мы тормозим. Если женщин убивают, это надо… предотвратить.
– Может, посоветуешь как?
– Ну…
Лавров прожевал блинчик и сознался в полном отсутствии конкретных предложений.
– А ты… ничего не видишь? – поднял он глаза на Глорию. – Образ злодея не вырисовывается?
Она сочла намек неуместным. И притворилась, что это ее не задело. Не объяснять же Лаврову, что в ее сознании возникает скорее результат, нежели процесс.
Мертвое тело, а не момент смерти. И пока что преодолеть эту однобокость ей не удается.
– Судя по отчетам, ты встречался только с женщинами: Бузеева, Наримова, Шанкина… – после короткой паузы сказала она. – Мужчины не привлекли твоего внимания?
– Почему? Я беседовал с осветителями, с музыкантами, с режиссером Канавкиным… они ничего существенного не сообщили.
– Следовало бы расспросить актера Митина. Он репетировал Антония и мог что-нибудь заметить.
– Я не успел! Слыхала, какой выговор сделал мне господин Колбин? Я на службе, между прочим…
Лавров спохватился, – за пустой болтовней он совершенно забыл о главной новости.
– Мой приятель из ГИБДД позвонил и назвал человека, с которым целуется на фото Жемчужная. Это Сатин, банкир. Во всяком случае, серая «ауди», которая на снимке, принадлежит ему. Я кое-что разузнал о нем. Темная лошадка. Заправляет делами в банке «Альфус».
– Сможешь поговорить с ним?
– О чем? Предъявлю ему компрометирующее фото, он испугается и сознается в убийстве? Не смеши меня. У него была связь с Жемчужной… и что? Еще один ревнивый Отелло? Который подкупил Лихвицкую, и та за часть акций «Альфуса» сначала втерлась в доверие, а потом отравила коварную изменницу Полину?
– Правда смешно.
– По-моему, версия не выдерживает критики. Жемчужная, Лихвицкая – мелкие сошки для Сатина. Какой ему смысл убивать актрис?
– Их убили, – упрямо твердила Глория. – Обеих. Что бы там ни говорил следователь. Побеседуй с Зубовым. Может, он кого-нибудь подозревает?
– Зубов меня сразу пошлет…
– Ты прав, – согласилась Глория. – Значит, придется ехать мне.
– В Москву? К Зубову? Ты его не застанешь. Он заперся в своей загородной резиденции. Отгрохал себе домину в поселке Летники… и торчит там безвылазно.
– Вряд ли. Инвестиционная компания, которую он возглавляет, требует неусыпного контроля. Зубов наверняка регулярно мотается в Москву. Просто он избегает встреч с прессой и милицией, – вот и прикидывается затворником. Я его понимаю.
– А я – нет! – разгорячился Лавров. – Неужели ему не хочется наказать убийцу?
– Наверняка хочется. И мы должны ему в этом помочь…
Глава 19
Останкино, вотчина графов Шереметевых. XVIII век.Крепостной живописец Тихон Лопатин, которого прислали на подмогу здешним мастерам художественной росписи, уже прошел школу в Кускове[23], – писал портреты кусковских актрис и принимал участие в изготовлении декораций для опер. Рука у него была набита. Но тут, в новом дворце, ко всему предъявлялись другие требования. Оно и понятно. Кусково обустраивал по своему вкусу покойный граф Петр Борисович, а уж в Останкине командовал его сын Николай Петрович.
Петр Борисович получил Останкино в числе прочих имений, которые принесла ему в качестве приданого единственная и любимая дочь князя Черкасского Варенька. Теперь же, по смерти родителей, все несметные богатства Черкасских и Шереметевых достались Николаю Петровичу.
«Крез меньшой», как в аристократических кругах прозвали наследника, привез из-за границы новые веяния. Увиденное во Франции и Голландии, в блестящих салонах европейской знати, побудило его воплотить в сооружении собственного дворца чистые линии классицизма и стройность античных форм. Для несравненной Прасковьи Жемчуговой возводил он роскошные апартаменты и театр, достойные ее красоты и таланта.
В Кускове Параша тяготилась своим прошлым, – там многие помнили, как она, босоногая, в замызганной рубахе, пасла коров на господских лугах. Ей завидовали, ее ненавидели. Ей мстили за нежную глубокую душу, за дивный голос и божественный актерский дар. Но более всего гневных гонений возбуждала пылкая любовь графа к «крепостной девке», которая посмела преступить сословные и христианские законы, живя в блуде с хозяином. Не венчанная, «погрязшая в грехе»… она выходила на сцену и срывала бурю аплодисментов, вызывала неудержимый восторг сановных зрителей. Но как только занавес закрывался, волшебная сказка сменялась суровой действительностью. Вслед царице кулис неслись оскорбительные намеки и унизительные реплики…
Это при том-то, что тогдашние помещики вовсю развлекались со своими крепостными и вряд ли хоть одна мало-мальски пригожая танцовщица или актерка избежала постели хозяина. Все обитатели кусковского дома, включая прислугу, знали, что молодой Шереметев имел обычай оставлять приглянувшейся девице кружевной платок с графским вензелем… таким образом уведомляя, что ночью посетит ее комнату. Подобные вольности не возбранялись и не осуждались, – напротив, были в порядке вещей.
Полюбив Прасковью и отказавшись от фривольных забав, граф нарушил незыблемое правило, перешел границу дозволенного и посягнул на вековые устои. Ни господа, ни холопы не одобрили этакого конфуза. Непримиримость общества в противовес поклонению богатого вельможи окружили молодую женщину романтической и чувственной дымкой. Ее образ приобрел черты трагические и оттого стал еще привлекательнее, порождая мучительное желание обладать сим «цветком страсти» – запретным и вожделенным, сулящим неслыханные наслаждения для тела и духа…
Тихон Лопатин, тайно и безответно влюбленный в Прасковью Ивановну, молча переживал свою личную драму. Всецело принадлежа графу, эта хрупкая и томная женщина, была недоступной мечтой… Шехерезадой из арабских ночей… которая рассказывала, вернее, пела свои истории о радости и страдании великих сердец…
Художник был счастлив уже тем, что мог видеть актрису, слышать ее неподражаемый голос, наблюдать, как она прогуливается по саду… или катается в лодке по неподвижной глади пруда…
Он был в отчаянии, когда управляющий объявил, что отправляет его вместе с другими живописцами, резчиками и мастеровыми в Останкино. Разлука с Кусковом, а главное – с Прасковьей, повергла художника в состояние безнадежного горя…
– Эй, Тихон! – окликнули его резчики по дереву. – Что бродишь, как неприкаянный? Опять нос повесил? Гляди, съест тебя хандра…
Печальный и растерянный вид Лопатина вызывал насмешки и подтрунивания. Он часами простаивал за мольбертом, делая эскизы росписи помпейских стен и египетских ваз. И неотлучно проступало сквозь линии и краски его рисунков нервное, страдальческое лицо Параши, осененное вдохновением и любовной мукой…
Не ровня она графу. Поиграет он с ней, да и бросит. Женится на какой-нибудь надутой высокомерной княжне или графине, себе под стать. Вечные слезы ждут покинутую актрису, вечное забвение…
Летними ночами, лежа без сна в своей каморке, Тихон воображал безрадостное угасание Прасковьи, и в голове его зрели безумные мысли. Добыть у графских егерей ружье… подкараулить Шереметева, когда тот приедет обсуждать разбивку английского сада, и застрелить его. Ценою собственной жизни спасти Парашу от ужасной участи…
Останавливало его одно: граф до сих пор не дал актрисе вольную. Бог знает, какая судьба ее ждет после смерти хозяина? Как распорядятся ее несвободой недруги, получившие власть над ней?..
Художник ворочался в холодном поту, не смыкая глаз до самого утра, пока в раскрытое настежь окошко не врывались стук топоров и визжание пил.
Почему он не наделен ни богатством, ни благородным происхождением? Почему не может предложить Параше руку и сердце? Увезти ее в не менее роскошный дом, подарить великолепный театр, где она царила бы безраздельно? И провести остаток жизни у ее ног, в плену ее смиренной красоты?..
Вместо этого он вынужден плестись на постылую работу, украшать золотую клетку, уготованную для нее другим мужчиной, – сластолюбцем и беспечным волокитой, который рано или поздно променяет ее на женщину знатную, способную продолжить его род и приумножить его состояние. Хотя… граф Шереметев и без того владеет всеми благами земными. А Параша тяжело больна. Коварный недуг подтачивает ее хрупкое тело, – по слухам, она так и не оправилась полностью от ужасного яда, который подмешала ей в питье бывшая фаворитка хозяина. Даже доктор не сумел отличить признаки отравления от чахотки… и лечил больную не теми средствами. Граф испугался. Он тут же прискакал из Петербурга и проводил дни и ночи у изголовья той, которую погубил…
О, какое лицемерие! Какая жалкая подделка! Фальшивая попытка раскаяния… На самом деле Шереметев боялся потерять одну из своих редкостей, которую тщеславно демонстрировал высоким гостям. Боялся лишиться бриллианта в тысячу карат. А бедная Прасковья поверила, ожила с его приездом…
Истерзанный ревнивой злобой, которую некуда было излить, Тихон уединялся в кедровой роще, высаженной прежним владельцем Останкина князем Черкасским, и предавался мучительному самоистязанию. Там, на посыпанной песком аллее, к нему неожиданно подошел молодой человек в голубом камзоле и спросил, не сможет ли художник написать его портрет.
– Я тебе заплачу, – пообещал незнакомец, однако не назвал ни своего имени, ни суммы вознаграждения.
Тихон не осмелился отказать. Он принял молодого человека за одного из гостей графа, которые зачастую посещали усадьбу с целью полюбоваться на разные выписанные из-за границы диковинки, на отделку дворца и даже с прозаическим намерением отобедать у хлебосольного хозяина… пусть и в его отсутствие.
Челядь не жаловала таких прихлебателей и порой чаще других обносила их блюдами. Бывало, что незваный гость вставал из-за стола голодным. Граф, разумеется, не допустил бы подобного обращения, но без его недремлющего ока прислуга позволяла себе некоторые вольности.
Молодой человек в голубом камзоле, однако же, не производил впечатления бедного родственника или неимущего дворянина. Просто, но опрятно одетый, причесанный по моде, с дерзким взглядом, он говорил и вел себя как вельможа, а не проситель. Выступающий из-под камзола воротник рубашки был безукоризненной белизны, пуговицы начищены, волосы и руки ухожены.
– Я, право… не лучший живописец, – в смятении признался Аопатин. – Не знаю, смогу ли я… угодить вашему вкусу.
– Сможешь, братец. Уж мне-то известно, к кому подойти.
– Ну… если так, то… извольте…
Тихон ощутил слабость в коленях. Он боялся людей властных, уверенных в себе и терялся при них. Все его планы раздобыть ружье и убить хозяина были не более чем болезненные фантазии. Прохожий, казалось, сразу понял его натуру. Кроме того, он отлично ориентировался в здешних окрестностях и, не раздумывая, зашагал к выходу из рощи. Тихон покорно поспешил следом.
Незнакомец не оборачивался. Он будто бы не сомневался, что художник идет за ним. Будто бы по-другому и быть не могло.
Тихон же забыл обо всем и не отрывал взгляда от широкой, обтянутой голубым камзолом спины прохожего. Так они добрались до левого, еще не оборудованного как следует крыла дворца. На пути им никто не встретился.
– Здесь ты хранишь мольберт и краски, братец? – вскользь осведомился заказчик.
– Да…
Живописец двигался и отвечал завороженно, словно сомнамбула. Молодой человек безошибочно привел Тихона именно туда, где тот работал над эскизом плафона для одного из залов дворца. Дело продвигалось медленно. Но художника не торопили. Мастеровые еще не закончили внутреннюю отделку.
В помещении пахло свежим деревом, штукатуркой и известкой. В раскрытые окна врывался теплый летний ветер, сушил стены. Две девки, сверкая голыми икрами, мыли стекла. Завидев Тихона с незнакомым господином, они побросали тряпки и убежали, хихикая.
– Давай-ка, братец, берись за кисти, – усмехнулся гость. – В твоих интересах побыстрее управиться. Да и мне некогда…
Тихон суетливо достал загрунтованный холст, уже натянутый на раму, и водрузил на мольберт. Идея портрета совершенно отсутствовала в его воображении. Молодого господина, похоже, ничего не заботило. Он привольно раскинулся в старом кресле и ждал указаний художника.
– Сядьте прямее… – робко попросил Тихон. – И повернитесь чуток вправо… или, пожалуй, откиньтесь назад. Свет падает неудачно…
Художник волновался, у него все валилось из рук. Уголек сломался, краски не ложились, как положено, на холст.
– Одного сеанса будет мало, – сообщил он заказчику. – Вам придется приехать еще раза два-три.
– Я не требую точного сходства, – заявил молодой господин. – Главное, чтобы все детали нашли отражение на портрете.
– Какие детали? – не понял Тихон.
– Все!
