Помоги проекту - поделись книгой:
В некотором смысле он всегда был спринтером. Любил операции энергичные и короткие. Несколько недель, не больше. Уже к концу первого месяца мозги начинали работать с пробуксовкой, к исходу второго он чувствовал себя полностью выжатым, а сознание начинало меняться.
Иногда Роберт пытался представить, что ощущает солдат на большой войне, когда срок уходит за горизонт и никакой передышки в уютном европейском городке не предвидится. Он пытался представить и не мог. Годы войны превратили бы его в голема или иное какое чудовище. Возможно, человек и правда привыкает ко всему, но, скорее всего, на большой войне просто не живут столько.
Затяжное бегство тоже меняло сознание. Не так, как война, но всё же меняло. Постоянное напряжение размывало рассудок.
Мир подполья никогда не был своим для Роберта. Здесь обитали революционеры, террористы, спецслужбы, криминал. За века противостояния в тайной войне они выработали особое мировоззрение, дисциплину, повадки, стиль, язык и даже определённый кодекс чести и своеобразную этику. Простые наёмники вроде Роберта лишь изредка касались чуждой материи этого мира. Не все из их операций одобрялись властями, не всегда можно было выступать под собственным именем. Так что фальшивые документы, маскировку и транзитные маршруты ему приходилось использовать время от времени. Но подобные мелочи лишь приоткрывали завесу, не более. В конспиративной работе он, по сути, был дилетантом. Пусть и продвинутым, но дилетантом. Нелегалы сражались по своим особым правилам, часто непонятным на взгляд непосвящённого, а он привык воевать в открытую, лицом к лицу, и куда уютнее чувствовал бы себя посреди пустыни, имея чёткий расклад на бой, чем в мирном густонаселённом городе, где большинство обитателей не были включены в игру.
До сих пор ему, однако, везло. Было ли это везение просто везением, или, может, быть боги, втравившие его в эту гонку, не собирались пока расставаться с удобным объектом гона, прикрывали его от чужих глаз.
Кому же он насолил там на небесах?
Уже через неделю после бегства из Барселоны у него на глазах был разгромлен Мадрид. За час-полтора до атаки Роберт рассматривал «Гернику» в музее королевы Софии. Странная привычка искать всевозможные ответы, погружаясь в произведения искусства, в кои-то веки привела к результату. Пусть прямых ответов он не нашёл, зато наткнулся на нечто иное — под полотном Пикассо он внезапно испытал то же самое ощущение, что и прежде перед монументом старинному каталонскому танцу.
История повторилась. Он выскочил из-под обстрела в последний момент. Не будь он солдатом, то, возможно, ещё долго списывал бы такой оборот на случайность, на нелепое совпадение. Но для Роберта его связь с неожиданными атаками на города стала очевидной уже в Мадриде. Вот только природа этой самой связи оставалась загадкой. Что это — предвидение, прозрение? Не проснулся ли в нём пророк после блужданий по Ближнему Востоку и Северной Африке?
Человеческих жертв, как в Барселоне, так и в Мадриде, было немного, если мерить африканскими мерками. Но в цивилизованных странах существовала своя арифметика. Новостные каналы терзали горячую тему, как стая волков. Круглосуточно шли картинки вживую, приглашённые аналитики тщетно пытались найти ответы, власти отговаривались общими фразами.
Из Испании он перебрался в Марокко, не собираясь, впрочем, задерживаться здесь надолго. Планировал сесть на корабль в Касабланке и отбыть куда-нибудь в Бразилию или Аргентину. Но ближайшее подходящее судно уходило через неделю, и Роберт решил прогуляться по побережью.
За каким дьяволом ему понадобилось навестить Эс-Сувейру? Он бывал уже там не раз и вполне насытился и архитектурой, и музеями, и граффити с портретами Джимми Хендрикса, и прогулками по улице Сигхайн в поисках оригинальных работ местных художников. Но вот же приспичило, что называется.
А уже через несколько часов город был ввергнут в хаос.
Теперь его, наверное, проклинали все хиппи мира, но эту неприятность Роберт как-нибудь пережил бы. Хуже, что его проклинали ещё и «клинки». И не просто проклинали, но и охотились за ним. Их марокканским ячейкам тогда крепко досталось. Боевые машины молотили по городу, как стая дятлов, доставая бородатых экстремистов, словно вкусных личинок из-под коры. Причём тут Роберт? Никто ведь не мстит Калашникову за разработанный автомат. Но лидеры «клинков» как-то пронюхали о проклятии. Может быть, прочли книгу или посмотрели фильм?
А ведь получается, что неуклюжий толстяк спас ему жизнь. Он замешкался, вытирая платком вспотевший, состоящий из складок, точно у бегемота, загривок. Роберт шагнул в сторону, чтобы обойти неожиданное препятствие. Тут-то и прогремел взрыв. Улыбка на лице террориста мелькнула на короткий миг. На очень короткий миг. Снимай кто-то всё действо на киноплёнку, улыбка затерялась бы между кадрами. Но террорист просчитался. Он не учёл заминки толстяка.
Роберта обдало кусками мяса, сала, одежды, огнём и кипящей кровью. Но ударная волна и шрапнель из полимерных игл потеряли силу, превращая толстяка в фарш.
Так что он очнулся на полу через минуту или две и спокойно наблюдал, как отползали подальше от кровавой каши раненные, а навстречу им уже бежали охранники терминала в чёрной форме и парни в голубых халатах из привокзального медпункта.
Океан позволил ему перевести дух. В океане нет городов. Значит, нет и бомбёжек. Роберт даже подумывал, а не взять ли в аренду яхту и не отправиться ли на ней в кругосветку? Но пока вместо яхты его вёз старый балкер под греческим флагом. Он царапал Атлантику, как ленивый и пьяный стекольщик. Атлантика не осталась в долгу — корпус корабля покрывали ржавые разводы и подтёки; изъеденный солью борт имел несколько заметных вмятин. В маленькой каюте висела репродукция батального полотна. Николас Покок или кто-нибудь, работающий под него. Деревянные линкоры изрыгали бортами огонь, превращая корабли противника в груду обломков. Смерть на полотне выглядела красиво и благородно. Ни разорванных тел, ни тонущих моряков. Грязь и позор войны прикрывали клубы пороховой гари.
Роберт — единственный пассажир — почти не выходил из каюты. Только по ночам появлялся на пассажирском балкончике, раскуривал неизменную сигару и разглядывал звёзды. А звёзды смотрели на мир с тем же равнодушием, с каким взирали они на обе мировые войны.
На внешнем рейде Монтевидео война догнала его. Она пришла раньше, чем лоцманский катер. Оказалось, что война никуда и не делась, а буквально притаилась за плечом — скрывалась, как и он сам, на греческом балкере.
Точно в фильмах о вторжении инопланетян, из ржавого брюха судна, из кучи гранулированного чего-то-там воспрянули боевые машины. Судя по ругани, что раздалась с капитанского мостика, экипаж оказался не в теме. Закрякал ревун, команда рванула к бункеру, оборудованному на случай пиратского нападения. Дроны, ничуть не интересуясь судном и людьми, набросились на беззащитный порт.
Так что ещё один город исчез в огне, прежде чем Роберт понял, что не предугадывает события, а сам вызывает их. Как? Кто ж его знает? Каким-то образом он связывает реальности и альтернативы, провоцирует точки бифуркации, проколы в пространстве-времени. А быть может, его задело проклятие? Там, на Африканском Роге, казалось, было возможно всё. Несмотря на давнее укоренение ислама и христианства, многие до сих пор верили в колдунов, а некоторые колдунами являлись. И на улицах разрушенных селений проклятий до солдатских ушей доносилось немало. Умирающие люди не различали тех, кто бомбил, и тех, кто пришёл следом. Проклятий хватало на всех. А быть может, всему виной магия Барселоны с её сюрреалистической атмосферой. Или даже гекатомбы Сталинграда. И каким-то образом костлявая рука дотянулась через десятилетия относительного мира и пробудила поступь войны. Роберт никогда не был силён ни в науке, ни в мистике, ни в бытовых суевериях. Он любил считать себя тупым солдатом, как тот равнодушный бык Герники.
Да, теперь он часто вспоминал голову быка на полотне Пикассо, о символичности которой так много спорили искусствоведы. Вот он и оказался, похоже, тем самым быком. Сам пройдя через множество войн (их считали мелкими, локальными, вовсе войнами не считали, но ведь солдату без разницы), он научился чуять бойню за версту. Но одно дело — чуять кровь, и совсем другое — её провоцировать. Допустим, он был быком, а кто же выбрасывает мулету? Кто прячет за спиной шпагу и выжидает, чтобы пустить её в ход?
Ответов не было. Города продолжали пылать. Кирпичная пыль мешалась с пороховой гарью. Боевые дроны высаживались и в песках, и во льдах, а поскольку всякие пески и льды кому-то принадлежали, то города всё равно разрушались, чуть раньше или чуть позже. Роберт пытался спрятаться в абсолютно нейтральных странах, куда войны не заглядывали веками. Но даже Цюрих получил свою порцию свинца и стали.
И вот когда Роберт окончательно осознал, что является эпицентром войны, вектором мирового безумия, вот тогда ему стало по-настоящему страшно. Вот тогда он и побежал. И принялся выискивать логово во льдах или песках, подальше от городов, людей и их армий. Но тщетно. Он притягивал войны, как притягивал бы молнии медный штык высотой в километр во время сильной кенийской грозы. А какие там случаются грозы, Роберт испытал на собственной шкуре.
Он разозлился на судьбу и на проклятие, если это всё же было проклятием; он разозлился на весь мир и с трудом поборол соблазн укрыться в какой-нибудь из ядерных держав, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет и существует ли предел злу.
Он едва удержался. Но если его загонят в угол, кто знает. Ядерное сдерживание дело такое. и почему бы им не воспользоваться в личных целях, если припрёт?
Кажется, он опоздал на поезд. Привычка появляться в последнюю минуту сейчас сыграла против него. Впрочем, поезд могли и отменить вовсе из-за теракта, а Роберт, будучи в отключке, просто прослушал объявление.
Дым и пыль от взрыва понемногу рассеялись, их остатки вытягивала вентиляция. Роберт с трудом поднялся, опираясь рукой о стену. Осмотрелся. Толстяк превратился в ободранную тушу — ни черт лица, ни цвета кожи распознать было невозможно. Ещё три трупа с укоризной смотрели на счастливчика остекленевшими глазами. Упрёк был адресован не ему, а тому, кто привёл в действие бомбу, но Роберт воспринял обвинение на свой счёт. Хорошо, что среди погибших не оказалось детей. Лишние терзания ему сейчас ни к чему. Нервы и так ни к чёрту. Надо выбираться отсюда, не дожидаясь следователей. Опросы потерпевших теперь проводят тщательно и дотошно, и его биография выплывет почти сразу. А потом — финишная прямая и выстрел в спину.
Он сделал вид, что ему стало плохо. Схватился за бок, осел. Позволил санитарам погрузить себя в «скорую» и отвезти в клинику.
Наверное, позвонить Варпу и рассказать о свои догадках было ошибкой. Её книга об успешном миллионере, «сделавшем самого себя», уже готовилась к печати. Пусть в первоначальном виде книга не стала бы бестселлером, и мир узнал бы всего лишь об одном из счастливчиков, сорвавшем джек-пот на современных технологиях. И он бы в таком случае надолго остался в тени. И сеял бы смерть втихаря, пока какой-нибудь суперкомпьютер в Лэнгли не выдал бы оператору тревожный циркуляр о странном совпадении череды вооружённых столкновений с местом пребывания некоего бывшего наёмника, имеющего, ко всему прочему, немалый интерес в оружейном бизнесе. Но это произошло бы не скоро, ведь Роберт был парнем опытным, и компьютеру в Лэнгли пришлось бы ещё долго скрипеть силиконовыми мозгами.
Однако он не смог промолчать, а кроме Варпу рассказать историю оказалось некому. После той единственной встречи девушка как-то незаметно стала его конфессором, ну или кем-то подобным. Подобным — преподобным, так сказать.
Она слушала, не перебивая, не задавая наводящих вопросов. И наверняка сразу включила запись. Он выложил всё и говорил чётко, без эмоций, опасаясь пробудить сочувствие, проявить слабость — только не перед ней! И только под конец разговора, когда Варпу заговорила об искусстве, вызывающем видения и предчувствия, Роберт не выдержал и пожаловался:
— Последнее время мне не до живописи, стараюсь держаться подальше от картин, но как только закрываю глаза, в голове возникает один только образ — «Апофеоз войны».
— Не слышала.
— Верещагин. Он подорвался на мине. Вернее, не он сам, а линкор, на котором отправился на очередную войну. Говорят, он стоял на мостике рядом с русским адмиралом, когда сработала японская мина.
— Вы отождествляете себя с этим художником? — догадалась она.
— Пожалуй, немного, — Роберт смутился. — Всех нас ждёт какая-нибудь мина.
На самом деле таких типов, как Верещагин, он недолюбливал. Всех тех, кто появляется на передовой ради того, чтобы пощекотать нервы, набраться впечатлений или цапнуть довесок к политическому капиталу. Даже пустоголовые красотки, развлекающие моряков на американских линкорах, в сравнении с такими прагматиками выглядят более искренними.
Зачем он всё рассказал ей? Наверное, только она, стоявшая за его спиной тогда в Барселоне, могла поверить в весь этот бред. И она поверила, а поверив, переработала книгу. И получила свой искомый чёрный квадрат. Так что мир в итоге узнал не удачливого предпринимателя. Мир узнал врага. А миру как раз потребовался враг. Абсолютный враг, без идеологических заморочек, многочисленных адептов, тайных связей с разведками. Удобный враг. Такой, какого можно распылить без ущерба для политического реноме и экономических последствий.
Ему вынесли приговор. Хотя, разумеется, ни одного судебного заседания не состоялось ни в одной стране мира. Да и не могло состояться. Юриспруденция пасует, когда сталкивается с ирреальным. Так что его приговорили тайно, спущенным сверху и зашифрованным циркуляром. Спецслужбы, организации, связанные со спецслужбами и противостоящие им. Кто только за ним не охотился. Даже те, что обычно охотятся друг за другом, в его частном вопросе пришли к молчаливому консенсусу.
Он как-то раз уже пересекался с «Клинками Халифата» — небольшой, но сплочённой группой фанатиков из Северной Африки. Упёртые парни. Они готовили своих смертников годами, и, когда доходило до дела, смертники подходили вплотную к жертве, если жертва была персонифицирована, и дожидались, пока та не осознает конец. А когда они ловили ответный взгляд, то подрывались с неизменной улыбкой. Улыбка была их фирменным стилем. Их никогда не могли перехватить. Аналитики не могли расколоть логику и стратегию, психологи-физиономисты пасовали перед актёрским мастерством террористов и теряли их лица в толпе. Детекторы не срабатывали тоже. Взрывчатка-трансплантат пряталась внутри тела. Поруби такого парня на части, разбросай расчленёнку по мусорным бакам и камерам хранения, он и тогда начнёт взрываться кусками, сея хаос вокруг.
Но в сравнении с Робертом даже «клинки» могли считаться героями. По крайней мере, в глазах половины человечества. Они сражались за веру, а он стирал в пыль города просто так.
Толстяк его спас. Принял чужую смерть. И окончательно дал понять Роберту, что от себя убежать невозможно. Нужно на что-то решиться. На что? Сдаться? Выколоть себе глаза, чтобы не сработала какая-нибудь случайная ассоциация? Застрелиться?
Чёрта с два! Он солдат! Он будет сражаться.
Понять бы вот только, с кем?
Впрочем…
В госпитале царил хаос, обычный для чрезвычайных ситуаций. Раненные поступали десятками, сорванные из постелей врачи ещё не добрались до работы, и дежурная смена управлялась с клиентами как могла. Что Роберта радовало — следователи и оперативники тоже ещё не добрались сюда.
Он без труда освободился от опеки медсестры, которая приглядывала за дюжиной пациентов, не требующих немедленного вмешательства. Пробрался в служебный туалет, умылся, разжился одеждой. Пройдясь по госпиталю, стащил мобильник у одного из пострадавших, который не смог возразить, потому что его спеленали бинтами, как мумию.
Разглядывая из стеклянного вестибюля подходы к клинике, Роберт позвонил единственному из своей прежней среды человеку, единственному, кому доверял. Янсену. Агенту по найму, который славился тем, что не сдал бы клиента ни за какие деньги. Не потому что водил с ним дружбу, просто у старика был свой кодекс чести, и, кроме того, он заботился о деловой репутации.
Янсен вышел из тех, старой закалки солдат удачи, что происходили из золотого века наёмничества, начавшегося в Африке и на Ближнем Востоке почти сразу после окончания Второй мировой. Старик помнил Бельгийское Конго и Французский Судан, Южную Родезию и Территорию Афаров и Исса. Он застал легендарного людоеда Бокассу и не менее легендарного Хайле Селассие — потомка, как говорили, царя Соломона. В те времена частные банды успешно конкурировали с колониальными армиями европейских держав и революционными движениями коммунистов в подковёрных битвах за алмазы, редкоземельные металлы, слоновую кость и политическое влияние. Всё смешалось. И бывшие эсэсовцы шли в бой плечом к плечу с дезертирами из Иностранного легиона, ветераны вьетнамской войны частенько узнавали в убитом враге бывшего товарища по оружию, а ученики Че Гевары и его верных кубинцев за милую душу резали друг друга в Анголе.
После бойни в Руанде многое изменилось. Мировые державы взялись за Африку всерьёз, выдвинув на первый план гуманизм, а с наёмных армий слетели последние лоскутки романтики. Роберт застал только отголоски былой эпохи. Но Янсен — другое дело. Он был плоть от плоти золотого века наёмников.
Нашумевший фильм избавил одного от дежурных вопросов, вроде «как дела?» или «где ты пропадал всё это время?», а другого от ненужных и болезненных объяснений.
— Есть работа? — спросил Роберт.
— Для тебя — нет, — честно ответил Янсен и, немного подумав, добавил: — Бобби, ты уже старик. Я в твои годы уже вышел в отставку и занимался честной контрабандой.
— Я в свои годы лепил миллионы, как куличики. Но, знаешь ли, времена меняются.
— Верно, и теперь ты в розыске. В хорошую компанию тебе пути нет, перехватят ещё на подходе. Разве только возьмёшься.
— Возьмусь, — не дав закончить, выпалил Роберт.
— Уганда, — всё же уточнил посредник. — Там теперь сущий ад.
— Сущий ад — это как раз то, что мне сейчас нужно.
Используя их старый код, Янсен назвал место и время встречи, после чего отключился.
У Роберта был в запасе день. Слишком много для ожидания, слишком мало, чтобы изменить жизнь.
Он набрал номер Варпу, она взяла трубку.
— Я скучаю по тебе, — сказал он без лишних приветствий и предисловий.
Она узнала его голос и ответила почти без заминки, словно давно ожидала звонка. А быть может, и ожидала.
— Прости, — сказала она. — Если бы я знала, что так получится.
— Брось. Ты хотела написать книгу и написала, — он помолчал. — Отличная, кстати, вышла книга.
Из трубки донёсся едва слышный вздох.
— Знаешь, я бы не прочь написать продолжение.
Она произнесла это, как признание в любви.
— Ещё напишешь, — его голос дрогнул. — Если я выкручусь.
— Что ты собираешься делать дальше?
— Мне надоело бегать и надоело таскать за собой войну. Но есть только один способ сбросить с плеч эту ношу. Отправиться на войну самому. Что ж, так я и сделаю. Я солдат, мне не привыкать.
— Куда?
— Мало ли теперь таких мест? — усмехнулся он. — Но на этот раз я сам выберу точку встречи. И, кто знает, быть может, мне удастся насадить на рога матадора.
Он шагал неспешно к автобусной станции и широко улыбался редким прохожим. Улыбался впервые за долгие месяцы беспрестанного бегства. Его улыбка была вызвана облегчением от принятого решения и приятным щемящим послевкусием от последнего разговора с Варпу. А ещё его улыбка была сродни улыбке «клинков». Завораживающая, как дамасская сталь, и такая же, как дамасская сталь, безжалостная.
Мария Познякова
ВИТЕЧКА
А Витечке отец теперь голову оторвет.
Как пить дать оторвет.
Витечка даже знает — как. Вот они лежат, оторванные головы, по колбам, по банкам, по склянкам, смотрят вприщур полузакрытыми глазами. Здесь же и двухголовый теленок, и ребенок такой же, с двумя головами.
И Витечкина голова теперь тоже здесь будет.
Оно как получилось-то… Бумага чистая только в лаборатории есть, целыми пачками. А таких пачек в кабинет надо было три штуки принести.
Чтобы отец ничего не заметил.
Что не заметил? Да как же, придет, а бумага вся водой залита вперемешку с краской. Вот и разорется. Что? А водой почему? Да Витечка же чуть-чуть. Витечка же тихонечко. Витечка же только порисовать хотел, красками, а у самого на столе, как в сокровищнице у шаха, не повернуться, чего только нет — и трансформер разбитый, и от комиксов обрывки, и плеер, Витечка его еще в день рождения разбил, отец не знает. Так что не повернуться. А у отца хорошо, простор на столе, хоть танцуй.
Вот Витечка тут краски и разложил. Витечка же осторожно... аккуратненько... да и вообще она сама завалилась, что вы на Витечку сразу-то... банка эта.
А бумаги у отца в лаборатории. Три пачки надо, чтобы не заметил ничего. Будто так и было. И как назло на самом верху, тут и большой дядька не достанет, а маленький Витечка и подавно.
А вот теперь отец Витечке точно голову оторвет. Давно уже к Витечкиной голове присматривается, за волосы схватит — стричь тебя надо, чертенок, верно? И к маме повернется — ну скажи, не чертенок? И мама кивает — весь в тебя, был бы барином, был бы барчонок.
Так что теперь и Витечкиной голове тут быть. А как не быть, когда склянки все эти посыпались. Да и кто их поставил-то так, на самый край, Витечка и не задел их даже... а они...
Смотрит Витечка — вон там, под стеллажами, вот и лужа на полу, да не лужа, лужища, не доберешься, не вытрешь... и бумага там же, три пачки, скуксилась уже вся... полез Витечка, так и не добрался, только руку порезал. Реветь и то некогда, страшно так.
Дверь хлопнула.
Отец вернулся.
— Ну где ты там, чертенок? Ох, чертово племя.
Бежит Витечка. Со всех ног бежит, из сараюшки прочь, к дому, вот увидит отец, что возле сараюшки Витечка был, головы Витечке не сносить.
— Ну, привет... ох, чертенок какой, стричь тебя надо... верно говорю?
— А весь в тебя, — говорит Витечка. Улыбается. И не весело ему, а улыбается.
Поделиться книгой: