Душа моя! Твой образ тленный Здесь, столько лет, в земном плену, И боль и счастье всей вселенной В тебя вмещаются одну. Сейчас, встревожена луною, На миг опомнившись от сна, Союзу с тяжестью земною Ты, радуясь, удивлена Руки послушному движенью, Ночной июльской тишине, Дыханью, запахам, цветенью, Деревьям, звездам и луне… III. «Тоска ученого доклада…»
Тоска ученого доклада Тебя ли в цепи заковать, Всю ночь в кругу земного ада Тебя ли пленницей держать? Тебе ли тосковать и биться, Как в западне, средь узких стен, Тебе, которой отблеск снится Преображений, перемен, Грядущей верности и чуда Земли, которая свята? К тебе, неведомо откуда, Нисходит в сердце чистота… IV. «— Зачем нам этот вздор старинный…»
— Зачем нам этот вздор старинный На старомодном языке? — Мечты о стае лебединой, О заводях, о тростнике… — Не отвлечения пустые — Лишь плоть, лишь тело — это ты; Лучи тяжелые, густые, И свет и ветер с высоты — Вот жизнь — откуда жизнь другая? — Дыши и пой, люби, живи, Пока до сердца достигает Еще волнение любви. V. «Метафизические тени…»
Метафизические тени, Душ высших выспренный разряд — От их собраний и прозрений В алмазах небеса горят… — В алмазных искрах распадался России образ роковой, В снегу сияющем метался, Столетний ветер над Невой. Величье темное изгнанья — Который час, который год? И вот свой хор воспоминанье Высоким голосом ведет. Под шум дождя, среди природы — Чужой, бессмысленной, пустой — К чему мне этот всплеск свободы В ночи безумной мировой? VI. «Еще назвать тебя не смею…»
Еще назвать тебя не смею, Смерть — лучезарная краса, Еще осилить не умею Взлёт рокового колеса. Перед тобой в изнеможеньи Еще готов склониться я, — И вдруг является виденье Совсем иного бытия. Над временем, над всем, что зримо, Над гробом, над подобьем сна, Огнём страстей неопалима Жизнь навсегда утверждена. «О Человеке, образе Его…»
О Человеке, образе Его, И о Лице, средь этих лиц печальных, Так страшно думать. В сердце — никого И нет сегодня близких мне и дальних. Качнулась ось земли. Земля в огне, Стихия ворвалась для зла и мщенья И все-таки — на каждом и на мне Тень от креста и свет его крещенья. «От ненависти, нежности, любви…»
От ненависти, нежности, любви Останется в мозгу воспоминанье, Желчь в печени, соль мудрости в крови, Усталость в голосе, в глазах — сиянье. Когда-нибудь — придут такие дни — Я жизнь пойму, мной взятую невольно, Совсем один, вдали от всех, в тени, И станет мне так ясно, пусто, больно. И я почувствую себя без сил, И будет тайное мое открыто: Всё, для чего я лгал, молчал, грешил, Что про себя таил. Моя защита, Любовь моя, окажется жалка — Какое ей придумать оправданье? Как в воздухе просеять горсть песка? Жизнь — лишь обманутое ожиданье. Да, часто к Богу я в слезах взывал, Преображенья ждал, добра и чуда, Но не пришел никто, не отвечал Ни с неба, ни из праха, ниоткуда. «Отплывающие корабли…»
Отплывающие корабли, Уносящиеся поезда, Остающиеся вдали, Покидаемые навсегда! Знак прощанья — белый платок, Замирающий взмах руки, Шум колёс, последний свисток — Берега уже далеки. Не видать совсем берегов; Отрываясь от них, посмей Полюбить — если можешь — врагов, Позабыть — если можешь друзей. «Под музыку шла бы пехота…»
Под музыку шла бы пехота, Несли б на подушке кресты, А здесь — на заводе работа, Которой не выдержал ты. Бестрастную повесть изгнанья, Быть может, напишут потом, А мы, под дождя дребезжанье, В промокшей земле подождём. «По утрам читаю Гомера…»
По утрам читаю Гомера — И взлетает мяч Навзикаи, И синеют верхушки деревьев Над скалистым берегом моря, Над кремнистой узкой дорогой, Над движеньями смуглых рук. А потом выхожу я в город, Где, звеня, пролетают трамваи, И вдоль клумб Люксембургского сада Не спеша и бесцельно иду. Есть в такие минуты чувство Одиночества и покоя, Созерцания и тишины. Солнце, зелень, высокое небо, От жары колеблется воздух, И как будто бы все совершилось На земле, и лишь по привычке Люди движутся, любят, верят, Ждут чего-то, хотят утешенья, И не знают, что главное было, Что давно уж Архангел Божий Над часами каменной башни Опустился — и вылилась чаша Прошлых, будущих и небывших Слез, вражды, обид и страстей, Дел жестоких и милосердных, И таких же, на полуслове, Словно плеск в глубоком колодце, Обрывающихся стихов… Полдень. Время остановилось. Солнце жжет, волны бьются о берег. Где теперь ты живешь, Навзикая? Мяч твой катится по траве. «Поднимись на высокую гору…»
Поднимись на высокую гору И с вершины её посмотри Вниз, навстречу земному простору И сиянью осенней зари. Там безмолвная музыка. Ею Вся природа под вечер полна. Тихо. Горные цепи темнеют В ожиданье покоя и сна. «Помолимся о том, кто в тьме ночной…»
Помолимся о том, кто в тьме ночной Клянет себя, клянет свой труд дневной, Обиды вспоминает, униженья В постели смятой лежа без движенья, И перед ним — два призрачных пятна — Окно и дверь, холодная стена… Больнее нет обиды — униженья. Помолимся о том, кто в час забвенья И отдыха, без отдыха, без сна Всю ночь перед бутылкою вина Над грубой незапятнанной бумагой Склоняется и дышит грустной влагой Морей незримых, слышит шум времен: Пусть к небу темное лицо поднимет он, Пусть свет увидит он, пусть будет так, как надо. Помолимся о том, кто у ограды Иль в опустевшем доме у окна Заране знает — не придет она. Еще помолимся мы о страданьи, О радостях, о горе, о желаньи, О звездах, о Венере, о луне, О грешниках, пылающих в огне, Помолимся о подлых и преступных, О нераскаянных и недоступных, О самых гордых гордостью земной. Но как молиться о душе такой, Ни с кем в своем несчастьи несравнимой — О том, кто знает, что в глазах любимой Безвыходная скрыта пустота, Кто ранен совестью, в ком нищета, Кто мог бы все, и заградил уста — Такое горе — неисповедимо. «Почему я не убит, как братья…»
Почему я не убит, как братья — Я бы слышал грохот пред концом. Я лежал бы в запыленном платье С бледным и восторженным лицом. Кровь ручьем бы на траву стекала И, краснея на сухой траве, Преломляла бы и отражала Солнце в бесконечной синеве. Я молчал бы, и в молчанье этом Был бы смысл, значительней, важней Неба, блещущего ясным светом, Гор и океанов и морей. Бог сказал бы: «Вот лежит, убитый, В грудь принявший легкий лет свинца, Сын мой младший, на земле забытый, Преданный и верный до конца». И лежал бы я среди бурьяна, Звезды б разгорались в тишине, Падала б роса, и средь тумана Страшно было б и спокойно мне. «Пролетит над полем тёплый ветер…»
Памяти Александра Гингера
Пролетит над полем тёплый ветер, В розовых лучах взойдёт заря — Это Бог на твой призыв ответил, Языком бессмертья говоря. А душа твоя — в преддверье рая, В свете несказанно голубом, В пламени как Феникс не сгорая, Помнит ли о нашем, о земном? «Проснёшься глубокою ночью…»
Проснёшься глубокою ночью И слушаешь тишину И странно увидеть воочью Нежданную эту весну. Вся в звёздах и в лунном сиянье И счастьем безмерным полна Приходит опять на свиданье Летейскою тенью она. ПСИХЕЯ
1. «Когда ты на землю летела…»
Когда ты на землю летела, Полётом и счастьем горда, Вечернее небо темнело, В реке замерзала вода. И сдержанность музыки пленной, Что в звёздах звучала тебе, И ропот стихий вдохновенный В твоей отразился судьбе. Ищи же разгадку несчастья, Не плачь и не спрашивай нас, Не надо ни мира, ни счастья В последний оставшийся час! 2. «Ах, эта сказка так известна …»
Ах, эта сказка так известна И столько раз повторена: «В земном кругу, скупом и тесном, В тюрьме душа заключена». Но, может быть, не униженье, А весть блаженная земле Твое чудесное сниженье, Твоё скитание во мгле? Скользи же странницей слепою, Лети сюда под тёмный свод, Где звёзды радостной толпою Сестры приветствуют полёт. 3. «Про самую скрытую тайну…»
Про самую скрытую тайну Случайно мы всё узнаём. Во сне узнаём мы случайно Преданье о мире ином. Полна несказанного знанья, Блаженным волненьем дыша, Вся — радость, вся — слух, вся желанье, На родине снова душа. Но счастья и памяти странной Лишь отблеск она унесёт, В земные печальные страны Обратный свершая полёт. Наутро, почти без сознанья, Психея проснётся темна, И в зеркало мира — страданье — Глядит с удивленьем она. «Поэт рассказал в изумленье…»
Поэт рассказал в изумленье Про музыку сфер голубых, Про ангела чудное пенье В безбрежных просторах ночных. Есть в каждом из нас эти звуки И отблески райского сна; Нам в горе, в болезни, в разлуке Небесная сладость дана. Среди расцветанья и тленья, Весною, при бледной луне, Былинки ничтожной движенье Понятным становится мне. К чему на земле это чудо? Не лучше ль остаться глухим? Но музыка льётся оттуда И жертвенный стелется дым. Расстрел
Мне снилось: я под дулом пистолета; У самого лица холодный ствол. В подвал врывался терпкий запах лета, В висках стучало, колыхался пол. Вот — затряслось. Вот — в сторону рвануло. Подбросил ветер волосы мои, Качнулся череп, тело вниз скользнуло, Как сброшенная чешуя змеи; Расстрелянное трепетало тело, Хлестала кровь из чёрного виска, А я летел… и, вся в огнях, летела Навстречу вечность в дыры потолка. Романтика
I. «Когда мы счастия не ждали…»
Когда мы счастия не ждали, Любовь негаданно пришла И огорченья и печали Венком из роз перевила. Мир озарился новым светом, Прохладою дохнула тень, И всем таинственным приметам Счастливый улыбнулся день. Пел соловей в кустах сирени, Пар поднимался от земли, Когда средь радостных видений Дорожкой мы садовой шли. И ты, лицо свое склоняя К плечу любимого тобой, Казалась мне виденьем рая Средь нежной прелести земной. II. «Наклонялась ты, срывая…»
Наклонялась ты, срывая Стебли синих васильков, В летнем небе мчалась стая Белоснежных облаков. Рожь высокая шумела, Ивы гнулись у реки. Средь стеблей движете белой, Нежной девичьей руки, Стан и платье голубое, Шеи девственный наклон — Все, что связано с тобою, Все, во что я так влюблен. III. «Тени темные роняя…»
Тени темные роняя, Звонко тополи дрожат, Гулко в доску ударяют За оградой сторожа. И холодный вихрь осенний Рвет с ветвей средь темноты И кружит, как привиденья, Пожелтевшие листы. Выйдем ночью на дорогу: Осень поздняя в саду, Зверь ушел в свою берлогу, Рыба спряталась в пруду. Скучно, страшно до рассвета — Кто там ходит под окном? Далеко умчалось лето На коне на вороном. Пусть там воет за трубою — Милую целую прядь, Любо мне вдвоем с тобою Звукам осени внимать. IV. «Руки хладные в награду…»
Руки хладные в награду У камина отогрев, Прочитали мы балладу Про двенадцать спящих дев, На дворе мороз веселый, И как войско на врага, Белый рой снежинок-пчелок Вьюга сыплет на снега. Верь мне, жилая подруга, Что особенной судьбой В мире мы нашли друг друга, Небом связаны с тобой. И горят для счастья свечи Путеводного звездой И окутывают плечи Светотканною парчой. «С непостижимым постоянством…»
С непостижимым постоянством, Чрез Формы призрачный налет, Геометрическим пространством Мне мир трехпланный предстает. Внутри параболы и дуги; Шары прозрачны, как хрусталь; Сближаясь на магнитном круге, В контактах вспыхивает сталь. Мир полый, четкий и блестящий! В нем различаю без труда Теченье воли настоящей, Колеса, рельсы, провода, — Но брызгами кипящей ртути Вдруг разлетаются тела: Там — подчиненные минуте, Здесь — взмаху точного угла. А вот когда в Господнем поле Ты полетишь совсем одна, Душа моя, помимо воли Костру эфирному дана, Там, проходя по мирозданью, Пресветлый и безгрешный дух, Ты звездам станешь легкой данью, Как ветру — лебединый пух. Быть приобщенной к их работе, Наверно, так хотела ты, Но разве можно жить — без плоти, Без рук, без глаз, средь темноты… «С озарённого востока…»
С озарённого востока В ширь раскрытого окна Свет вливается потоком, Дышит и шумит весна. Господи, какая сила В этом возвращенье дней, В сменах года легкокрылых, В ясной осени моей. Я вдыхаю грудью полной, С благодарностью всему, Этот воздух, эти волны, Побеждающие тьму. «Сеял, сеял, а зерна на пашне…»
Сеял, сеял, а зерна на пашне Все упали не в ту борозду. Ну, так что ж? Как химера на башне, Снизу я погляжу на звезду. Вот горит она синей лампадой Средь неведомой тишины. Если радость ушла — и не надо, Я и так доживу до весны. «Сияет огнями Париж…»
Сияет огнями Париж, Кончается нежное лето, Луна над квадратами крыш Ослепла от яркого света. Всё то же: шуршание шин, Автобусов грузных стремленье, Прямых быстроходных машин Холодное щучье скольженье. В Полях Елисейских, в раю, Во сне золотом и хрустальном, Своё я с трудом узнаю Лицо в отраженье зеркальном. А тучи идут и идут, Как талые снежные хлопья, И в ярости небо метут Прожекторов острые копья. «Снова ночь. Бессонница пустая…»
Снова ночь. Бессонница пустая, Час воспоминаний и суда. Мысли, как разрозненная стая, В вечность отлетают навсегда. Полночь бьет. Часы стучат, как прежде, В комнате таинственная мгла: Если в сердце места нет надежде, Всё-таки и тень её светла. «Тихим светом, ясным светом…»
Тихим светом, ясным светом Комната озарена. Тень от кресла над паркетом, Тень от шторы у окна. В этой комнате так много Пролетело трудных лет. Суждено нам было Богом Полюбить вечерний свет. Но и здесь твой милый локон Легче и воздушней сна, И зимой из тёмных окон Смотрит на меня весна. «Тянет свежестью и медом…»
Тянет свежестью и медом Из раскрытого окна. Для чего нужна свобода, Если кончилась весна? Дождик брызжет на ступени, Ручейком в траве скользя, Счастье вьется легкой тенью, А догнать его нельзя. «Уметь молиться, верить и любить…»
Уметь молиться, верить и любить, Найти слова, спокойные, простые, Быть искренним — нельзя. Нам страшно жить; Неправедные, ко всему глухие, Среди людей, пронзенных древним злом, Ночами, в свете безысходном, ложном, Тревожимые внутренним огнем, И ты и я, всегда о невозможном Зачем мы думаем, сестра моя? Стучат шаги. Над городом печальным Мы — иерархи бытия — Немые звезды. В ларчике хрустальном Ключ счастья спрятан где-то на луне; Багдадский вор несется на пегасе По облакам за кладом. Если б мне — Что даст нам счастье? В каждом нашем часе, В минуте каждой места нет ему, И в жизни нет спасенья, нет покоя. Идти сквозь одиночество и тьму Домой — ты знаешь, что это такое. УСПЕНИЕ
Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала… О. Мандельштам
Тяжёлые груши уложены тесно в корзины, Блестит янтарём на столах виноград золотой, И воздух осенний, и запах арбузный и дынный На каменной площади празднуют праздник святой. Я с радостью тихой гляжу на раздолье природы — Такое богатство, как было и в крае моём, Где волны кипели и тщетно искали свободы И в погребе пахло полынью и новым вином. А тот, о котором сегодня я вновь вспоминаю, Как загнанный зверь на дворе под дождём умирал. Как лебедь, безумный, он пел славословие раю И, музыкой полный, погибели не замечал. Орфей погребён. И наверно не будет рассвета. Треножник погас, и железный замок на вратах. И солнца не стало. И голос умолкший поэта Уже не тревожит истлевшего времени прах. <1965> «Утром, в ослепительном сияньи…»
Утром, в ослепительном сияньи, Ночью, при мерцающей луне, Дальний отблеск, смутное сознанье Вдруг становится доступным мне. «Господи, — твержу я, — как случайны Те слова, в которых благодать, Господи, прошу, нездешней тайны Никогда не дай мне разгадать. Не хочу последнего ответа, Страшно мне принять твои лучи. Бабочка, ослепшая от света, Погибает в пламени свечи». <1945> «Что скажете сегодня людям вы…»
Что скажете сегодня людям вы, Посланники, бредущие с тоскою По торжищам, средь городской молвы Походкой неуверенной такою? Но — диво — огрубевшие сердца Тревога ваша незаметно ранит И выиграны будут для Отца Те, в чьей душе вдруг тишина настанет. Мы любим — и спасает нас порой Одно напоминанье о любимом; Священной музыки верховный строй Вверху небес доступен серафимам. А на земле, где арфы не звучат, Не арфа — грустная, простая лира; Сквозь тлен и прах, сквозь весь юдольный ад Ее певец проносит в царство мира. Есть озеро средь гор. Однажды днем Свет встретился в нем с новым чудным светом. Еще последний райский отблеск в нем Остался вечной памятью об этом. Закидывайте невод! В глубине Коснитесь глубины, улов берите, Греху, вражде, насилию, войне Препятствия, пpeпятcтвия чините. Пусть чудо повторится, как тогда, Пусть будет так, как было: в летнем свете Звук голоса. Спокойная вода. Вершины гор. Ладья. Рыбачьи сети. Эпоха
Эпоха отлетела в Лету, Былая музыка, прости! Теперь старинные заветы От печенегов не спасти. Пусть в мировом переполохе Нас рок неотвратимый мчит, Все ж, непокорная эпохе, Былая музыка звучит. И чуть на миг звезда надежды Над морем вспененным взойдёт, Вновь Арион свои одежды Просохнуть на скалу кладёт. И, позабыв землетрясенье И пламя гибели, опять Готов хвалу и песнопенье Рассвету новому слагать. Шумят в подполье карбонары: «Мы каждый день событий ждём», А Зевса щедрого динары К Данае сыплются дождём. Нет дела им до русской боли, А там, по-прежнему, страна Мечтает о «земле и воле», И верит призракам она. И только кое-где по снегу Кровавый след ведёт в тайгу, И ветер скифскую телегу Покачивает на бегу. Над Атлантидой погребённой И над Атлантикой с земли В полёт космически-взметённый Ракеты мечут корабли. Луна любимая, простая, «Подруга дней моих, луна», Я уношусь, я улетаю, И ты мне больше не видна. Луна, владычица влюблённых, Луна, старинная луна, Свети во тьме ночей бессонных «Сквозь раму тусклого окна!» Но огненным движеньем пишет Перст пламенеющий, как встарь: Ты — мене, текел, фарес — слышишь? — Ты осуждён на гибель, царь!» И небывалое крушенье Уже готово встать со дна. О, неужели нет спасенья, И вся земля осуждена? «Я, пожалуй, даже не знаю…»
Я, пожалуй, даже не знаю С чем прийти к тебе? Время не то. Я теперь Монпарнас огибаю, Запахнув поплотнее пальто. Не сбылись обещанья свободы. Вечер близок и даль холодна. Розы, грёзы, закаты, восходы — Как обрывки какого-то сна. 1 января 1950 г.
Да, воистину, из ада Наша музыка распада, Разложенья, нищеты: Ничего любить не надо, Правды нет и красоты, Нет надежды и спасенья, Только гибель, только мщенье На пороге пустоты. О бессмыслице искусства, О безвыходности чувства, В сладкой музыке конца: «Слезы, грезы, розы, розам…» — Нет! Стоградусным морозом Вглубь до сердца прожжена Страшная моя страна. В кандалах, под ханским троном, Слухом, болью обостренным, Сердцем, горем просветленным, Чутко слушает она… Нет ответа. Ночь темна. «Зимой в снеговом сугробе…»
Зимой в снеговом сугробе, Прижавшись к чугунным дверям, Две жизни скрестились — за обе Ответ Всевышнему дам. Как в марте и как в июле, Пятнадцатого января Все то же: свистящие пули, Сияющая заря, И на мостовой, без ответа, В бреду, в темноте, в снегу, — Смешенье мрака и света, Прощание на бегу, С грохотом бьющие в камень Осколки — вдоль мостовой, Северных звезд над нами Свет призрачно-голубой, И вот пароходам навстречу Летят берега и поля, Огни, как пасхальные свечи, Не русские тополя. «— “Дано вам: чудное счастье…»
— «Дано вам: чудное счастье, Страны и города, Свобода. На равные части Разбил Я мои стада. Одних пасу я железным Жезлом, и буду пасти, А детям моим любезным Открою пути и пути Под разными небесами; Завидовать будут, ждать. В слезах, в темноте, часами О детях молится мать. Благословенья, проклятья, Любовь и ненависть там… Я дам вам пищу и платье, И труд и горести дам, Но Я окропил вас свободой, Я вывел вас на простор, Израиль новый, — исхода Неугасимый костер». …В темной комнате глуше, Долог и труден путь; Ночью проснешься: слушай, Прошлого не забудь. «— «За что, такое нечестье?..»
— «За что, такое нечестье? Зачем Ты одних увел В прекрасные земли, за честью, Где ревет прежний орел? Где в сумрачном мире видений Вне времени воскрешена Былая Россия, где тени И славные имена? Где русское имя так вольно Разносится по берегам Темзы и Севы? Довольно, Что дал Ты, Невидящий, нам? Ты, жнущий незримый нивы, Что дал России, когда Степные стремил разливы В разрушенные города. Ты слал удар за ударом, Смертью дышал, свинцом, Белым вставал пожаром На западе пред концом. Ты был в огне Перекопа, Ты был под Варшавой — и вот Смятенье, голод, — потопа И ныне земля твоя ждет!» «Но падают золотые…»
Но падают золотые Оттуда, с неба, лучи. Шумят, как прежде, в России Источники и ключи. И снег в октябре ложится На взрыхленный чернозем, И зверь полевой и птица Не ведают ни о чем. Не знают, теперь какие Охотники ходить им вслед, Не знают о том, что «Россия» Имени больше нет. Над рельсами и поездами, Над трактором и полотном, Над тракторами, бороздами, Над телегой, крытой рядном, Все та же сегодня клубится Довоенная летняя пыль. Степь таврическая. Жнец и жница. Пролетающий автомобиль Где с портфелями на коленях, Партработник в дорожных очках Мчит начальством. И ветер на Сене, Дождь на улицах, на площадях, Где, чуть свет, что ни день, в непогоду Жизнь я рву по часам, по гудкам… Проклинаю мою свободу, Ничему не кланяюсь там. Не молюсь, не верю, не вижу В темном будущем, и потому Так люблю я, так ненавижу И так страшно — близок всему. «Прекрасней не было и нет…»
Дней Александровых прекрасное начало… Прекрасней не было и нет: В тумане над Невой сиянье, Гром ослепительных побед, И торжества, и страшных бед Безумное чередованье. Век Александра, славный век. В снегах — подснежники свободы, В цепях согбенные народы — И вдруг иного ритма бег Сломил державинские оды. Два благородные орла — Двуглавый и другой, не русский, В ширь распростершие крыла, В бою столкнулись — и взошла Погибель над землей французской, И вот, чрез полтораста лет, Слежу стрелы Вандомской взлеты И арку гордую побед Там, где войны недавней след Стер песнопенья позолоты. О, Франция. Твой тяжкий бред Сегодня прежнего темнее И лебедей версальских шеи, Как королевские лилеи, Склонились — и надежды нет. Но ведает душа земная, Что Кобленц, Прага и Париж — Изгнанье и чужбина злая — Залог того, что Ты нас знаешь, Что Ты избранникам даришь Тернистую дорогу к раю. Декабрь 1962, Париж «Каким скупым и беспощадным светом…» (2-й вариант)
Каким скупым и беспощадным светом Отмечены гонимые судьбой, Не признанные критикой поэты — И Анненский, поэт любимый мной. О, сколько раз в молчанье скучной ночи Смотрел он, тот, который лучше всех, На рукопись, на ряд ненужных строчек, Без всяческой надежды на успех. Нам так мучительно читать, с какою Любезностью, став с веком наравне, Он прославлял восторженной статьею Баяна, что гремел по всей стране, И шёл в тот парк, где муз следы святые И память прошлого хранила мгла, А будущая музыка России Его и Блока с нежностью ждала.
