Только гибель и воспоминанье! Ясны сумерки. Гроза прошла. За рекой, на дальнем расстояньи, В городе звонят колокола. Гулкий, смутный звон средневековый. И, как в детстве, в церкви на стене Пальцем мне грозит старик суровый, И Святой Георгий на коне Топчет разъяренного дракона, И звучат в душе, звучат слова — Строфы покаянного канона О тщете земного естества, О бесстрастии, об одоленьи Духа злобы, о грехе моем Темном, тайном, данном от рожденья — Страшно быть с душой своей вдвоем: Раздвоившись, мудрый и безгрешный Видит грешного себя тогда, Видит вдруг в себе весь ад кромешный, Богом сотворенный для суда… ……………………………………………….. Раненый, в Ростове, в час бессонный, На больничной койке, в смертный час, Тихий, лучший, светлый, примиренный, До рассвета не смыкая глаз, Я лежал. Звезда в окно светила И, сквозь бред, постель оправить мне Женщина чужая подходила, Ложечкой звенела в тишине. 4. «Матерь Божья, сердце всякой твари…»
Матерь Божья, сердце всякой твари, Вечная, святая красота! Я молюсь лишь о небесном даре, О любви, которая чиста, О любви, которая безгрешна, О любви ко всем и ко всему. Я молюсь — и снова мрак кромешный К сердцу приступает моему. Милость ниспошли свою святую, Молнией к душе моей приди, Подними и оправдай такую, Падшую, спаси и пощади! В тучах
Вот летчик и серебряная птица, Что режет грудью воздух разреженный, Летят и не хотят остановиться Над Атлантидой, в море погруженной. Всё строже, и стремительней, и туже Суровый ветер, холод и сиянье, И одиночество, и звездный ужас В пустыне нерушимого молчанья. Я вспомнил о предании — поэме, Которую читал еще в России, О том, как в Индию, с ружьем и в шлеме, Разведчик прилетел из Лемурии; Как парсы молча, в суеверной дрожи, Большой толпой сбежавшись отовсюду, Смотрели на костюм из желтой кожи, На летчика и на стальное чудо… — Но снился мне не Леонардо важный, Склонившийся над распростертой птицей, А древний ил, взметенный бездной влажной, Огромный город и чужие лица. Я видел кратер, лавою кипящий, И материк, погибший в океане, Там, в черном небе, над водой блестящей, Метался летчик на аэроплане: Искал он сушу — и не мог спуститься, И реял над огнем землетрясенья, И думал: в будущем кому приснится Такое ж безысходное круженье! «В Финляндии, где ездят на санях…»
В Финляндии, где ездят на санях, В стране суровой снега и гранита, В стране озер… Нет, только дым и прах Слепят глаза мне. Навсегда забыты И монастырь, и звезды без числа Над лесом снежным. В городе далеком Колокола звонят, колокола — Не над московским варварским востоком Серебряный средневековый звон Колеблющийся воздух раздвигает. Не надо смерти, гробовых имен, Сегодня Библия меня пугает Безмерным, трудным вымыслом своим, Тысячелетним бредом. Нет, не надо! Я потерял мой путь в Иерусалим: Жестокий страж пасет людское стадо, Века летят, летит по ветру пыль, Шумит судьбы кустарник низкорослый… Давно завял и вырос вновь ковыль В скалистой Таврии, где мальчиком, как взрослый, С Горацием иль с Гоголем в руках Сидел я на кургане утром ранним. Два голоса звучали мне в веках — И скиф, и римлянин. Еще в тумане, В чуть намечавшейся душе моей Я смутные предвидел очертанья, Внук Запада, таврических степей Я раннее узнал очарованье. Незримая Италия моя Над крымскими витала берегами; Через века к ней возвращался я; В степи с украинскими казаками Я дикость вольную переживал, Я верил в духов страшных и чудесных, Бродя осенним вечером меж скал, Незримо я касался тайн небесных, Загробных, страшных теней бытия, Видений без конца и без начала. Порою, вечером, сестра моя Играла на рояли. Ночь молчала. И, как снежинки, бурей ледяной Потоки звуков — целый мир нездешний Вдруг прорывался, был передо мной. Я забывал тогда о жизни внешней, Я становился чистым и святым, Я трепет чувствовал одуховленья… Всё — только тень. Всё это — прах и дым, Бесплодное мечтанье вдохновенья. «В колодец с влагой ледяной…»
С. К. Маковскому
В колодец с влагой ледяной, В глубокий сон воды безмолвной, Осколок, брошенный тобой, Врывается, движенья полный. Он с блеском падает глухим, Сверкает вихрем брызг летящих, И гладь, разорванная им, В кругах расходится блестящих, Вскипает звонкою волной. Но истощается движенье, И на поверхности покой Сменяет гневное круженье. А там, на самой глубине, Куда ушло волны начало, На каменном упругом дне Она ещё не отзвучала. И не исчезла без следа. И долго, затаив дыханье, Обиды не простит вода В суровом холоде молчанья. «В лес по зелёной горе поднимаются люди…»
В лес по зелёной горе поднимаются люди. Синие сосны, коричневый отблеск земли, Копны в полях, как чеканная надпись на блюде, Стадо домой возвращается в жёлтой пыли. Вся эта роскошь природы и красок весёлых, Словно старинного мастера передо мной полотно, Взоры ласкает. Вдали, в нарисованных селах, Тянется кружево крыш и дымков волокно. Если бы снова увидеть такое виденье! Вечером, в августе позднем, природа тиха. Осень. Туман на заре. Петушиное пенье — Чистый, гордый и радостный крик петуха. «В содружество тайное с нами…»
В содружество тайное с нами Вступают вода и земля, Заката лиловое пламя Ложится на борт корабля. Весь белый, трубя на просторе, Он к пристани дальней плывет, А здесь — только небо и море И ветра высокий полет. Прибрежные скалы ласкает Волны набегающий шум И синяя мудрость морская Сильней человеческих дум. «Ветки устало качаются…»
Ветки устало качаются В мокром, печальном саду Светлое лето кончается Ветер приносит беду. В час темноты изнурительной, Грустную ноту ведя, Осени шепот томителен В медленных каплях дождя. Слушаю сердцем молчание, Прошлое встало со дна, Прошлое в ясном сиянии — И тишина, тишина. «Вот так случается весною…»
Вот так случается весною — Всё станет радостным вокруг И в сердце острой теплотою Сиянье разольётся вдруг. Как паутинка — дуновенье, Две-три секунды, счастья миг — И налетает вдохновенье, Не вычитанное из книг. «Все что было — как много его и как мало!..»
Все что было — как много его и как мало! Ну, а память, магическая игла, Пестрым шелком узоры по белой канве вышивала, Возбуждала, дразнила, манила, звала. «Эти годы»… и вдруг: где теперь эти годы? Под мостами вода навсегда утекла И остались одни арок гнутые своды, Серый камень, чужая парижская мгла. И когда-нибудь скажут: «их время напрасно пропало, Их судьба обманула, в изгнанье спасения нет». Да, конечно! Но все же прекрасное было начало — Радость. Молодость. Вера. И в сердце немеркнущий свет. «Выхожу на дорогу с тобою…»
Выхожу на дорогу с тобою, Милый друг мой, мы вместе идём. Плачет ветер, подобно гобою, Туча вновь угрожает дождём. Под таинственным небом деревья Спят в тумане, и сон их глубок, Сон их — древность, костры и кочевья, Дальний путь и тропа на восток. Вот, лицо к твоему приближая, Слышу ветра каспийского звон, Вот земля зацветает чужая Пёстрым станом шатров и знамён. А вокруг — тишина полевая. Сядем тут, над ручьём, у креста. В летний вечер вода ключевая Так прозрачна, легка и чиста. «Выйду в поле. На шоссе всё то же…»
Выйду в поле. На шоссе всё то же. Изредка мелькнёт велосипед. Вновь такой же, со вчерашним схожий, Вечер, полумрак и полусвет. Фонари автомобилей, звёзды, Грусть о тех, которых не вернуть. Тихий и прозрачный летний воздух И кремнистый лермонтовский путь. Снится мне: за грани туч прекрасных, За ограды всех миров иных, Музыкой таинственной и страстной Ввысь летит дыхание земных И, росой вечерней ниспадая На траву и пыльные кусты, Хрупкой влагой, не достигнув рая, Падает на землю с высоты. «Глубину одиночества мерьте…»
Глубину одиночества мерьте Божьей мерой и мерой людской В час, когда приближается смерти Неподвижный и страшный покой. «Даже смерть, всё пройдёт, всё проходит», — Так гласила арабская вязь На могильном столбе, на восходе Блеском солнца и моря светясь. В Истанбуле сады расцветали, Ветер с юга дыхание нёс… Мы мудрее теперь. Мы устали. Что нам розы? Сейчас не до роз! «Далекие темные горы…»
Далекие темные горы Осенний закат осветил, И вечер тяжелые шторы Над нашим окном опустил. В сиянии лунном, нетленном, В глубоком покое ночном Усни, — бесконечно-блаженным, Чудесно-беспамятным сном. Прощается лето с тобою, В реке замерзает вода. А там, над звездой голубою, Другая зажжется звезда. Диана Люксембургского сада
Закинув руку за плечо, Стрелу ты ловишь из колчана, Вздыхающая горячо, Разгорячённая Диана. Ты мчишься в каменном кругу Одежд, вскипающих как пена, И как виденье на бегу Сверкает лёгкое колено, Такой стремительный полёт, Такая лёгкость пред глазами, Что будто бы весь сад плывёт, Летит, кружится вместе с нами. Диана в воздухе сухом Ритмические мечет стрелы, И мрамор кажется стихом Ямбически-окаменелым. «Думал — такого сознанья…»
Думал — века измерил, А жизнь прожить не сумел. А. Белый
Думал — такого сознанья Не было в мире, что вот Он лишь один в состоянье В горний пуститься полёт. Духа сиянье слепило, Музыка пела ему, Тайная чудная сила Вниз устремлялась, во тьму. И, как на посохе мага, Розами мудрость цвела. Буквы, чернила, бумага И полировка стола… Но ничего не сумел он Выразить. Сроки прошли, И в пустоте прозвенело Слово, коснувшись земли. И, умирая, как с кручи, Рушился он с высоты, Падал звездою падучей, Так же как Блок и как ты. «Есть поверье: чувствуя, что он…»
Есть поверье: чувствуя, что он Смертью близкой будет поражен, Раненный предвиденьем беды, Коршун ищет близости воды. И, найдя, кружит, и вдруг полет Сразу и навеки оборвет И, раскинув крылья, с высоты Падает в прибрежные кусты. Так и я, к тебе свой путь прервав, Упаду среди недобрых трав, Так и я, сыграв свою игру, В воздухе высоком не умру. «Ещё назвать тебя не смею…»
О, дочь верховного эфира О, светозарная краса… Е. Баратынский
Ещё назвать тебя не смею, Смерть, «светозарная краса», Еще осилить не умею Взмах рокового колеса. В бессилии, в изнеможенье Ещё готов склониться я — И вдруг передо мной виденье Совсем иного бытия: Заря нездешняя, алея, Встречает парус корабля И входят Эрос и Психея Вновь в Елисейские Поля. «Еще вчера — холодный мрак и тени…»
Еще вчера — холодный мрак и тени, А вот сейчас все расцвело в тиши. Везде сирень. Прозрачен свет весенний, Над озером застыли камыши. И птица красногрудая без страха У ног моих клевала червяка. Я вспомнил все: печаль земного праха И шум времен, текущих как река. Пришла весна нечаянно и рано, А там, в Крыму, давно растаял лед И медленно с зеленого кургана Спускаются стада, свирель поет… «Женщине, которой Гумилев…»
Женщине, которой Гумилев О грифонах пел и облаках, Строю мир я выше облаков В сердце восхищающих садах. Говорю ей: «Есть для нас страна — Душу вынем и туда уйдем: Выше страха, выше смерти, выше сна Наш прекрасный, наш небесный дом. Помнишь, в древности мы были там. Словно в воду звездные лучи, Нисходили к смертным дочерям Ангелы бессмертные в ночи. Вспомни — в древности и ты была Ярче звезд для Ангела Луны, И теперь еще добра и зла Над тобой два света сплетены». Но она грустна и смущена — «Разве можно верить — просто так?» Медленным движеньем у окна Крылья-тени вскинула во мрак. Слушает — и не находит слов, Смотрит, но в глазах печаль и страх, Женщина, которой Гумилев О грифонах пел и облаках. «Заката осеннего свежесть…»
Заката осеннего свежесть, Высокие облака. На камне оставила нежность Твоя дорогая рука. И, кажется, всё просветлело От счастья и теплоты, Пока, улыбаясь, смотрела На небо вечернее ты. <1952> «Здесь ничто, ничто не вечно…»
Здесь ничто, ничто не вечно, Всё проходит, всё пройдёт, Счастью, юности беспечной Тоже гибель настаёт. Как утешиться — не знаю, Но зачем-то нам дана Эта музыка земная, Эта новая весна. Налетает вдохновенье, Настигает налегке, И волной смывает пенье, Словно надпись на песке. «И после девятого вала…»
И после девятого вала Подвижница Музы опять Таинственно нас волновала, Сердца заставляя стучать. Пленительно смутное пенье Во тьме, в пустоте ледяной… Так тянется к солнцу растенье, Лишённое почвы родной. «Как можно спать, когда кругом война?..»
Как можно спать, когда кругом война? Как можно лгать, надеяться и верить? Ведь безразличье — страшная вина… А дни мои — какой их мерой мерить? — Забота о себе, и нищета, Унылый труд, болезни, раздраженье… Как можно жить? Ведь это — пустота, Предельный мрак, слепое униженье, Удел Червя, улитки… И к чему Всё «высшее», всё «гордое», все строки… (Дождь. Капли глухо падают во тьму.) Но я живу. И воздух Твой жестокий Дыханию привычен моему. «Когда нас горе поражает…»
Когда нас горе поражает, Чем больше горе — в глубине Упрямой радостью сияет Душа, пронзённая извне. Есть в гибели двойное чудо: Над бездной, стоя на краю, Предчувствовать уже оттуда Свободу новую свою. Вот почему мне жизни мало, Вот почему в те дни, когда Всё кончено и всё пропало, Когда я проклят навсегда, В час, в трудный час изнеможенья, Мне в сердце хлынет тишина — И грозным светом вдохновенья Душа на миг озарена. «Когда-нибудь опять весне и свету…»
Когда-нибудь опять весне и свету С открытым сердцем рада будешь ты; Когда-нибудь — как странно думать это — Под новым солнцем расцветут цветы. И мир усталый, бурей потрясенный, Забудет всё, и холод и войну. И этот век, тревожный и смятенный Как мудрый старец, отойдет ко сну. «Куда ни погляжу, везде…»
Куда ни погляжу, везде Размеры дивно совершенны: Рисунок правилен в звезде, Кристаллы стройны и нетленны. А сердце, глупое, стучит, Тоскует, жалуется, плачет. Что сердцу звезды и лучи? Оно задумано иначе. «Ласточка нежная носится, носится…»
Ласточка нежная носится, носится В воздухе светлом вечером летним, Кружится в небе, стрелою проносится Над колокольней тысячелетней. Колокол медный, колокол древний Дня окончанье нам возвещает. Тихо над Сеной. Пахнет деревней, Свежей травою, сеном и маем. Черная ласточка с белою шейкой, Как хороша ты сейчас такая: Падаешь низко, скользишь над скамейкой, В небо опять беззаботно взлетая. Вестница счастья, вестница лета, Вестница вечера, друг созерцателя, Стань мне подругой вечернего света, Нежной сестрой в небесах у Создателя. «Латинский строй и плющ и виноград…»
Латинский строй и плющ и виноград, В уступах стен заржавленные звенья, Развалины старинных колоннад, Прямые островерхие строенья Открыли мне не романтизм, о нет: Тут с памятью воображенье слито — Горит свеча — и на ладони свет, И на ладони будущее скрыто. Мне нет понять его, не прочитать! Звонят к вечерне. Грустно без причины. Лампада веры теплится опять В притворе пресвятой Екатерины. А колокол, весь в зелени, поет — О чем — не знает, и звонарь не знает; Никто в пустую церковь не войдет, И над оградой голуби летают. «Легкий вечер весенний прекрасен как эти каштаны…»
Легкий вечер весенний прекрасен как эти каштаны, Как вверху облака и прохладная в Сене вода, Как небесный простор и веселые южные страны, Как сиянье в глазах и улыбка, что греет всегда. А какой-нибудь скучный прохожий (— на что ему эти богатства?) Ничего не увидит вокруг, ничего не поймет. Мы с тобою как братья какого-то тайного братства, Как народ в Гималаях, что там под землею живет. «Легка, таинственна, неуловима…»
Легка, таинственна, неуловима Мечтательная грусть — и так остра Косая тень, что пролетает мимо Собора, освещенного с утра. Молитвами и звуками органа Как милость вновь на землю низвести? Опять вражда, открытая как рана, Отчаянье встречает на пути. Тысячелетней горечью напева Она звучит — и отвечает ей Печальною улыбкой Приснодева, Склоненная над ношею своей. «Летом душно, летом жарко…»
Летом душно, летом жарко, Летом пуст Париж, а я Осчастливлен, как подарком, Продолженьем бытия. С мертвыми веду беседу, Говорю о жизни им, А весной опять уеду В милый довоенный Крым. И опять лучи, сияя, Утром в окна льются к нам, Море Чёрное гуляет, Припадает к берегам. И как будто время стало Занавесочкой такой, Что легко ее устало Отвести одной рукой. «Мир разгорожен надвое забором…»
Мир разгорожен надвое забором. Мы смотрим издали: там наш родимый дом. Но не хочу туда вернуться вором, Тюленем пробираясь подо льдом. Все сорок лет! Нет, больше, что там сорок — Пять тысяч лет блуждаем мы впотьмах И все твердим: «Уже недолго, скоро…» Едва держась от боли на ногах. «Мы пленники, здесь, мы бессильны…»
Мы пленники, здесь, мы бессильны, Мы скованы роком слепым, Мы видим лишь длинный и пыльный Тот путь, что приводит к чужим. И ночью нам родина снится, И звук ее жалоб ночных — Как дикие возгласы птицы Птенцов потерявшей своих, Как зов, замирающий в черных Осенних туманных садах, Лишь чувством угаданный. В сорной Траве и в прибрежных кустах, Затерянный, но драгоценный, Свет месяца видится мне, Деревья и белые стены И тень от креста на стене. — Но меркнет, и свет отлетает. Я слепну, я глохну — и вот На севере туча большая Как будто на приступ идет. Музе
I. «В Крыму так ярко позднею весною…»
В Крыму так ярко позднею весною На рейде зажигаются огни. Моя подруга с русою косою Над атласом склонялась в эти дни. Шли корабли в морской волне соленой, Весь мир следил за ходом кораблей; Над темной бездной, над водой зеленой Неслась надежда Родины моей. А девочке с глазами голубыми И мальчику — тревога без конца: Мечтали мы над картами морскими, И звонко бились детские сердца. Потом — в дыму, в огне, в беде, в позоре С разбитых башен русский флаг спадал, И опускалась и тонула в море Моя любовь среди цусимских скал. II. «Ты, милая, со мной вдвоем бежала…»
Ты, милая, со мной вдвоем бежала В глухую ночь без света и тепла, Когда всё время пушка грохотала, Когда резня на улицах была. Стихия распаленная кипела, В крови взвивались флаги над мостом, Но в темноте любовь моя горела В огромном мире, страшном и пустом. Любовь моя! Меж рельс, под поездами Глубокий снег был так прекрасно-бел. Шли на Восток, на Юг. Повсюду с нами Суровый ветер верности летел. III. «Тевтонское полотнище алело…»
Тевтонское полотнище алело Над Францией, придавленной пятой, И радио безумное хрипело, Фанфары выли в комнате пустой. А ты с узлом в дверях тюрьмы стояла, Ты мерзла в очереди под дождем, Но Родина перед тобой сияла Звездой рождественской в снегу чужом. Как в детстве, наклонялись мы с тобою Над картой — мы б не разлучались с ней! Спи, милая, с моею сединою, Спи, милая, с любовию моей! Ты можешь видеть чудные виденья, Как потонувший Китеж под водой: Пространства нет и нет разъединенья, Нет лишних лет на родине земной. Туман над затемненною Москвою, В кольце осады сжатый Ленинград, Мой древний Крым — они перед тобою, Они с тобой, как много лет назад. И Бог воздал мне щедростью своею: Цусимы знак — в пыли влачится он; Вот мой отец под Плевной: вместе с нею Опять народ ее освобожден. Мой друг, под Львовом в ту войну убитый, — Он слышит гвардии победный шаг; Вот наш позор отмщенный и омытый — Над Веной, над Берлином русский флаг. IV. «Любовь моя, за каменной стеною…»
Любовь моя, за каменной стеною, За крепким частоколом — не пройти. Любить вот так, любовию одною В последний раз — и не иметь пути? Склонись опять над картой, с затрудненьем Ищи слова, знакомые слова; Ты, девочка моя, скажи с волненьем: «Владивосток». «Орел». «Казань». «Москва». Задумайся о славе, о свободе И, как предвестье будущей зари, О русской музе, о родном народе Поэтов русских строфы повтори. «На рынок выхожу цветочный…»
На рынок выхожу цветочный. Прохладой веет от сырой земли, И образ счастья, хрупкий и неточный, Бессмысленно рисуется вдали. Мне на цветы смотреть невыносимо: Их любишь ты, они страшат меня Своею красотой неотразимой, Как отблесками адского огня. Над Сеной
Течёт река, скользя меж берегами, Как злая мутно-серая змея. Ненужный сор уносится волнами, И для чего с моста склонился я? Всегда всё то же: лодка у причала, Чужой гранит и грязная вода, А молодость прошла и жизнь пропала, Как будто ты и не жил никогда. Нам суждено стать жертвами забвенья, Дышать с трудом, надеяться и ждать И, не дождавшись, всё своё презренье И ненависть потомкам передать. — «В чём оправданье вам?» — потомки скажут, — «Вы волю предали родной земли В те дни, когда мы всенародно тяжесть Великих бедствий на себе несли». — Что им ответить? Точно ль мы такие? Но, может быть, судьба не солгала, И всё-таки поэзия России Душа такой же странницей была? «Не знаю, почему такая…»
Не знаю, почему такая Погода? В небе ни весна, Ни осень, а тоска пустая, Как ночь бессонная она! Мы, в городе, давно отстали От первозданной простоты. Бездушней камня, тверже стали Людей суровые черты. Но вдруг души моей коснётся Какой-то смутный ветерок — И пролетит и унесётся, И сердцу это невдомёк. «Не верю, что классическая роза…»
Не верю, что классическая роза Вдруг расцветет, как чудо, на снегу: Риторика — слова, стихи и проза, Повествований слышать не могу. Рву на клочки негодные писанья, — Но призраки еще владеют мной, Еще мерещится в сердцах сиянье — За плотной, грубой, каменной стеной. «Небо сегодня как будто светлее…»
Небо сегодня как будто светлее И голубее, чем было вчера. Зеленью нежной вскипают аллеи И распускаются как веера. Всюду цветенье и счастье простое, Город в сиянье, в движенье, в тепле. Как я свободен и молод весною, Как хорошо мне на этой земле. «Несётся в пустоте Земля…»
Софии Прегель
Несётся в пустоте Земля, Кружась, в пространстве звёзды мчатся, — Как восхитительно качаться Цветку на высоте стебля! Подобный огненному чуду, Горит над Альпами восход. Пастух, пришедший с гор оттуда, Над светлым озером поёт. Счастливое существованье, Рай, данный нам, рай милый наш! Певец, о нём воспоминанья Ты всё равно не передашь. Но этот голос на восходе — Всё звонче, всё прозрачней он. Какая тишина в природе, Как озарился небосклон! «Нет старости. И смерти нет. Есть воля…»
Нет старости. И смерти нет. Есть воля. И жизнь одна, её нельзя понять. Горит огонь среди ночного поля, Нисходит к морю с неба благодать. На винограднике тепло зимою, Земля возделанная ждёт весны, И материнской нежной теплотою До дна корней кусты напоены. А волны средиземные на отдых Ушли на дно, нырнули в глубину, И в облаках холодный, острый воздух Подобен драгоценному вину. «Нет, это только летний вечер…»
Нет, это только летний вечер. А в небе горестно-пустом Печаль — как белоснежный глетчер, Как летом опустевший дом. Там, между видимым и тайным, На самой грани двух миров Виденьем царственно-случайным Сияет пена облаков. Что, если только заблужденье И чувств земных самообман Все эти краски и цветенье, Любовь, измена, и туман? ОДА
I. «Сквозь оттопыренные уши…»
Сквозь оттопыренные уши — Лесть, самолюбие и ложь — Просвечивают наши души (От этих слов бросает в дрожь). С высокомерным отвращеньем, С холодным сердцем, навсегда, Как не расстаться с вашим мненьем, Литературная среда! II. «Душа моя! Твой образ тленный…»
