Помоги проекту - поделись книгой:
Стряхнув снег, капитан бережно спрятал библию в прорезиненный мешок. Там лежали компас, секстант, хронометр и судовой журнал «Святого Олафа».
Дигирнес записал в журнал несколько строк несмываемым карандашом. Потом медленно, так, чтобы я понял, прочел написанное. Это было краткое сообщение о гибели «Олафа» с упоминанием координат, даты и часа. Затем было указано место, где похоронен штурман Роал Иенсен. Капитан попросил меня расписаться вместе с ним под этой записью.
Мы двинулись дальше, обходя глубоко вдающийся в сушу залив.
Капитан угрюмо молчал, и я никак не мог решиться спросить его: кто же все-таки дал радиограмму, приведшую нас к этому острову?
На противоположной стороне залива мы натолкнулись на остатки разбитой шлюпки с «Олафа». Мы обшарили каждый сантиметр земли и льда вокруг, но так и не нашли следов людей. Поземка еще не могла занести их, если бы кто-нибудь добрался до берега…
Становилось все холодней. Промокший комбинезон не грел. Мы наломали досок от разбитой шлюпки и сложили костер. В мешке Дигирнеса рядом с пачкой табака и трубкой оказался припасенный коробок спичек. Но доски никак не хотели гореть. Напрасно мы щепали тончайшие лучинки и, тщательно заслонив их от ветра, подносили к ним спички. Они гасли одна за другой, не успев передать своего слабого тепла мокрому дереву.
Я пошарил по карманам. Там не оказалось ничего, кроме расползшейся пачки сигарет. Я вставал, садился, снова вставал, ходил, но уже ничем не мог унять бьющую тело дрожь. Послышался шорох. Я обернулся. Капитан держал в руках судовой журнал и старинную библию Дигирнесов. Какое-то мгновенье капитан как бы взвешивал обе книги, затем сунул судовой журнал обратно в мешок.
Затрещали вырываемые из библии листы. Дигирнес поднес к ним спичку. Это было, вероятно, самое полезное использование «священного писания» за всю историю христианства.
Костер разгорелся. От мокрой одежды потянулся, парок. Капитан достал из кармана плоскую фляжку, отвинтил крышку.
— Глотните, это подкрепит вас. А что касается будущего… — он вытащил из своего мешка отлично смазанный пистолет и несколько обойм. — Я думаю, нам удастся добыть какую-нибудь дичь.
Спирт обжег горло, разбежался теплом по телу.
Капитан вынул карту и при свете костра показал, где мы находимся. Это был довольно большой остров в западной части Баренцева моря, километрах в трехстах от материка. Дигирнес сказал, что нам следует идти на север к Шпицбергену — там база англичан. Но я совершенно не представлял, как мы сможем добраться туда без продовольствия и транспорта.
— Никто не знает меры сил человеческих, — сказал Дигирнес. — Здесь, — Дигирнес указал на крошечный островок примерно на полпути к Шпицбергену, — здесь быЛа русская научная станция. Если даже люди теперь ушли, то мы все равно найдем там продовольствие и топливо. Это первый закон Арктики: оставлять все для возможного пришельца. В крайнем случае мы там перезимуем.
— Скажите, Дигирнес, — спросил я, — а здесь… на этом острове никого нет?
— Это ничья земля, — не сразу отозвался капитан. — Судя по карте и лоции, здесь нет людей. Я бы очень хотел, чтобы эти сведения оказались достоверными.
На следующий день было пасмурно. Чуть таяло. Под ногами проваливался мягкий снег.
Дигирнес, сверяясь с компасом, держал направление строго на север. Он шел быстро, чуть неуклюжей перевалистой походкой. Казалось, он хотел как можно скорей уйти от места, где погиб его корабль.
Все сильнее давал о себе знать голод. Выпитый утром спирт только разжег аппетит. Почти из-под ног вспорхнула стайка каких-то птиц, похожих на небольших уток. Не боясь людей, птицы снова опустились неподалеку. Остановив Дигирнеса, я потянулся к пистолету, но капитан решительно отвел мою руку.
— Не надо лишнего шума. Мы должны быть очень осторожны, мой друг…
К вечеру снова поднялся ветер. Метель застлала все вокруг, но капитан упрямо продолжал идти, ежеминутно сверяясь с компасом. Ветер пробирал до костей, однако все заглушало сосущее ощущение голода.
За стеной снега ничего не видно, кроме смутно темнеющей впереди фигуры Дигирнеса. Чувство времени потерялось. Кажется, что долгие годы мы идем по этой белой равнине. Мне уже все равно: придем ли мы куда-нибудь. Я только твердо знаю, что надо шагать, шагать и шагать без конца, потому что если я остановлюсь хоть на секунду, то потом уже не смогу двинуться с места.
Внезапно наталкиваюсь на какое-то препятствие. Очевидно, я все-таки задремал на ходу и уткнулся в спину Дигирнеса.
— На сегодня хватит, — говорит он. — Отдых.
Хочу тут же опуститься на снег, но капитан куда-то еще тянет меня. С подветренной стороны невысокого холма он быстро разбрасывает мягкий снег. Я машинально помогаю ему. Мы опускаемся в открытую яму. Здесь тихо. Метель проносится сверху. Дигирнес чем-то шуршит в темноте и сует мне остро пахнущую щепотку трубочного табака.
— Пожуйте, это заглушит голод…
Я предпочитаю закурить. Дигирнес не без колебаний отрывает четвертушку чистой страницы судового журнала. Закурив, чувствую себя вполне сносно. Только очень стынут ноги. Но Дигирнес знает, как помочь и этому. Он снимает свою куртку и накидывает ее, не надевая в рукава. Мне он предлагает сделать то же самое. Застегиваем все пуговицы на груди и засовываем ноги за спину друг другу. Получается, что мы лежим валетом в спальном мешке. Мои ноги согреваются у спины Дигирнеса.
— Спите… — говорит он. — Надо спать… Завтра…
Конца фразы я уже не слышу.
Проснувшись, я никак не могу сообразить, где нахожусь. Сверху навис белый снежный купол. Его намела за ночь метель. Дигирнеса рядом нет. Я пробил головой потолок «пещеры».
Снова серый пасмурный день. По-прежнему крутит вьюга. Дигирнес сидит на корточках, что-то колдуя с картой.
Болит голова. Во рту тяжелый медный вкус. Капитан протягивает фляжку.
— Выпейте… Два глотка, не больше… Будь у нас пища, мы просто переждали бы метель. А сейчас надо идти.
И снова нас обступает плотная стена вьюги.
«Сто сорок два, сто сорок три, сто сорок четыре…» — механически подсчитываю шаги.
Я сбиваюсь, перескакиваю через десятки и сотни и снова продолжаю бесконечный счет. Ни единого звука не пробивается сквозь шум вьюги. Кажется, там, за стеной метели, лежит земля мертвой тишины.
«…Четыре тысячи семьсот шестьдесят семь, четыре тысячи семьсот шестьдесят восемь, четыре тысячи семьсот шестьдесят девять…»
И вдруг… Я останавливаюсь. Сквозь шум ветра послышалея далекий собачий лай… Нет, это наверняка померещилось. «Четыре тысячи семьсот…» Но Дигирнес тоже останавливается и напряженно прислушивается. И снова сквозь вьюгу явственно доносится собачий лай.
Несколько секунд мы стоим неподвижно, потом, не сговариваясь, поворачиваем и бежим на этот звук.
Из-за пелены снега неожиданно вынырнула решетчатая радиомачта. В стороне темнел длинный приземистый барак. Из трубы валил разгоняемый ветром дым.
Осторожно, пригибаясь к земле, мы обогнули дом. Позади дома, у небольшой пристройки, стояли нарты с упряжкой собак. Чуть поодаль виднелась площадка с деревянными будочками на столбах — метеостанция.
Увидев нас, собаки залаяли с новой силой. Из пристройки вышел человек. Мы спрятались за угол дома. Человек внимательно осмотрелся вокруг, стараясь понять, что взволновало собак. Мы напряженно следили за ним.
Человек был в толстом свитере и брюках, заправленных в меховые сапоги. Самое обыкновенное, обветренное на морозе лицо под вязаной, как у лыжника, шапочкой. Кто он — друг или враг?
Человек наклонился и, успокаивая, ласково потрепал по шее вожака упряжки. Вероятно, это был простой симпатичный парень. Вот сейчас он с добродушной грубоватостью скажет;
— Цыц! Ну, что расходились, кабыздохи?!
Я невольно подался вперед.
— Куш! — сказал человек в свитере. — Klappt die Fressen zu die Sauhunde! [1]
Вздрогнув, я отпрянул назад, но было уже поздно.
Немец поднял голову. Наши взгляды встретились.
Резкий толчок отбросил меня в сторону. Дигирнес кинулся на немца. Они покатились по земле. Старик пытался вцепиться руками в горло противника. Немец был моложе и увертливее. Оправившись от неожиданности, он вскочил на ноги.
Я подоспел как раз вовремя. Но, падая вторично, немец с шумом распахнул дверь в пристройку.
— Kurt! — послышалось оттуда. — Was ist denn los? [2]
Оставив оглушенного немца, я помог подняться капитану. Задохнувшись, он не мог говорить и только жестом указал на сани. Мы прыгнули в них. Ударом ноша Дигирнес перерубил веревку, удерживающую нарты, и гортанно крикнул. Собаки понесли.
Из пристройки выскочил еще один немец. И уже позади, за скрывшей нас метелью слабо хлопнуло несколько выстрелов.
Дигирнес оказался неплохим каюром. Размахивая длинным шестом, он ловко управлял собаками. Раньше я видел нарты только на рисунках и думал, что собак запрягают всегда попарно цугом, как лошадей в старинные кареты. Здесь ше они были привязаны веером — каждая к передку саней. Все постромки были разной длины, и передняя собака мчалась со всех ног, а остальные стремились вцепиться ей в пятки.
Я растянулся в санях. С новой остротой захотелось есть. Пошарив в санях, нащупал мешок. В нем были какие-то жесткие, плоские предметы. Я развязал мешок. Там лежала высушенная до твердости камня рыба — юкола. Впервые в жизни я держал ее в руках. Немцы, видно, собирались в дорогу и полошили ее в сани для собак. Рыба оказалась совершенно безвкусной и невероятно жесткой, но все-таки это была еда. Я протянул рыбину Дигирнесу. Тот что-то пробормотал, и юкола затрещала у него под зубами.
К ночи мы остановились под откосом на берегу замерзшего ручья. Опять нашли место для ночлега с подветренной стороны. Капитан кинул собакам по рыбине, а потом перевязал им морды обрывками ремня, чтобы ночью не перегрызли постромок.
Мы заснули в кольце собак. От их шерсти шло тепло и острый запах псины.
Проснулся я от света. Надо мной висело голубое небо. Слепило солнце. Мир был чист, красив и праздничен.
— Проснулись? — послышался хмурый голос Дигирнеса. Он стоял на откосе. — Я уже хотел вас будить… Идите сюда.
Я поднялся к нему.
И тут же радость солнечного утра сменилась глухой тоскливой тревогой: по снежной целине тянулся к горизонту отчетливый, одинокий след наших саней…
Весь день капитан Дигирнес менял направление, напрасно пытаясь найти твердый наст, — проклятый след, как маршрут, прочерченный на ватмане, отмечал каждый метр нашего пути.
Собаки скоро выбились из сил. Дигирнес без устали работал шестом, заставляя их бежать. В конце концов одна упала и не смогла подняться. Вся упряжка смешалась, перепутав постромки. Мы долго не могли растащить собак. Наконец Дигирнес обрезал ремень и бросил обессилевшую собаку в сани.
Во второй половине дня небо затянулось, по земле понеслась поземка. Появилась надежда, что наш след занесет и мы уйдем от погони. Капитан решил дать отдых измученным собакам. Они, так же как и мы, получили по юколе, Дигирнес набил свою трубку, я тоже принялся за цигарку. И тут мы увидели своих преследователей.
Две упряжки выскочили на гребень холма, с которого мы только что спустились.
Насилу подняв собак, Дигирнес погнал нашу упряжку. Впереди оказался глубокий снег. Собаки сразу провалились по брюхо. Немцы же мчались по проложенной нами колее.
Сзади раздались автоматные очереди. Стреляли в воздух. Что-то кричали. Наверное, предлагали сдаться. Дигирнес обернулся. Я понял его немой вопрос и покачал головой. Капитан протянул мне пистолет.
— Я займусь собаками…
Очень неудобно стрелять с подпрыгивающих саней, да еще из незнакомого пистолета, но все-таки мне удается подстрелить собаку в передовой упряжке.
Мгновенно смешался живой клубок — из перевернувшихся саней сыплются люди. Снова трещат автоматы. На этот раз стреляют уже не в воздух. Очереди вспарывают фонтанчики снега у наших саней.
Мы выигрываем несколько метров, но вторая упряжка выскакивает вперед и быстро приближается. Мне никак не удается попасть в мчащийся мохнатый веер. Немцы частыми очередями не дают поднять головы. Я оглядываюсь. Дигирнес, не обращая внимания на выстрелы, привстав на колени, неистово погоняет собак. Я старательно прицеливаюсь в черное пятно на лохматой груди вожака упряжки. Нажимаю спуск один раз, второй…
Нарты преследователей резко заносит в сторону. Собаки вцепляются в упавшего вожака.
Я слышу гортанный крик Дигирнеса, погоняющего упряжку. Вдруг крик обрывается… Нарты переворачиваются, и я чувствую, как лечу в сторону. Что-то тяжелое ударяет меня по голове. Сразу исчезает все. Наступает полная тишина.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Сначала послышались голоса. Мне показалось, что я в школе сдаю экзамен по немецкому языку и никак не могу понять вопроса нашего седого Фридриха Адольфовича. Потом из темноты проступили ноги. Много ног. В меховых сапогах и тяжелых горных ботинках. Они возвышались надо мной.
Очень болит висок. Я пытаюсь потрогать его, но кто-то грубо отталкивает руку и, приподняв мне голову, обматывает ее чем-то холодным и плотным.
Ноги расступаются. Все приобретает истинные размеры. Я просто лежу на снегу. Напротив на санях сидит человек в меховой куртке. У него худощавое, гладко выбритое лицо. Глаза прикрыты темными очками. Он перелистывает книгу, в которой я узнаю судовой журнал «Олафа». Этот человек, видимо, старший. К нему обращаются «герр лейтенант».
Неподалеку темнеет какая-то бесформенная груда. Я скашиваю глаза. Широкая спина, седые спутанные волосы и босые, нелепо, острым углом подогнутые ноги.
Двое немцев переворачивают тяжелое тело. На секунду мелькают знакомый вислый нос и седая щетинка усов… Тело скатывается в неглубокую яму. Его забрасывают снегом. Немцы торопятся. Из-под тонкого слоя снега остается торчать оттопыренный большой палец босой ноги.
— Wo sind die anderen? — спрашивает человек, бинтовавший мне голову.
Понимаю: он спрашивает, где остальные, — но что я могу ответить?
Человек повторяет вопрос по-английски. Он повышает голос, сердится. Мне все равно. Я вижу только кончик большого пальца, торчащий из-под тонкого слоя снега.
Человек отбрасывает меня навзничь. Он заносит ногу в тяжелом горном ботинке для удара.
Чей-то резкий голос останавливает его. Нога опускается. Надо мной склоняется лейтенант в темных очках. В руках у него судовой журнал, раскрытый на последней странице. Он пристально вглядывается в мое лицо. Я закрываю глаза. Мне все равно. Лейтенант отдает какое-то распоряжение. Меня подымают за руки и за ноги. Должно быть, я сейчас тоже окажусь в неглубокой яме, как Дигирнес.
Нет, я падаю в сани, больно ударившись локтем о борт. Меня наскоро связывают.
Упряжки трогаются. В санях только я и лейтенант. Он управляет собаками.
За холмом первая упряжка сворачивает на юго-запад. Очевидно, направляется к месту гибели нашего корабля. Немцы что-то кричат лейтенанту. Тот, мельком взглянув на меня, пренебрежительно машет рукой и придвигает ближе лежащий в санях автомат.
Мы остаемся вдвоем. Лейтенант сворачивает на юг. Упряжка бежит по проложенной нами колее. Мы направляемся к немецкой базе.
Подпрыгивали сани, убегала назад бесконечная белая равнина, а впереди маячили спина лейтенанта и его прямые, будто прочерченные по линейке, плечи.
Я попробовал пошевелить онемевшими руками.
Постепенно мне удалось высвободить правую руку. Но веревка на ногах только плотней врезалась в тело. Я не думал о побеге, но инстинктивно замирал, когда лейтенант бросал быстрый взгляд через плечо. Кажется, он ничего не заметил.
Поделиться книгой: