Кракен

Животные тоже были испуганы. Крысы ушли в норы. Чайки вернулись к морю. Лондонские лисы спаривались во внезапном гормональном буйстве, и адреналин делал их отличной добычей для тайных городских охотников. Большинство лондонцев пока что лишь заметили, что голуби начали гадить сверх всякой меры — наслоения птичьего помета, зловещего гуано. Все витрины быстро покрылись им. В Челси Андерс Хупер уставился снаружи на свою лавку «Сделай по-японски!» и с отвращением потряс головой. С легким «дзинь!» дверь открылась. Вошли Госс и Сабби.

— Бертран! — воскликнул Госс и дружески помахал Андерсу рукой; Сабби пристально смотрел на хозяина. — Ты так меня разволновал, что у меня появился еще один вопросик!

Андерс попятился, нащупал в кармане мобильный телефон. «Вы позвоните нам, если они опять появятся, верно?» — сказал ему Бэрон и вручил свою карточку — только где она сейчас? Андерс вжался в стену. Госс облокотился на прилавок.

— Так вот, — сказал Госс. — Вот мы: я, Сабби и — ну да, все мы. Ты понимаешь. Конечно понимаешь, ты, проклятый математишка, а? Ну а вопрос вот какой: что такое кожа да кости?

Он улыбнулся и выпустил сигаретный дым, хотя ничем не затягивался.

— Я не понимаю, — сказал Андерс, пытаясь нащупать на телефоне кнопку девять.

— Ну конечно, — сказал Госс.

Сабби прошел под откидной частью прилавка, встал рядом с Андерсом, тронул его за руку, дернул за рукав. Андерс не смог набрать номер. Он попробовал сделать это снова.

— Я не мог быть покладистей, — сказал Госс. У него это прозвучало как «покладь-стий». — Я не мог быть покладистей. Дело было в жокейском клубе, и нам надо было привести в чувство сонного седельщика. Вообрази, как я удивился, когда услышал свое имя! А? Все к лучшему. — Он постучал себя по носу и подмигнул. — От сыскарей, а? Мое имя! Мое имя, можешь ты хоть что-нибудь объяснить?

Андерс почувствовал, что его живот словно наполняется холодной водой.

— Погодите.

— Это ты разболтал мое погоняло? Я прав или нет? Теперь все они обо мне расспрашивают! — Госс рассмеялся. — Как-то это погано. Назвать мое имя. Назвать мое имя. Это ты сделал.

— Да нет же. Я даже не знаю, как вас зовут.

Андерс опустил большой палец на кнопку, но последовал порыв воздуха, затем быстрый и резкий удар. Движения Андерс не различил. Он лишь знал, что Госс был по ту сторону прилавка. Андерс нажал на кнопку. Раздался шум. Откидная доска еще рассыпалась щепками в воздухе, а Госс оказался по другую сторону прилавка, перед Андерсом, совсем близко к нему, стискивая его запястье — так, что Андерс выпустил телефон и стал задыхаться.

Доска ударилась об пол. Госс свободной рукой изобразил язык болтающего человека.

— А ты разговорчивый малый, — сказал он. — Вы оба, ни слова!

Андерс ощущал запах волос Госса, видел вены под кожей его лица. Госс еще ближе придвинулся к нему лицом. Дыхание Госса вообще ничем не пахло, напоминая дуновение от бумажного веера. Но вот последовал выдох, сопровождаемый дымом. Андерс начал всхлипывать.

— Читал я эти книжонки, — сказал Госс, наклоняя голову в сторону полок с оригами. — Я читал их Сабби. Он был очарован. О. Мать твою. Чарован. Никакой тебе «Очень голодной гусеницы». «О, теперь расскажи мне, как сделать карпа! А теперь, как сделать лошадку!» Теперь я и сам могу. Давай-ка покажу.

— Я ничего никому не говорил. Я не знаю, кто вы…

— Сделаем яблоньку? Или черепашку? Складывать, складывать и складывать. — Он начал складывать; Андерс начал орать. — Я не так ловок, как ты! — со смехом сказал Госс.

Госс складывал его. Слышались звуки разрываемой влажной плоти и треск. Наконец Андерс замолк, но Госс все складывал и складывал.

— Не знаю, Сабби, — сказал он наконец, вытер ладони о куртку Андерса и прищурился, глядя на дело своих рук. — Мне нужно больше практики, Сабби, — признался он. — Это не так похоже на лотос, как мне бы хотелось.

Глава 21

Билли проснулся, словно выплыл из-под воды. Он задыхался. Он обхватил трясущимися руками голову. Вот что ему привиделось в том глубоком сне.

Он был точкой осознания, одушевленным пятнышком, чувствительным подводным узелком, и проплывал над океанским дном, которое виделось ему монохромным, совершенно неосвещенным, как и полагается; внезапно в этом дне возникла расселина, Марианская впадина воды, подобно сгущенной тени. Его маленькая безличная личность дрейфовала. И через невообразимо долгий промежуток времени он снова увидел под собою нечто, поднимавшееся ему навстречу. Сплющенную тьму, всплывавшую из тьмы. Неописуемую огромность. Билли, действовавший во сне, знал, чем это окажется, и боялся его рук, его многочисленных конечностей и необъятного тела. Но когда эта масса вошла в воду, освещенную хоть и слабо, но достаточно, чтобы различить ее контуры, то Билли сразу же узнал знакомые черты: это был он сам. Лицо Билли Харроу, обитателя Атлантиды, открытые глаза в течение всего пути наверх смотрят в небо. Он, огромный, давно был безжизненным. Замаринованным. Кожа в струпьях, глазницы размером с церковь опорожнены консервацией, огромные липкие губы оттянуты с зубов, слишком громадных, немыслимых. Законсервированный Билли-труп, выброшенный из глубины каким-то катаклизмом.

Билли дрожал, лежа на постели. Он понятия не имел, начинается снаружи день или здесь действует иной распорядок, ведь под землей нет обычного времени. Ему вдруг очень сильно захотелось рассказать Мардж, что Леон мертв. Он до сих пор не подумал о ней, и ему стало стыдно. При мысли о Леоне он плотно зажмурился, затаил дыхание, стал прикидывать, что за тайной вещи он коснулся, когда Госс набросился на него, когда стекло растрескалось и нерешительно замерло.

На подносе у кровати стоял стакан с темным питьем. Чернильный поссет. Больше никто не будет тайно опаивать его — выбор был за ним. Вот оно, предложение, надежда, хотя сны он видел без помощи чернил. Билли стал пророком-заложником, авгуром-заключенным. Фигурой в многовариантной апокалипсической игре.

Всегда предполагалось, что надо выбрасывать какие-то числа. Предсказание будущего было ставками на количества, состязательным угадыванием различных вероятных исходов. Эта вариативность, расхождение во мнениях, было необходимо для расчетов. Триангуляция возможностей. Никто не знал, что делать теперь, когда все предсказатели соглашались между собой. Билли ухватился за раму кровати, уставился на стакан с опьяняющими чернилами.

Раздался стук в дверь, и вошел Дейн. Он прислонился к стене. На Дейне была куртка, в руках — сумка. Долгое время никто из них не говорил — оба просто смотрели друг на друга.

— Я вам не пророк, Дейн, — начал Билли. — Спасибо, что спас мне жизнь. Я так и не сказал тебе этого. Прости. Но это… Ты должен позволить мне уйти. — Он все еще подыскивал слова: да, но. — Ты можешь помочь мне.

Дейн закрыл глаза.

— Я родился в лоне этой церкви, — сказал он. — Мои родители через нее познакомились. Но настоящую церковную жизнь вел дед, отец моего отца. Именно он меня обучал, знакомил с катехизисом. Только я вот что хочу сказать — это же чушь, верно? Речь не о попугайском повторении. А о понимании. Он говорил со мной обо всем этом.

Открыв глаза, Дейн стал вынимать из сумки свое снаряжение, проверять его, убирать обратно. Высунулось какое-то острие из дула, похожего на пистолетное.

— Большинство моих друзей… Ну да ты знаешь, что это такое — церковь и дети. Дети к ней не тянутся, верно? Но вот я… У меня было призвание. Ты слышал, что сказал тевтекс. — Дейн обследовал свой набор инструментов. — Мы можем тебя защитить. За тобой охотится Госс и чертов Сабби. Все хотят знать, что у тебя в голове, Билли. Знаю, знаю, не говори, ничего у тебя в голове нет. Ничегошеньки.

— Что ты делаешь?

— Свою работу. Я уже делал такое ради церкви. Не спрашивай меня обо всем, что я делал ради церкви, я все равно не скажу. У каждой религии есть свои…

Наступила пауза; в ожидание погрузились, казалось, даже пустые коридоры.

— Крестоносцы, — подсказал Билли.

Дейн пожал плечами.

— Я хотел сказать — люди для необычных поручений. Парни, готовые на что угодно. — (Ассасины, госпитальеры; Фрэнсис Килли[24]. Мокрушники на службе у веры.) — У всех, Билли, есть апокалипсические бригады, на случай, если все пойдет прахом. Они ждут, как короли под холмами. Не могут работать под прикрытием. — Он рассмеялся. — Не могут устроиться в Дарвиновский центр.

Дейн задрал рубашку. Кожа его была усеяна грубыми шрамами. Он указывал на них по очереди и называл, словно маленьких домашних зверьков.

— Это вот Часовщики, — сказал он. — Секта Спасителя. Мученики Марии. А это… — Длинная извилистая дорожка. — Это не от священной битвы, просто отметина от рукопашной с одним вором. Он нас обкрадывал.

Приблизились чьи-то шаги, но затем удалились. Дейн посмотрел на потолок.

— Знаешь, в чем вопрос? — сказал он. — Кому именно ты верен. Богу? Церкви? Папе? А что, если они не согласны между собой? — Он продолжал смотреть вверх. — Чего хочешь ты и чего хочу я — это не одно и то же. Ты хочешь быть в безопасности и… на свободе. Чего же еще? Здесь безопаснее, чем снаружи. Еще ты хочешь отомстить, да? Чего хочу я — это мой бог. И здесь наши желания могут совпасть.

Помолчав, он продолжил:

— Если мы пойдем на это, Билли, мы с тобой, я должен знать, что ты не сбежишь. Я тебе не угрожаю — просто предупреждаю, что ты умрешь, если попытаешься управиться с этим дерьмом в одиночку. Если мы пойдем на это, я тебе помогу, но и ты обязан будешь помочь мне. А значит, ты должен мне доверять. Ты будешь в опасности. Если мы уйдем. Вся свора погонится за тобой. — Дейн поднял сумку. — А здесь безопаснее. Но они не дадут тебе уйти. Они хотят знать, что такое ты видишь.

Он постучал себя по голове.

— Почему ты идешь на это? — спросил Билли, чувствуя, что сердце у него снова забилось чаще.

— Нам не подобает просто наблюдать. Надо спасать бога.

— Они думают, что нужно сидеть на месте. Я читал о движении без движения. Мур полагает, что совершает священнодействие, двигаясь, подобно кракену на доске. То есть не двигаясь.

— Удобная теория. Можно сидеть, не отрывая задницы. Мне нужна твоя помощь, но я не собираюсь настаивать. А время работает против нас. Итак?

— Я не тот, за кого ты меня принимаешь, — сказал Билли. — Я не становлюсь святым лишь потому, что резал спрута.

— Тебя что больше беспокоит — что ты пленник или святой? Я не прошу, чтобы ты кем-то был.

— Что ты собираешься делать?

— Ты угодил в самую гущу войны. Не буду пудрить тебе мозги, не стану говорить, что ты сможешь отомстить за своего приятеля. Тебе не одолеть Госса, как и мне. Я предлагаю не это. Мы не знаем, у кого кракен, но знаем, что его ищет Тату. Если он завладеет чем-то подобным… Это он убил твоего друга. Лучший способ отравить ему жизнь — вернуть бога себе. Это лучшее, что я могу сделать.

Итак, Билли мог остаться среди подобострастных тюремщиков, которые будут давать ему галлюциноген и преданно, как средневековые монахи, записывать любую чушь, выходящую из его уст.

— Они ополчатся на тебя? — спросил Билли. — Если ты их надуешь?

Вот это отступничество! Дейн останется без церкви, которая его воспитала: герой-ренегат, уносящий веру в сердце тьмы, паладин в преисподней. Целая жизнь, наполненная повиновением, а теперь — неизвестно что!

— Еще как, — сказал Дейн.

Билли кивнул, сунул в карман чернила и сказал:

— Пойдем.

Двое, стоявшие у ворот, казалось, были потрясены, завидев Дейна. Они кивали и лицемерно отводили глаза от Билли. Ему захотелось притвориться владеющим глоссолалией.

— Я наружу, — заявил Дейн. — По делу.

— Конечно, — сказал привратник помоложе, перекладывая свой дробовик из одной руки в другую. — Позвольте только… — Он возился с замком. — Но, — привратник указал на Билли, — тевтекс сказал, что нужно его разрешение…

Дейн выкатил глаза.

— Не морочьте мне голову, — отрезал он. — Я на задании. А он мне нужен на минуту, чтобы проверить одну хреновину. Мне нужно то, что у него вот здесь. — Дейн кончиками пальцев постучал по голове Билли. — Вы знаете, кто он? И что ему известно? Не задерживайте меня, я сразу приведу его обратно.

Привратники переглядывались. Дейн тихо сказал:

— Не… задерживайте… меня.

Что ж, можно ли было не повиноваться Дейну Парнеллу? Они открыли ворота.

— Не запирайте, — велел Дейн. — Он вернется через минуту.

Он повел Билли вверх по лестнице. Шагая вслед за Дейном, Билли рискнул мельком глянуть назад.

Дейн откинул люк и вытащил Билли мимо завалов строительного мусора в заднюю комнату Христовой церкви Южного Лондона.

Сквозь окна лился свет. Вокруг беглецов оседала лондонская пыль. Билли заморгал.

— Добро пожаловать в изгнание, — тихо сказал Дейн, опуская люк. Теперь, из-за своей верности долгу, он стал предателем. — Идем.

Они миновали кухню, туалет, склад старой мебели. В главном помещении стулья были составлены в круг. Войдя в него, Билли и Дейн оказались посреди собрания, состоявшего по большей части из пожилых женщин. При их появлении все разговоры оборвались.

— Как поживаешь, дорогой? — обратилась к Дейну одна из женщин.

Другая спросила:

— Все в порядке, милый?

Дейн не обратил на них внимания.

— Они что?.. — шепнул Билли. — Поклоняются — э-э — кракену?..

— Нет, это баптисты. Взаимная защита. Тевтекс в любую секунду может обнаружить, что мы ушли. Так что нам надо убраться как можно дальше, и побыстрей. Следуй за мной и не отставай, делай в точности то, что я тебе скажу, и сразу, как только скажу. Будешь действовать самостоятельно, Билли, тебя тут же найдут и убьют. А этого никто из нас не хочет. Понимаешь? Иди быстро, но не беги. Готов?

Глава 22

Ясновидцы, так долго предрекавшие конец света, не проявляли ни удовольствия, ни желания кричать: «Я же вам говорил!» Теперь все, кто давал себе труд об этом подумать, соглашались с ними, даже если относились недоверчиво к внезапным озарениям. И те, кто внезапно обнаружил себя в авангарде мейнстрима, испытывали некоторую растерянность. Какой смысл заниматься предостережениями, если каждый слушатель — большинство людей сохраняли беззаботность, с которой покончило бы лишь погасшее солнце, — только кивал и соглашался?

Чума уныния поразила маниакальных пророков Лондона. Предостерегающие знаки были выброшены, брошюры превратились в бумажную кашицу, громкоговорители нашли себе место в шкафах. Те, кто улавливал движения сомнительных сущностей, настаивали, что со времени исчезновения архитевтиса стало приближаться нечто новое: нечто одержимое, упорное, сосредоточенное на себе. А вскоре оно развернулось еще сильнее, приобрело больше неповторимых черт, вышло из куколки неопределенности и стало осязаемым — навязчивая сиюминутность, тяжело шагающая по времени.

Нет, они тоже не знали, что это в действительности означает, но впечатление — очень сильное — было именно таким. И это злило их до потери сил.

Билли шел, спотыкаясь, все это казалось непривычным — день, холодный солнечный свет, прохожие. Люди в повседневной одежде — одни несли в руках папки и портфели, другие направлялись в магазины. Южный Лондон. Никто не взглянул на него дважды. Безлиственные деревья скребли небо, отдраенное зимой.

Взлетела стая голубей, набрала скорость и исчезла где-то над антеннами. Дейн уставился на них с откровенной подозрительностью и подозвал Билли.

— Пошевеливайся, — сказал он. — Не нравятся мне эти птички.

Билли прислушивался к глухому топоту своих шагов по гудрону — совсем никакого эха. Пульс частил. Впереди виднелись крыши невысоких домов, неухоженные кирпичные постройки. Церковь, оставшаяся позади, мало чем отличалась от большого сарая.

— Мне совсем не нравятся эти птицы, — повторил Дейн.

Они шли, минуя продавцов газет, переполненные урны, собачье дерьмо у деревьев, магазинчики. Дейн привел Билли к машине, но не той же самой, что прежде, и открыл дверцу. Раздался какой-то шепот.

— Что такое? — сказал Дейн, поднимая взгляд. — Они?..

Других звуков не последовало. Дейн смотрел на грубо слепленного глиняного дракона — дань викторианской пышности, — вделанного в крышу возле конька. Наконец он втолкнул Билли в машину.

— Что это было? — спросил Билли. Дейн с дрожью выдохнул, крутя руль.

— Ничего, — сказал он. — Но есть одна мысль. Видит бог, нам нужна помощь. Надо проехать какое-то расстояние, — (Билли не узнавал ни одной из улиц.) — Лондон в любую секунду могут наводнить мои чертовы соратники. Бывшие соратники.

— Так куда мы направимся?

— Уйдем в подполье. Потом начнем охотиться.