Помоги проекту - поделись книгой:
Работать на «народную» власть рабочие совершенно не желали! И это не моя выдумка. И не выдумка врагов советской власти, проклятых белогвардейцев и прочих наймитов капитала. Это сказал, выступая на I съезде Совнархоза в мае 1918 года, видный революционер Алексей Гастев: «По существу, мы сейчас имеем дело с громадным, миллионным саботажем. Мне смешно, когда говорят о буржуазном саботаже, когда на испуганного буржуа указывают как на саботажника. Мы имеем саботаж национальный, народный, пролетарский».
Выше я вкратце упомянул подавление большевиками только массовых выступлений и только рабочих, не касаясь ежедневного «бытового» террора, сопровождавшегося грабежами населения и геноцидом целых социальных слоев. Так называемые большевистские «чрезвычайки», превратившиеся тогда в «человеческие скотобойни», внушали народу страх и ненависть к новой власти, которая поставила бессудные казни без вины на поток. Это сейчас геноцида в приличном обществе стыдятся. А тогда большевики им хвастались. Вот какие инструкции давал своим подчиненным крупный чекист М. Лацис:
«Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом — смысл и сущность красного террора».
Чуяли большевики, что не понравится народу их власть. Поэтому, едва придя к власти, сразу стали строить не заводы и фабрики, а концлагеря. Даже начавшаяся война им в этом не мешала. Через два года после октябрьского путча в России уже было два десятка концентрационных лагерей, в которых находилось 16 тысяч заключенных. Строительство идет нарастающими темпами, и ровно через год лагерей уже 86, в них заключено 59 тысяч человек. Это немного. Но только потому, что большевикам больше нравится казнить, а не сажать: убивать проще: закопал — и никаких хлопот.
В одной только Одессе, едва придя к власти, коммунисты всего за несколько месяцев расстреляли и перевешали 25 тысяч человек, в Севастополе — 29 тысяч. Иван Грозный устроил массовую бойню только в Новгороде. Большевики — по всей стране…
Удивительно ли после этого, что в армии Колчака дрался с большевиками Рабочий стрелковый корпус численностью 150 тысяч человек? Это были уральские и ижевские рабочие, на своей шкуре испытавшие и чекистскую избирательную мясорубку, и совсем неизбирательные массовые расстрелы рабочих.
Ладно, с рабочими ясно. А что с крестьянами? Большевики обещали им землю. Свободу не обещали, свобода у крестьян уже была аж три поколения. Поэтому обещать свободу большевики не могли, а вот отнять могли. И отняли. А взамен свободы дали расстрелы, грабежи и голод.
В чем же была проблема с селом? Проблема с селом была ключевой! Именно проблема деревни помогает понять весь кафкианский абсурд той античеловеческой власти, которая воцарилась в октябре 1917-го. Почему-то на это мало кто обращает внимание, а стоило бы.
Вот смотрите. Крестьяне пашут. Все последние годы перед революцией производительность их труда растет, а земля постепенно переходит от коллективов к единоличникам (это и есть главная причина роста). Крестьяне дают продукт. Много продукта. Те мегатонны зерна, масла, яиц, которые до Первой мировой Россия экспортировала, теперь оставались на родине. Их можно было скушать. Почему же большевики начали говорить о голоде и недостаче хлеба в городах? Почему в деревню вдруг потянулась большевистская продразверстка? Зачем большевики уморили голодом более трех миллионов крестьян, силой отняв у них хлеб?
Потому что они не хотели
Красные на это отвечают: крестьяне отказываются продавать хлеб! А новой власти не на что его купить. Заводы стояли, промтовары, на которые деревня могла бы теоретически обменять еду, не производились. Разруха, Гражданская война, а города надо было кормить, бла-бла-бла…
Да, разруха. Да, Гражданская война. Но зачем вы ввергли страну в пучину Гражданской войны своим переворотом? Почему нельзя было созвать Учредительное собрание и выбрать власть, пусть не большевистскую, а коалиционную — с эсэрами и прочими — и обойтись без войны с собственным народом и, соответственно, без разрухи?
Отрекся царь; Временное правительство собирает «учредиловку», а Учредительное собрание решает дальнейшую судьбу страны и определяет структуру ее власти. Зачем нужен был большевистский путч и насильственный захват власти, ввергший страну в войну? Зачем было расстреливать рабочих?.. Это первое.
Второе. Слова о том, что городу нечего было предложить крестьянству в обмен на жратву, — правда. А вот слова о том, что у правительства не было денег, — ложь. У большевиков золото было. То самое царское золото, на которое они за границей закупали оборудование и проводили индустриализацию страны. Более того! Они не только золото вывозили за границу, но и зерно, силком отнятое у крестьян. Вывозили в обмен на станки.
Возразят: но ведь отсталой России действительно была нужна индустрия! Отвечу: а чем вас не устраивала царская индустрия? Перед войной и революцией Россия развивалась, то есть индустриализировалась, сумасшедшими темпами. Ее промышленная сила сравнялась с сельскохозяйственной. Еще десять-двадцать лет, и страна прошла бы путь естественной урбанизации, который прошли все развитые европейские страны. Вы хотите индустриализации? Просто продолжайте ее! Но нет! Эти сначала все разрушили «до основанья, а затем» начали индустриализацию по новой. Начали милитаристскую индустриализацию.
Ну хорошо, господа товарищи, вы хотели прийти к власти. Пришли. Через гражданскую войну и массовый кровавый террор. Дальше что? Крестьяне не хотят отдавать вам хлеб даром? Дайте им золото! Ведь это же свои собственные трудящиеся, ради которых вы, с понтом, и затевали революцию! Но вместо того чтобы поддерживать собственных трудящихся золотом, большевики… стали поддерживать западных капиталистов, отправляя туда золото эшелонами. И зерно — эшелонами.
А если бы у русских крестьян появились реальные золотые деньги, золото осталось бы в стране. И зерно, которое большевики вывозили, отнимая его у крестьян силой, осталось бы в стране и было бы съедено. Вывозя золото и зерно, большевики тем самым «ввозили» в страну нищету и голод. А вот если бы золото было отдано собственным крестьянам, у последних возникла бы покупательная способность. То есть у них было бы то, ради чего могли работать городские рабочие, — золотые монеты. А если с готовностью работают рабочие, значит, шевелится промышленность, развивается индустрия. То есть сама собой случается та самая индустриализация, ради которой большевики рвали ногти всей стране. Она проходила бы так же естественно, как проходила в царской России. К всеобщей выгоде. А не к всеобщему лагерю с принудительными работами, в который превратилась страна под чутким руководством большевистских мечтателей.
Поскольку большевики не были настоящими хозяевами страны, а были, по сути, оккупантами, они и относились к национальному добру как к чужому — наплевательски. Даже то зерно и тот скот, которые силой оружия отнимали у крестьян, зачастую просто пропадали — зерно сгнивало, а скот подыхал по пути от бескормицы. Исследователь Михаил Капустин приводит выдержки из архива партии эсэров (архив ныне хранится в Амстердаме):
«Скот повезли из деревни Троицк-Дубрава Козловского уезда не в ближайший уездный город, а в Тамбов, и треть скота пала в дороге от недостатка кормов и усталости».
«Собранные насильственно зерно и картошка часто поедаются крысами на складах и просто на улице. Зимой 1919–1920 годов около 60 000 пудов картошки погибло вследствие этого на Покрово-Марфинском складе, несколько тысяч пудов — на Якоревском складе и т. д. В деревне Шульгино Мельгуновского уезда 4000 пудов конфискованного зерна съели крысы…»
«Распределение собранного зерна ведется несправедливо. В то время как все население живет на строгом нормировании и не имеет права получать больше положенного по продуктовым карточкам, члены коммунистической партии пользуются многочисленными привилегиями и исключительными условиями. У них есть особые столовые, они с легкостью получают дополнительные товары, одежду и обувь. Например, перед Пасхой тамбовские губернские продотряды получили из Москвы, из Наркомата продовольствия, телеграмму с приказом послать в Москву в адрес ЦК РКП(б) вагон гусей. Приказ был исполнен. Тамбовский комитет поступил точно так же, и члены партии и их родственники получили 30 пудов гусей».
Этот момент — привилегии для большевиков — ключевой в понимании природы красной власти, и позже мы на нем остановимся подробнее… А пока еще почитаем архивы. Потому что они описывают действительное отношение новых бар к крестьянству.
«В Ветлужском и Варнавинском уездах Костромской губернии начальство, приехав в деревню, целиком ставило сход на колени, чтобы крестьяне почувствовали почтение к советской власти».
«Обычно в село присылается карательный отряд раздетых красноармейцев, которые тут же раздевают крестьян и одеваются сами. Во главе отрядов стоят «тройки», в которые входят комендант отряда, председатель «чрезвычайки» и палач, расстреливающий непокорных».
Все эти экспроприации сопровождались немыслимыми издевательствами коммунистов и продотрядовцев над крестьянами. Вот что пишет Шолохов Сталину по поводу невероятных успехов коллективизации и методах, которыми большевики добывали хлеб:
«т. Сталин!
Вешенский район, наряду со многими другими районами Северо-Кавказского края, не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян. В этом районе, как и в других районах, сейчас умирают от голода колхозники и единоличники; взрослые и дети пухнут и питаются всем, чем не положено человеку питаться, начиная с падали и кончая дубовой корой и всяческими болотными кореньями. Словом, район как будто ничем не отличается от остальных районов нашего края…
Вешенский район не выполнил плана хлебозаготовок и не засыпал семян не потому, что одолел кулацкий саботаж и парторганизация не сумела с ним справиться, а потому, что плохо руководит краевое руководство…
(Здесь я ненадолго прерву Шолохова. Это последнее предложение — квинтэссенция, суть сталинско-большевистского социализма. Крестьянами, оказывается, нужно руководить, чтобы они работали! Иными словами, над ними необходим надсмотрщик. Кнут. Почему так? Почему ни в одной стране мира и ни в какую другую эпоху крестьяне в надсмотре и руководстве не нуждались, а тут для самой обычной работы им нужно «руководство»? Надсмотрщики были нужны только при рабовладельческом строе, потому что без надсмотрщика раб не работает: ему это неинтересно. Думаю, больше ничего пояснять не надо… —
…На изрядной и никем не учтенной площади высев зерна был произведен в значительно меньшей норме, чем полагалось бы, т. к. зерно крали колхозники во время сева из сеялок. В этом деле бесспорно одно: воровали не «из любви к искусству» и не ради стяжания, а в большинстве случаев потому, что в 1931 г. получили, по сути, полуголодную норму…
Отсюда и началось массовое хищение хлеба. Колхозник рассуждал так: «В 1931 г. план мы выполнили с напряжением и весной на семена занимали у нас. А теперь, вместо обещанного в мае снижения цен, придется платить в два с половиной раза больше. Значит, хлеб заберут весь до зерна. Надо запасаться!»
И начали запасаться, невзирая на постановление «Об охране общественной собственности». Воровали на покосе, на гумнах — всюду! И не только воровали, но и плохо работали. (А почему плохо работали? А по той же причине, по которой крестьянам при советской власти зачем-то понадобились надсмотрщики — стимула работать нет: работают ведь не на себя, а на дядю. В этом и состояла цель большевистской реформы на селе — отбить у людей охоту работать на себя, ибо работать на себя — значит обогащаться, а это противоречит догматам секты.
…В августе в течение трех недель шли дожди. Они погубили десятки тысяч центнеров хлеба. В один из таких дней я ехал верхом через поля Чукаринского колхоза. Дождь прошел утром. Грело солнце. Копны, испятнившие всю степь, надо было раскидывать и сушить, но бригады все были не в поле, а на станах. Подъехал к одному стану. Человек 50 мужчин и женщин лежат под арбами, спят, вполголоса поют, бабы ищутся — словом, празднуют. Обозленный, я спрашиваю: «Почему не растрясаете копны? Вы что, приехали в поле искаться да под арбами лежать?» И при сочувственном молчании остальных одна из бабенок мне объяснила: «План в нонешнем году дюже чижолый.
Хлеб наш, как видно, весь за границу уплывет. Через то мы с ленцой и работаем, не спешим копны сушить… Нехай пашеничка трошки подопреет. Прелая-то она за границу не нужна, а мы и такую поедим!»
…На расширенном заседании бюро РК в присутствии уполномоченных РК и секретарей ячеек прорабатывается решение крайкома о Гольмане и Добринском. Овчинников громит районное руководство и, постукивая по кобуре нагана, дает следующую установку: «Хлеб надо взять любой ценой! Будем давить так, что кровь брызнет! Дров наломать, но хлеб взять!»
Отсюда и начинается «ломание дров»… Когда начались массовые обыски (производившиеся обычно по ночам) с изъятием не только ворованного, но и всего обнаруженного хлеба, хлеб, полученный в счет 15 %-ного аванса, стали прятать и зарывать, чтобы не отобрали. Отыскание ям и изъятие спрятанного и не спрятанного хлеба сопровождалось арестами и судом; это обстоятельство понудило колхозников к массовому уничтожению хлеба. Чтобы хлеб не нашли во дворе, его стали выбрасывать в овраги, вывозить в степь и зарывать в снег, топить в колодцах и речках и проч.
В Плешаковском колхозе два уполномоченных РК — Белов и другой товарищ, фамилия которого мне неизвестна, допытываясь у колхозников, где зарыт хлеб, впервые применили впоследствии широчайше распространившийся по району метод «допроса с пристрастием». В полночь вызывали в комсод[7] по одному колхознику, сначала допрашивали, угрожая пытками, а потом применяли пытки: между пальцев клали карандаш и ломали суставы, а затем надевали на шею веревочную петлю и вели к проруби в Дону топить.
В Грачевском колхозе уполномоченный РК при допросе подвешивал колхозниц за шею к потолку, продолжал допрашивать полузадушенных, потом на ремне вел к реке, избивал по дороге ногами, ставил на льду на колени и продолжал допрос…
После отъезда Овчинникова в Верхне-Донской район работой стал руководить Шарапов. Вот установки, которые он давал уполномоченным РК, командирам агитколонн, всем, кто заготовлял хлеб: «Не открывают ям — оштрафуй хозяйств 10–15, забери у них все имущество, картофель, солку, выкинь из домов, чтобы гады подыхали на улице!..»
О работе уполномоченного или секретаря ячейки Шарапов судил не только по количеству найденного хлеба, но и по числу семей, выкинутых из домов, по числу раскрытых при обысках крыш и разваленных печей. «Детишек ему стало жалко выкидывать на мороз! Расслюнявился! Кулацкая жалость его одолела! Пусть, как щенки, пищат и дохнут, но саботаж мы сломим!..»
По колхозам широкой волной покатились перегибы. Собственно, то, что применялось при допросах и обысках, никак нельзя было назвать перегибами; людей пытали, как во времена Средневековья, и не только пытали в комсодах, превращенных буквально в застенки, но и издевались над теми, кого пытали. Ниже я приведу краткий перечень тех «способов», при помощи которых работали агитколонны и уполномоченные РК, а сейчас в цифрах, полученных мною в РК, покажу количество подвергавшихся репрессиям и количество хлеба, взятого с момента применения репрессий…
Теперь о методах, которые применили во всех колхозах района… Выселение из дома и распродажа имущества производились простейшим образом… Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью, будет сам выселен с семьей. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый ревом замерзающих детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днем, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели сельсоветов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых изломов колхозников на улицы.
Я видел такое, что нельзя забыть до смерти: в хуторе Волоховском Лебяженского колхоза ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми?
Мне казалось, что это — один из овчинниковских перегибов, но в конце января или в начале февраля в Вешенскую приехал секретарь крайкома Зимин. По пути в Вешенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовок в этом колхозе. Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: «Сколько у тебя выселенных из домов?..»
После этого по району взяли линию еще круче. И выселенные стали замерзать. В Базковском колхозе выселили женщину с грудным ребенком. Всю ночь ходила она по хутору и просила, чтобы ее пустили с ребенком погреться. Не пустили, боясь, как бы самих не выселили. Под утро ребенок замерз на руках у матери. Сама мать обморозилась…
Число замерзших не установлено, т. к. этой статистикой никто не интересовался и не интересуется; точно так же, как никто не интересуется количеством умерших от голода. Бесспорно одно: огромное количество взрослых и «цветов жизни» после двухмесячной зимовки на улице, после ночевок на снегу уйдут из этой жизни вместе с последним снегом. А те, которые останутся в живых, — будут полукалеками.
Но выселение — это еще не самое главное. Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 тонны хлеба:
1. Массовые избиения колхозников и единоличников.
2. Сажание «в холодную». «Есть яма?» — «Нет». — «Ступай, садись в амбар!» Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль. Часто в амбары сажали целыми бригадами.
3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: «Скажешь, где яма? Опять подожгу!» В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.
4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро РК Плоткин при допросе заставлял садиться на раскаленную лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара — снова на плиту, и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет — сам застрелю!» Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный) и, когда щелкнул боек, — упал в обмороке.
5. В Варваринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих) курить махорку, а потом бросил на горячую плиту стручок красного перца (горчицы) и приказал не выходить из помещения. Этот же Аникеев и ряд работников агитколонны, командиром коей был кандидат в члены бюро РК Пашинский, при допросах в штабе колонны принуждали колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом, с пшеницей и с керосином.
6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.
7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.
8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью.
9. В Чукаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 человек демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику, подозреваемому в краже, во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно, строил свою бригаду и командовал «огонь» по связанному колхознику. Если устрашенный инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок.
10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шашкой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству.
11. В Солонцовском колхозе в помещение комсода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом.
12. В Верхне-Чирском колхозе комсодчики ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз.
13. В Колундаевском колхозе разутых до боса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больницу.
14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали.
15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с поддороги возвращали, и так по нескольку раз.
16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели «прохладную» комнату, куда выводили с собрания для «индивидуальной обработки». Проводившие собрание сменялись, их было 5 человек, но колхозники были одни и те же. Собрание длилось без перерыва более суток…
Обойти молчанием то, что в течение трех месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда.
Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу «Поднятой целины».
Описанное Шолоховым происходило в 1933 году, после коллективизации. Но и до нее большевики обходились с крестьянами не лучше, что в результате привело к масштабной крестьянской войне. Которую коммунистам пришлось подавлять, применяя пушки и химические оружие.
«В Епифанском уезде Тульской губернии расстреляно 150 человек, в Медынском уезде Калужской губернии — 170, в Поисском уезде Рязанской губернии — 300, в Касимовском — 150, в Тверской губернии — 200, в Велическом уезде Смоленской губернии — 600 человек».
«Во время Колывановского восстания в 1920 году в Томской губернии было расстреляно более 5000 человек. Аналогичное восстание в Уфимской губернии было подавлено с лютой жестокостью: по официальным данным, расстреляно было 10 тыс. крестьян (а по неофициальным — 25 тысяч и более)».
«В Тамбовской губернии в 40 волостях происходили совершенно стихийные восстания. Подавлялись они самым бесчеловечным образом. Были пущены в ход броневики и удушающие газы. Расстреливали заведомо невинных, в чем большевики сознавались позднее сами: «Неудобно было отпускать, сказали бы, что мы боимся их, надо было поддерживать авторитет и порядок». Воронежская, Костромская, Орловская губернии — 1000 расстрелянных. Некоторые деревни артиллерийским огнем стерли с лица земли. Учесть все жертвы практически невозможно…»
Восстания охватили не только Тамбовщину. Нижегородская область, Псковская, Тверская, Вятская, Казанская — все в огне восстаний против большевиков. Последние подавляли восстания с немыслимой жестокостью. Крестьян не только расстреливали. Их секли шомполами, прогоняли сквозь строй, пытали горящими углями, рубили головы шашками, поставив на колени… К скотине хозяин лучше относится, чем большевики к народу. Впрочем, они-то, как я уже сказал, хозяевами не были. Они вели себя как оккупанты. И не скрывали этого. Ленин прямо говорил об оккупации России. Его подручные говорили и писали о том же. Вот доклад Антонова-Овсеенко в ЦК РКП(б) от 20 июля 1921 года о подавлении крестьянского восстания на Тамбовщине:
«Точный план оккупации разработан в начале марта, причем в соображение принимались не только военные, но и хозяйственные требования. Основным районом оккупации признан сектор между ж.-д. линиями Тамбов — Борисоглебск, Тамбов — Кирсанов и границей Саратовской губернии…»
А вот председатель Тамбовской уездной политкомиссии 4-го боеучастка пишет «о результатах оккупации населенных пунктов Тамбовского уезда»:
«По приказанию командвойск от 18/VI части нашего участка должны были оккупировать 3 волости Тамбовского уезда. Оккупировать одновременно все три волости не представлялось возможным за отсутствием реальной силы.
19/VI оккупированы были Беломестная и Козьмодемьяновская Криуши частями 46-й бригады. 20–22/VI были оккупированы Беломестная Двойня и Незнановская Двойня частями 15-й Сибкавдивизии.
Население к оккупации относилось выжидательно и полагало, что эта оккупация равняется целому ряду предыдущих налетов красноармейских частей, и совершенно не помогало, [не думая], что оккупация будет носит длительный и методичный характер…Мною был применен следующий метод: если население отказывалось выдавать бандитов и оружие (и оно отказывалось), то брались заложники из сотен, давалось на размышление 30 минут, и если не выдавали, заложники расстреливались, и это продолжалось до тех пор, пока население не заговорит. Наряду с заложниками-мужчинами брались и женщины, которые также расстреливались. Этот метод дал благоприятные результаты… 5 дней операции в 4-х селах, а именно: Беломестная Криуша, Козьмодемьяновская Криуша, Незнановская Двойня и Беломестная Двойня дали следующие результаты: расстреляно бандитов и заложников — 154 человека…»
Расстрел мирного населения, чтобы выдали партизан, — типичная политика оккупационной армии. Губисполком оккупантов не стесняясь печатал официальные объявления о том, что за срыв прокламации сожжены такие-то и такие-то села в 6–10 тысяч жителей.
Но не только рабочие и крестьяне противились установлению так называемой советской власти. Армия порой тоже взбрыкивала. Один из самых известных такого рода «взбрыков» — Кронштадтский мятеж.
В школе нам говорили, что в Кронштадте вдруг ни с того ни с сего возник контрреволюционный мятеж. Это, конечно, неправда. В Кронштадте возник как раз революционный мятеж. Матросы Кронштадта организовали «Временный революционный комитет матросов, красноармейцев и рабочих Кронштадта», от лица коего выступили с воззванием к народу. Они хотели вернуться к идеалам революции, которую понимали как свободу и демократию, то есть власть народа, а не одной партии. А большевики принесли несвободу. Матросы ведь не были слепыми. Большевистские зверства творились на их глазах. Бесконечные ночные расстрелы, пытки в ЧК, грабежи и издевательства новых хозяев над крестьянами — и это народная власть? И это революция? И за это мы проливали кровь? Матросы — сами в большинстве своем выходцы из деревни — знали из писем родственников и коротких побывок на родине, какой беспредел творят большевики.
Я хочу, чтобы вы уверенно спустили в унитаз информационную шелуху и мифы, которые вам всю жизнь вбивали в голову, и поняли одну простую вещь: власть в России в октябре 1917 года захватила тоталитарная политическая секта — крайне агрессивная и зашоренная. Большевики сразу же вместо расширения гражданских свобод начали со свободой бороться — и с политической свободой (запретив все прочие партии, кроме своей), и с экономической (попросту закрепостив трудящихся). Они начали создавать трудовые армии, в которых люди должны были работать так же, как солдаты служить, — по принуждению. Рабочих загоняли в цеха, крестьян — на поля. Первые совхозы на селе были созданы буквально сразу после революции. И вот результат их хозяйствования (цитирую по книге М. Капустина «Конец утопии»):
«Урожай 1919 года оставлен под снегом, без присмотра, в скирдах, уничтожается грызунами на ссыпных пунктах и в амбарах. Большая часть скота в советских хозяйствах страдает от болезней и гибнет в огромных количествах. Многие поля в запустении… По официальному заявлению упоминавшегося съезда земледельцев, советские хозяйства Тамбовской губернии к концу сельскохозяйственного года не только ничего не дали государству, но обратились к продорганам с просьбой о 2 млн пудов корма для скота и людей. Всю зиму крестьяне под угрозой реквизиции были обязаны обеспечивать из своего скудного запаса корм для рабочего скота советских хозяйств. В 1920 году поля совхозов были вспаханы и засеяны большей частью с помощью принудительного труда дезертиров и крестьян, которых силой оружия заставляли возделывать не свои собственные земли, а поля советских хозяйств. Так было в деревне Мельгуны Тамбовской губернии, где вооруженная охрана находящегося по соседству сахарного завода блокировала все выходы из деревни и, стреляя в воздух, применяя насилие, заставила крестьян отправиться на обработку полей, принадлежащих мельгуновскому государственному сахарному заводу.
Крестьяне выражали естественное возмущение и спрашивали, «чем, собственно, большевистский социализм отличается от крепостного права». Вынужденные трудиться для совхозов и поставлять им фураж, крестьяне невольно забрасывают собственные хозяйства. В результате — резкое сокращение посевных площадей, даже по официальным данным, безусловно, заниженным, достигает в Тамбовской губернии 15 % крестьянских пахотных земель; ненормальная продовольственная политика советской власти сказывается и на росте недосеянных полей.
Многочисленные натуральные налоги, вся тяжесть которых ложится на крестьянские хозяйства, действительно сильно напоминают крепостное право. Крестьяне обязаны по первому требованию уездных властей бросать свою собственную работу, возить дрова в город и на железнодорожные станции, расчищать снег, перевозить солдат и губернских чиновников, выполнять любые повинности по приказанию местных властей. Крестьянин лишен выбора места, времени и рода работы. В советской России он превращен в обычную рабочую лошадь, в бесправную и бессловесную скотину».
Большевики действовали так, словно всю страну желали превратить в невольников, работающих из-под палки. Вот с этими-то узколобыми политическими сектантами и попытались разобраться матросы. Кронштадтский ревком воззвал:
«Трудящиеся Кронштадта решили более не поддаваться краснобайству коммунистической партии, называющей себя якобы представительницей народа, тогда как на деле выходит совсем наоборот. Местные коммунисты признают свои ошибки… Предлагаем всем немедленно присоединиться к Кронштадту, дабы общими усилиями достичь долгожданной свободы».
И еще: «Гнуснее и преступнее всего созданная коммунистами нравственная кабала: они наложили руку и на внутренний мир трудящихся, принуждая их думать только по-своему, прикрепив рабочих к станкам, создав новое рабство. Сама жизнь под властью диктатуры коммунистов стала страшнее смерти. Здесь поднято знамя восстания для освобождения от трехлетнего насилия и гнета, владычества коммунистов, затмившего трехсотлетнее иго монархизма».
Поразительно. Как боролись с царизмом и как его ненавидели! И вот всего за три года коммунисты своим гнетом «затмили трехсотлетнее иго монархизма». Это надо было постараться…
В отличие от коммунистов, восставшие не собирались заливать страну кровью и мстить коммунистам за три года их кровавого правления: «Трудящимся не нужна кровь. Они прольют ее только в момент самозащиты. У них хватит выдержки, несмотря на все возмутительные действия коммунистов, чтобы ограничиться лишь изоляцией их от общественной жизни…»
Кронштадтцы призывали:
«Товарищи и граждане!.. Широкие массы трудящихся поставили себе целью общими дружными усилиями вывести Республику из того состояния разрухи, с которой не смогла справиться коммунистическая партия. В городе создан образцовый порядок. Советские учреждения продолжают работать. Предстоит произвести выборы в Совет на основании тайных выборов…
Мы знаем, что питерские рабочие измучены голодом и холодом. Вывести страну из разрухи сможете только вы совместно с моряками и красноармейцами. Коммунистическая партия осталась глухой к вашим справедливым требованиям, идущим из глубины души… Вы, товарищи, давно уже ждали новой жизни, ждали безнадежно. Коммунистическая партия не дала ее вам. Так создавайте же ее сами».
Большевики подавили кронштадтское восстание с присущей им жестокостью. Мало кто из восставших уцелел. Но один из уцелевших умудрился дожить аж до 1994 года. Он родился в 1899 году и умер в возрасте 95 лет. Его звали Иван Ермолаев. В год его смерти президент России Борис Ельцин своим указом реабилитировал восставших, сняв с них таким образом клеймо врагов народа. Иван Ермолаев был единственным человеком, кого эта политическая реабилитация застала в живых.
Вспоминая Кронштадтское восстание, экс-матрос рассказывал, что «это был не мятеж, это был протест обиженного народа! Мы пытались защитить отцов своих, которые были истерзаны продразверсткой в деревнях России. Мы знали, что наши семьи задавлены продразверсткой, терроризированы продотрядами, доведены до голода, и впереди не видно никакого просвета, никакой надежды на улучшение. Все началось 1 марта 1921 года во время митинга, когда моряки — в большинстве своем крестьянские дети, вернувшиеся после отпусков из сел и деревень на флот, — потребовали от приехавшего к нам Калинина немедленно отменить продразверстку, расформировать продотряды, ввести продналог и разрешить крестьянам свободно торговать».
Ермолаев был одним из авторов резолюции, разработанной экипажами двух кораблей — «Петропавловск» и «Севастополь» — и направленной правительству большевиков:
«Мы просили у власти дать народу то, что она сама обещала, когда вела народ в революцию. Поставили на голосование. И большинство коммунистов Кронштадта эту резолюцию поддержало. А 3 марта «Известия» сообщили, что в Кронштадте начался контрреволюционный белогвардейский мятеж, возглавляемый царским генералом Козловским. Но у нас никакого царского генерала Козловского не было! Вообще ни одного белогвардейца не было! Однако делегатов, которых мы посылали в Москву и Питер, по пути арестовывали и расстреливали без суда и следствия».
Поразительно в этой истории вот что. К тому времени большевики во главе с Лениным уже поняли: еще чуть-чуть — и они, ненавидимые рабочими, крестьянами и армией, не удержатся у власти с такой политикой, и решили пойти на попятный — ввести вместо продразверстки продналог (то есть вместо того, чтобы отнимать все, решили отнимать только часть). Однако, несмотря на то что известие об этом успокоило бы кронштадтцев и «рассосало» мятеж, коммунисты решили показательно убить возмущенных матросов, дабы впредь трудящимся неповадно было восставать против власти трудящихся.
Ермолаев вместе с немногими уцелевшими матросами после штурма по льду ушел в Финляндию. Но большевики по-обезьяньи хитры и злопамятны! В октябре следующего года они объявляют амнистию для рядовых участников кронштадтских событий. Всем бежавшим за границу разрешено возвратиться в Россию. Ермолаев возвращается, и его немедленно арестовывают и ссылают на Соловки. «А как же амнистия?» — спросите вы. Большевикам нельзя верить, отвечу я. Большевистская власть изначально лживая. И случаев подобных большевистских заманух, когда из-за границы приглашали, обещая амнистию, а потом сажали и расстреливали, не счесть.
Примечательно, что детонатором к Кронштадтскому восстанию послужили недовольство и забастовки рабочих Трубного, Путиловского и Балтийского заводов. Рабочие вышли на митинг, потому что большевики на треть срезали хлебную пайку. Рабочие требовали еды и ликвидации большевистского засилья в Советах. Разумеется, большевики в своей обычной манере обозвали эти митинги «контрреволюционными» и бросили на их подавление красногвардейцев и курсантов военных училищ. В среде рабочих начались массовые аресты.
В Кронштадте на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск» матросы решили послать в Питер делегацию, чтобы разобраться, что там происходит. Разобрались. И приняли резолюцию. Требования матросов были следующими:
— свобода слова и печати, свобода собраний и профессиональных союзов и крестьянских объединений;
— освобождение политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матросов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движениями;
— перевыборы Советов тайным голосованием; ликвидация всех политотделов и коммунистических боевых отрядов;
— предоставление крестьянам свободно распоряжаться землей и торговать получаемой от нее продукцией;
— уравнение пайка для всех трудящихся (чтобы коммунисты не жировали, пользуясь своим положением).
Разумеется, столь контрреволюционных требований большевистская партия выполнить не могла и потому начала готовить штурм с целью смертью подавить инакомыслие. Ишь чего удумали — пайки коммунистической верхушке урезать! Да за такое убивать надо! Большевики ночей не спят, думая, как участь народа облегчить, а неблагодарный народ хочет им спецкормушки закрыть. Уравниловки захотели, твари! Будет вам уравниловка — на кладбище!..
Поначалу кронштадтские матросы, которые не требовали ничего экстраординарного, были удивлены, что их вполне умеренные требования коммунистами были расценены как «белогвардейский мятеж». И послали в Питер делегацию для разъяснения своей позиции. Но делегатов, как известно, красные просто расстреляли, а семьи кронштадтских матросов взяли по своему террористическому обыкновению в заложники. После чего начали стягивать к Кронштадту войска.
Большевики спешили, поскольку опасались, что сначала в Питере, а потом и по всей стране события пойдут по кронштадтскому варианту. Понимали: народ по горло сыт их палаческой террористической властью (террористическую суть которой большевики и не скрывали, публично объявив о «красном терроре»).
Вечером 7 марта по матросам Кронштадта, вздумавшим замахнуться на святое — большевистские пайки и привилегии, было выпущено пять тысяч снарядов. Матросов хотели застать врасплох. Но первую атаку героический Кронштадт отразил огнем фортов и линкоров.
Террористическая власть тогда висела на волоске. Боясь, что двадцать тысяч штурмующих Кронштадт красноармейцев перейдут на сторону матросов, коммунисты всячески скрывали от них требования восставших, упорно называя революционных кронштадтцев белогвардейцами. Понимая, что открывшаяся правда может их просто смести, коммунисты не останавливались даже перед репрессиями среди своих. Так, была арестована и расстреляна служащая четвертого артдивизиона Анна Кожевникова. Вся вина девушки состояла в том, что она поделилась с сослуживицей правдой — сказала, что в Кронштадте, оказывается, многие коммунисты вышли из компартии, примкнув к восставшим.
Расстреляли за «дезертирство» трех курсантов, посмевших отступить после захлебнувшегося штурма. Был расстрелян телеграфист Герасимов. Его вина состояла в том, что он задержался с докладом начальству, получив телефонограмму. Большевики нервничали… Потому что 91-й полк в Сестрорецке уже отказался выступать против восставших. 187-я отдельная бригада и морской дивизион, дислоцированные в Ораниенбауме, также поддержали требования кронштадтцев.
Большевики могли управлять только с помощью репрессий, иных инструментов власти они не знали. Поэтому расстрелы продолжались. Расстреляли семерых курсантов, решивших не мараться в братоубийственной бойне и ушедших в Петроград. Затем расстреляли 74 красноармейца за вымышленную вину — в назидание остальным.
Осажденные кронштадтцы не оставляли надежды вразумить коммунистов. После удачно отбитого штурма они направили еще одну делегацию в Питер, чтобы разъяснить возникшее недоразумение: мы не против революции, мы просто за свободу. Этих делегатов постигла та же участь, что и первых. Потому что коммунисты были как раз против свободы.
Тем временем перепуганные большевики продолжали подтягивать к Кронштадту войска, беспрестанно талдыча солдатам про мифический белогвардейский мятеж. Кроме того, они возлагали большие надежды на китайские и башкирские части, которые по-русски лыка не вязали.
Именно перед штурмом Кронштадта карателю Тухачевскому пришла в голову идея обстрелять матросов химическими снарядами. Однако в Кронштадте в тот момент присутствовали представители Красного Креста, и могла получиться нехорошая международная огласка. Большевики всегда стеснялись заграницы и потому от идеи использовать химическое оружие отказались. Зато Тухачевский потом использовал свою идею во время оккупации Тамбовщины, где огласка коммунистам не грозила.
К вечеру 17 марта Кронштадт был взят. Командарм посылает секретную телеграмму о том, что делать с матросами Кронштадта: «Жестоко расправиться с мятежниками, расстреливая без всякого сожаления… Пленными не увлекаться». И с мятежниками не церемонились.
Сам каратель Тухачевский, как известно, был расстрелян во время сталинских чисток. А кронштадтские матросы, которых расстреливал Тухачевский… Они ведь тоже были не без греха, как все революционеры. Объясню… Когда на экраны современной России вышел фильм «Адмирал» про Колчака, вся красная тусовка была взбешена одним эпизодом, в котором революционные матросики беспричинно расстреливают офицеров. «Разве могли революционные матросы поступать столь бесчеловечно? — гневно вопрошали красные интернет-борцы с «либеральным режимом». — Ведь они же хорошие!»
Хороших революционеров не бывает…
В начале 50-х годов прошлого века в Париже вышли воспоминания Лидии Фельдман — жены начальника управления кадров Красной Армии и сестры жены Тухачевского. Она рассказывает, как один из сторонников Тухачевского оправдывал его: «Если бы Тухачевский не пустил по льду ночью замаскированные части, которые неожиданно к утру окружили крепость, то Кронштадт сопротивлялся бы еще долго и несомненно получил поддержку не только питерских рабочих, но и пролетариата других городов страны…» После чего в красках расписал зверства Тухачевского в городе. Лидия была поражена этим рассказом о палачестве Тухачевского и все высказала ему в глаза при встрече. Что же ответил женщине побледневший и взбешенный Тухачевский с трясущимися губами? Смысл его речи сводился вот к чему: кого ты жалеешь — матросню?
Красный командарм поведал Лидии следующее: «Ведь ты должна помнить, как беспощадно действовала во время революции матросня! Кто ходил по домам с обысками, грабил, насиловал, зверски расстреливая схваченных, не доводя их даже до чрезвычаек?.. Каким зверским образом расправлялись матросы с офицерами флота, вообще с офицерами и даже с теми старыми заслуженными солдатами, которые имели мужество отстаивать свое бывшее начальство?.. В этом пьяном, кровавом разгуле, да еще при неумеренном употреблении кокаина, большинство матросов окончательно превратились в бандитов. В людей, которые не способны уже жить нормальной жизнью, без дебошей и крови… Нет, мне этой сволочи не жаль. Они никогда не станут в моих глазах героями — ни революционными, ни контрреволюционными… Спроси у того, кто тебе все это рассказал, если это мужчина, как он реагировал на матросские расправы и самосуды? Противнее всего то, что сейчас только из-за того, что матросы подняли мятеж против власти, их считают «героями» и чуть ли не причисляют к лику святых — и даже те, родных и близких которых они в революцию растерзали… или наглумились…»
В революции нет святых… Революция — это грязь и кровь, уголовный беспредел и вырвавшийся наружу подавляемый садизм. Вот что такое революция. И даже хорошо, что она пожирает своих детей…
Когда-то князь Владимир крестил Русь огнем и мечом, вводя ей в кровь новую веру с помощью кнута. Большевики действовали так же, инжектируя в тело страны новую веру пулей и штыком. Большевикам нужна была только власть, а не власть народа, и если в Советах они вдруг получали меньшинство, то запросто могли снять с политической повестки лозунг «Вся власть Советам». Когда-то большевики называли кронштадтцев «гордостью революции», потому что их усилиями влезли на трон. Но стоило матросам прочухаться и понять, во что они вляпались с этими красными, как они тут же стали «белогвардейскими мятежниками» и «контрреволюционерами».
Будучи сами замаранными в крови революции, матросы наконец поняли главное: монополия на власть развращает. Поэтому и выдвинули лозунг: «Власть Советам, а не партиям!» И это их понимание прекрасно отражено в Манифесте кронштадтского ревкома:
«На горьком опыте трехлетнего властвования коммунистов мы убедились, к чему приводит партийная диктатура. Немедленно на сцену выползает ряд партийных генералов, уверенных в своей непогрешимости и не брезгующих никакими средствами для проведения в жизнь своей программы, как бы она ни расходилась с интересами трудовых масс. За этими генералами неизбежно тащится свора примыкающих прихвостней, не имеющих ничего общего не только с народом, но и с самой партией. Создается класс паразитов, живущих за счет масс, озабоченный своим собственным благополучием, а не тех, кто создает ему обеспеченную жизнь».
Глава 3
Класс паразитов
А знаете, почему я столько времени и внимания в книжке о мифах уделил кронштадтскому мятежу? А по той же самой причине, по которой дедушка Ленин в сердцах заявил, что восстание в Кронштадте опаснее для большевиков, чем Деникин, Юденич и Колчак вместе взятые! Вождь мирового пролетариата понял: матросы интуитивно прозрели саму суть большевизма. И суть эта состояла в том, что никакой социалистической революции не было. Никакой диктатуры пролетариата и власти трудящихся не было. Ленин не марксист. А в России после буржуазной управленческой революции февраля 1917 года произошла самая настоящая контрреволюция, отбросившая страну с буржуазно-прогрессивного на феодально-регрессивный путь развития — назад, к временам Ивана Грозного и Петра I. Только так можно было остановить развал империи, поскольку мир тогда вступил в эпоху крушения империй. И произошедшее — часть того страшного колебательного процесса, который является сутью русской истории.
Я понимаю, что сказанное выше для многих людей звучит слишком неожиданно. И потому вынужден остановиться на этих тезисах подробнее.
Знаете ли вы, что и Ленин, и Троцкий сходились в оценке кронштадтского мятежа, полагая его сползанием «к буржуазному режиму»? Это абсолютно верно. Кронштадтский мятеж был «точкой бифуркации», после которой страна, объективно тяготеющая к буржуазному строю, действительно могла начать дальше развиваться по рельсам, проложенным Февралем. Свернуть ее с этого естественного пути развития, повернуть историю вспять могла только жесточайшая сила, величайшая диктатура — и то на короткое по историческим меркам время.
В пользу буржуазного пути развития была вся та инерция прогрессивного хода, которую набрала царская Россия на пути промышленной революции. Против была вся мрачная история России с огромным и крайне инертным крестьянским накопителем жестоких традиций. Как земные океаны, будучи гигантскими аккумуляторами тепла, являются климатическими балансирами планеты, так гигантская крестьянская масса, будучи инертным носителем мрачной традиции, сыграла роль того аккумулятора или источника инфантилизма, низкой образованности и привычки к несвободе, который позволил большевикам затормозить ход естественной истории на всей территории империи.
Начнем вот с чего…
Что такое марксизм? Один из героев фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих» произносит такую фразу: «Это, брат, марксизм. Наука!» Однако марксизм наукой является не более, чем фрейдизм или мазохизм. Он не обладает необходимым для научного знания требованием фальсифицируемости, то есть в рамках марксизма нельзя сделать такое предсказание, которое, если не сбудется, опровергнет всю теорию. Вот теория относительности научна, поскольку в ее рамках Эйнштейн сделал рискованное предсказание об отклонении светового луча Солнцем; предсказание сбылось и подтвердило теорию. А если бы не сбылось, поставило бы на теории относительности жирный крест. В рамках марксизма это невозможно — тем, собственно говоря, учение и отличается от науки. Тут как в психоанализе Фрейда: один и тот же сон можно толковать как в рамках теории Фрейда, так и в рамках других теорий.
Маркс сделал предсказание о нарастающем накале классовой борьбы и грядущей пролетарской революции, которая, по его теории, должна была произойти сначала в самой промышленно развитой капиталистической стране — Англии. Не сбылось. И хитрый еврей Маркс тут же объяснил свой провал в рамках своего же учения… Так вот, когда несбывшиеся предсказания теорию не опровергают, а вызывают многословные оправдания, поиск объяснений и заплаток, это и означает, что мы имеем дело не с наукой, а с типичной религиозной доктриной, в которую можно только верить.
Тем не менее на шкале «вера — знание» марксизм был все-таки ближе к науке, нежели традиционные религии, ибо он распространил на человеческое общество, состоящее из субъектов, объективные, то есть природные закономерности развития.
Маркс верно догадался, что устройство общества зависит от технологий, которые общество накопило по мере прогресса, а не от культуры и не от каких-то врожденных биологических констант. Технологии производства выстраивают под себя социальные институции — сия тривиальная по сегодняшним меркам мысль была тогда гениальной догадкой. Все остальное в его теории — пустые выдумки о мифической «прибавочной стоимости» и сказочном обществе всеобщей халявы (коммунизме).
На смену феодальному обществу в результате буржуазной революции пришло общество капиталистическое. Если феодальная экономика имела в своей основе сельское хозяйство и собственность на землю, то капиталистическая являлась экономикой промышленной, а ее основой был капитал. Две эти формации разделяла революция, то есть социальный кризис, когда старая общественная система стала мешать развиваться новым технологиям, которые требовали для своего развития иначе отформатированного социального пространства. А далее Маркс сделал экстраполяцию. Он рассудил: когда технологии (Маркс называл их «производительными силами») еще немного разовьются, они вновь вступят в противоречие с конструкцией социальной системы (которую он называл «производственными отношениями»), снова произойдет революция и установится следующий тип общественных отношений, который Маркс назвал коммунизмом.
Феодальных земледельцев сменил класс буржуев-капиталистов. А кто будет главенствующим классом при коммунизме? Маркс решил, что пролетариат. Идея совершенно идиотская.
С какого перепою вдруг станут главенствующим классом в обществе люди не шибко умные, малообразованные и к тому же пьющие? И почему именно они? Почему не ученые? Не литераторы? Не адвокаты?.. При феодализме главными были феодалы, а «эксплуатируемыми» — крестьяне. Но после буржуазной революции крестьяне отнюдь не стали главенствовать! При капитализме же главные — буржуи, а «эксплуатируемые» — пролетарии. Так почему же после очередной революции именно они должны стать главным классом? Отчего не инженеры, например, уж коли революции вызываются приходом новых технологий?..
Тужась изо всех сил, Маркс выдумал так называемую «прибавочную стоимость». Это некая часть стоимости, которую Маркс произвольно выделил из общей производимой на заводе стоимости и объявил, что сия фикция есть мера эксплуатации рабочих. Мол, капиталист отнимает часть денег у пролетариев, не доплачивая им.
Маркс, полагавший, что хозяин свечного заводика отнимает часть произведенной рабочими стоимости и прикарманивает ее, просто не учел стоимость интеллектуального труда по организации производства, рекламной раскрутке товара и проч. Он попал в «механистическую ловушку»: великий XIX век был веком однозначной ньютоновской механики, веком твердых тел, веком физического абсолютизма и объективизма. На относительность сущего, информатику, кибернетику и саму организацию материи в пространстве наука обратила внимание лишь столетием позже, оценив важность процессов самоорганизации, удивившись синергетике и поняв неотделимость информации от материи. Во времена же Маркса картина мира была проще и механистичней. Есть рабочий, который конкретно трудится, а есть капиталист, который мешки не ворочает, а болтает за рюмкой виски с другими такими же о каких-то поставках. Разве ж это труд?
Тем не менее методологически Маркс был прав. Он понимал, что покуда в обществе не разовьются «производительные силы» (технологии), под них не перестроятся «производственные отношения» (социальная структура общества), ибо перестраиваться просто не подо что. Базы нет! Технологии — база. Социум — надстройка. Сначала формируется фундамент, а уж на него ставится здание.
Ленин этого не понимал. Точнее, не хотел понимать. Он говорил: да хрень это все! Мы сначала завоюем власть, а потом построим под нее базис!.. И в этом смысле Ленин марксистом не был. Он был авантюристом с весьма упрощенной картиной мира. Отсюда и реки крови. У сектантов всегда так…
О какой «социалистической» революции в марксовом понимании могла идти речь в полуаграрной России, едва-едва совершившей буржуазную революцию? Ей теперь еще десятилетиями или столетиями нужно было строить капитализм — заводы, фабрики, университеты, постепенно-постепенно растить базис.
Помните главу о Петре I? Повторим: нельзя, таская младенца за уши, за пять минут вырастить его до взрослого состояния. Уши скорее оторвешь. Нельзя силком тащить вверх едва проклюнувшийся из земли зеленый росток. Вырвешь — и вся недолга…
Для эволюционного роста нужно время. База растет эволюционно, поскольку постепенно создаются и внедряются в производство изобретения, строятся заводы. А вот социальная надстройка, как штука более «эфемерная», может измениться революционно, когда подросшему технобазису станет тесен кафтан прежних социальных отношений.
Поделиться книгой: