Стихотворения

К КН. ВЯЗЕМСКОМУ И В. Л. ПУШКИНУ

Послание

Друзья, тот стихотворец — горе, В ком без похвал восторга нет. Хотеть, чтоб нас хвалил весь свет, Не то же ли, что выпить море? Презренью бросим тот венец, Который всем дается светом; Иная слава нам предметом, Иной награды ждет певец. Почто на Фебов дар священный Так безрассудно клеветать? Могу ль поверить, чтоб страдать Певец, от Музы вдохновенный, Был должен боле, чем глупец, Земли бесчувственный жилец, С глухой и вялою душою, Чем добровольной слепотою Убивший все, чем красен свет, Завистник гения и славы? Нет! жалобы твои неправы, Друг Пушкин, счастлив, кто поэт; Его блаженство прямо с неба; Он им не делится с толпой: Его судьи лишь чада Феба; Ему ли с пламенной душой Плоды святого вдохновенья К ногам холодных повергать И на коленах ожидать От недостойных одобренья? Один, среди песков, Мемнон, Седя с возвышенной главою, Молчит — лишь гордою стопою Касается ко праху он; Но лишь денницы появленье Вдали восток воспламенит — В восторге мрамор песнь гласит. Таков поэт, друзья; презренье В пыли таящимся душам! Оставим их попрать стопам, А взоры устремим к востоку. Смотрите: не подвластный року И находя в себе самом Покой, и честь, и наслажденья, Муж праведный прямым путем Идет — и терпит ли гоненья, Избавлен ли от них судьбой — Он сходен там и тут с собой; Он благ без примеси не просит — Нет! в лучший мир он переносит Надежды лучшие свои. Так и поэт, друзья мои; Поэзия есть добродетель; Наш гений лучший нам свидетель. Здесь славы чистой не найдем — На что ж искать? Перенесем Свои надежды в мир потомства… Увы! «Димитрия» творец Не отличил простых сердец От хитрых, полных вероломства. Зачем он свой сплетать венец Давал завистникам с друзьями? Пусть Дружба нежными перстами Из лавров сей венец свила — В них Зависть терния вплела; И торжествует: растерзали Их иглы славное чело — Простым сердцам смертельно зло: Певец угаснул от печали. Ах! если б мог достигнуть глас Участия и удивленья К душе, не снесшей оскорбленья, И усладить ее на час! Чувствительность его сразила; Чувствительность, которой сила Мойны душу создала, Певцу погибелью была. Потомство грозное, отмщенья!.. И нам, друзья, из отдаленья Рассудок опытный велит Смотреть на сцену, где гремит Хвала — гул шумный и невнятный; Подале от толпы судей! Пока мы не смешались с ней, Свобода друг нам благодатный; Мы независимо, в тиши Уютного уединенья, Богаты ясностью души, Поем для муз, для наслажденья, Для сердца верного друзей; Для нас все обольщенья славы! Рука завистников-судей Душеубийственной отравы В ее сосуд не подольет, И злобы крик к нам не дойдет. Страшись к той славе прикоснуться, Которою прельщает Свет — Обвитый розами скелет; Любуйся издали, поэт, Чтобы вблизи не ужаснуться. Внимай избранным судиям: Их приговор зерцало нам; Их одобренье нам награда, А порицание ограда От убивающия дар Надменной мысли совершенства. Хвала воспламеняет жар; Но мам не в ней искать блаженства — В труде… О благотворный труд, Души печальныя целитель И счастия животворитель! Что пред тобой ничтожный суд Толпы, в решениях пристрастной, И ветреной, и разногласной? И тот же Карамзин, друзья, Разимый злобой, несраженный И сладким лишь трудом блаженный, Для нас пример и судия. Спросите: для одной ли славы Он вопрошает у веков, Как были, как прошли державы, И чадам подвиги отцов На прахе древности являет? Нет! он о славе забывает В минуту славного труда; Он беззаботно ждет суда От современников правдивых, Не замечая и лица Завистников несправедливых. И им не разорвать венца, Который взяло дарованье; Их злоба — им одним страданье. Но пусть и очаруют свет — Собою счастливый поэт, Твори, будь тверд; их зданья ломки; А за тебя дадут ответ Необольстимые потомки.

ПОСЛАНИЯ К КН. ВЯЗЕМСКОМУ И В. Л. ПУШКИНУ

Милостивый государь Василий Львович и ваше сиятельство князь Петр Андреевич!

1

 Вот прямо одолжили, Друзья! вы и меня писать стихи взманили. Посланья ваши — в добрый час сказать,              В худой же помолчать — Прекрасные; и вам их грации внушили.        Но вы желаете херов, И я хоть тысячу начеркать их готов,        Но только с тем, чтобы в зоилы        И самозванцы-судии        Меня не завели мои        Перо, бумага и чернилы. Послушай, Пушкин-друг, твой слог отменно чист; Грамматика тебя угодником считает, И никогда твой вкус не ковыляет. Но кажется, что ты подчас многоречист, Что стихотворный жар твой мог бы быть живее, А выражения короче и сильнее; Еще же есть и то, что ты, мой друг, подчас Предмет свой забываешь! Твое «посланье» в том живой пример для нас. В начале ты завистникам пеняешь:         «Зоилы жить нам не дают! — Так пишешь ты. — При них немеет дарованье, От их гонения один певцу приют —         Молчанье!» Потом ты говоришь: «И я любил писать; Против нелепости глупцов вооружался; Но гений мой и гнев напрасно истощался:         Не мог безумцев я унять! Скорее бороды их оды вырастают, И бритву критики лишь только притупляют,                Итак, пришлось молчать!» — Теперь скажи ж мне, что причиною молчанья                Должно быть для певца? Гоненъе ль зависти? Или иносказанья, Иль оды пачкунов без смысла, без конца?..        Но тут и все погрешности посланья;               На нем лишь пятнышко одно,                           А не пятно. Рассказ твой очень мил: он, кстати, легок, ясен!                           Конец прекрасен! Воображение мое он так кольнул, Что я, перед собой уж всех вас видя в сборе, Разинул рот, чтобы в гремящем вашем хоре Веселию кричать: ура! и протянул Уж руку, не найду ль волшебного бокала.              Но, ах! моя рука поймала Лишь Друга юности и всяких лет! А вас, моих друзей, вина и счастья, нет!.. Теперь ты, Вяземский, бесценный мой поэт, Перед судилище явись с твоим «посланьем». Мой друг, твои стихи блистают дарованьем,            Как дневный свет. Характер в слоге твой есть точность выраженья, Искусство — простоту с убранством соглашать, Что должно в двух словах, то в двух словах сказать               И красками воображенья         Простую мысль для чувства рисовать! К чему ж тебя твой дар влечет, еще не знаю,                    Но уверяю, Что Фебова печать на всех твоих стихах! Ты в песне с легкостью порхаешь на цветах, Ты Рифмина убить способен эпиграммой, Но и высокое тебе не высоко, Воображение с тобою не упрямо,           И для тебя летать за ним легко           По высотам и по лугам Парнаса. Пиши! тогда скажу точней, какой твой род; Но сомневаюся, чтоб лень, хромой урод, Которая живет не для веков, для часа, Тебе за «песенку» перелететь дала,                А много, много за «посланье».                       Но кстати о посланье; О нем ведь, помнится, вначале речь была. Послание твое — малютка, но прекрасно,                И все в нем коротко, да ясно. «У каждого свой вкус, свой суд и голос свой!» —                Прелестный стих и точно твой.              «Язык их — брань; искусство — Пристрастьем заглушать священной правды чувство; А демон зависти — их мрачный Аполлон!» Вот сила с точностью и скромной простотою! Последний стих — огонь; над трепетной толпою Глупцов, как метеор, ужасно светит он! Но, друг, не правда ли, что здесь твое потомство Не к смыслу привело, а к рифме вероломство! Скажи, кто этому словцу отец и мать?               Известно: девственная вера               И буйственный глагол — ломать. Смотри же, ни в одних стихах твоих примера               Такой ошибки нет. Вопрос:              О ком ты говоришь в посланье? О глупых судиях, которых толкованье Лишь косо потому, что их рассудок кос. Где ж вероломство тут? Оно лишь там бывает, Где на доверенность прекрасныя души Предательством злодей коварный отвечает. Хоть тысячу зоил пасквилей напиши, Не вероломным свет хулителя признает, Но злым завистником иль попросту глупцом.               Позволь же заклеймить хером                         Твое мне вероломство. «Не трогай! (ты кричишь) я вижу, ты хитрец; Ты в этой тяжбе сам судья и сам истец;              Ты из моих стихов потомство              В свои стихи отмежевал, А в утверждение из Фебова закона Еще и добрую статейку приискал! Не тронь! иль к самому престолу Аполлона             Я с апелляцией пойду И вмиг с тобой процесс за рифму заведу!» Мой друг, не горячись, отдай мне вероломство;                Грабитель ты, не я;             И ум — правдивый судия,          Не на твое, а на мое потомство                     Ему быть рифмой дал приказ, А Феб уж подписал и именной указ.               Поверь, я стою не укора,                                                А похвалы. Вот доказательство: «Как волны от скалы, Оно несется вспять!» — такой стишок умора. А следующий стих, блистательный на взгляд: «Что век зоила — день! век гения — потомство!» Есть лишь бессмыслицы обманчивый наряд, Есть настоящее рассудка вероломство! Сначала обольстил и мой рассудок он;                    Но… с нами буди Аполлон!                 И словом, как глупец надменный, На высоту честей Фортуной вознесенный,                 Забыв свой низкий род, Дивит других глупцов богатством и чинами,                Так точно этот стих-урод Дивит невежество парадными словами; Но мигом может вкус обманщика сразить,               Сказав рассудку в подтвержденье:              «Нельзя потомству веком быть!» Но станется и то, что и мое решенье               Своим «быть по сему»               Скрепить бог Пинда не решится; Да, признаюсь, и сам я рад бы ошибиться: Люблю я этот стих наперекор уму.           Еще одно пустое замечанье: «Укрывшихся веков» — нам укрываться страх              Велит; а страха нет в веках.              Итак, «укрывшихся» — в изгнанье; «Не ведает врагов» — не знает о врагах — Так точность строгая писать повелевает, И муза точности закон принять должна, Но лучше самого спроси Карамзина: Кого не ведает или о ком не знает, То самой точности точней он должен знать.             Вот все, что о твоем посланье, Прелестный мой поэт, я мог тебе сказать.            Чур не пенять на доброе желанье; Когда ж ошибся я, беды в ошибке нет; При этой критике есть и ответ:             Прочти и сделай замечанье. А в заключение обоим вам совет: «Когда завистников свести с ума хотите И вытащить глупцов из тьмы на белый свет —                            Пишите!»

2

               На этой почте все в стихах,                А низкой прозою ни слова.                Вот два посланья вам — обнова, Которую для муз скроил я второпях.          Одно из них для вас, а не для света; В нем просто критика, и запросто одета,               В простой, нестихотворный слог. Другим я отвечать хотел вам на «посланья»,           В надежде заслужить рукоплесканья           От всех, кому знаком парнасский бог. Но вижу, что меня попутала поспешность; В моем послании великая погрешность; Слог правилен и чист, но в этом славы нет: При вас, друзья, писать нечистым слогом стыдно,                 Но связи в нем не видно          И видно, что спешил поэт! Нет в мыслях полноты и нет соединенья,              А кое-где есть повторенья.                         Но так и быть, «Бедой своей ума мы можем прикупить!» Так Дмитриев, пророк и вкуса и Парнаса,                   Сказал давно. И аксиомой быть для нас теперь должно:            «Что в час сотворено, то не живет и часа. Лишь то, что писано с трудом, читать легко.         Кто хочет вдруг замчаться далеко, Тот в хлопотах умчит и глупость за собою! Спеши не торопясь, а твердою стопою,              И ни на шаг вперед, Покуда тем, что есть, не сделался довольным, Пока назад смотреть не смеешь с духом вольным, Иначе от задов переднее умрет Или напишутся одни иносказанья!»             Простите. Ваши же «посланья» Оставлю у себя, чтобы друзьям прочесть,             У вас их список есть; К тому же Вяземский велит жить осторожно:        Он у меня свои стихи безбожно, На время выпросив, на вечность удержал;               Прислать их обещал,               Но все не присылает;                       Когда ж пришлет,              Об этом знает тот,              Кто будущее знает. Милостивые государи, имею честь пребыть вашим покорнейшим слугою. В. Жуковский.

К КНЯЗЮ ВЯЗЕМСКОМУ

Нам славит древность Амфиона: От струн его могущих звона Воздвигся город сам собой… Правдоподобно, хоть и чудно. Что древнему поэту трудно? А нынче?.. Нынче век иной. И в наши бедственные леты Не только лирами поэты Не строят новых городов, Но сами часто без домов, Богатым платят песнопеньем За скудный угол чердака, И греются воображеньем В виду пустого камелька. О Амфион, благоговею! Но, признаюсь, не сожалею, Что дар твой: говорить стенам, В наследство не достался нам. Славнее говорить сердцам, И пробуждать в них чувства пламень, Чем оживлять бездушный камень, И зданья лирой громоздить. С тобой хочу я говорить, Мой друг и брат по Аполлону; Склонись к знакомой лиры звону; Один в нас пламенеет жар; Но мой удел на свете — струны, А твой и сладких песен дар И пышные дары фортуны. Послушай повести моей (Здесь истина без украшенья): Был пастырь образец смиренья; От самых юношеских дней Святого алтаря служитель, Он чистой жизнью оправдал Всё то, чем верных умилял В христовом храме, как учитель; Прихожан бедных тесный мир Был подвигов его свидетель; Невидимую добродетель Его лишь тот, кто наг иль сир, Иль обречен был к униженью, Вдруг узнавал по облегченью Тяжелыя судьбы своей. Ему науки были чужды — И нет в излишнем знаньи нужды — Он редкую между людей В простой душе носил науку: Страдальцу гибнущему руку В благое время подавать. Не знал он твердого искусства Умы витийством поражать И приводить в волненье чувства; Но, друг, спроси у сироты: Когда в одежде нищеты, Потупя взоры торопливо, Она стояла перед ним С безмолвным бедствием своим, Умел ли он красноречиво В ней сердце к жизни оживлять, И мир сей страшный украшать Надеждою на провиденье? Спроси, умел ли в страшный час, Когда лишь смерти слышен глас, Лишь смерти слышно приближенье, Он с робкой говорить душой, И, скрыв пред нею мир земной, Являть пред нею мир небесный? Как часто в угол неизвестный, Где нищий с гладною семьей От света и стыда скрывался, Он неожиданный являлся С святым даяньем богачей, Растроганных его мольбою!.. Мой милый друг, его уж нет; Судьба внезапною рукою Его в другой умчала свет, Не дав свершить здесь полдороги; Вдовы ж наследство: одр убогий, На коем жизнь окончил он, Да пепел хижины сгорелой, Да плач семьи осиротелой… Скажи, вотще ль их жалкий стон? О нет! он, землю покидая, За чад своих не трепетал, Верней он в час последний знал, Что их найдет рука святая Неизменяющего нам; Он добрым завещал сердцам Сирот оставленных спасенье. Сирот в семействе бога нет; Исполним доброго завет, И оправдаем провиденье.

К ВЯЗЕМСКОМУ

ответ на его послание к друзьям

Ты, Вяземский, хитрец, хотя ты и поэт! Проблему, что в тебе ни крошки дара нет,            Ты вздумал доказать посланьем, В котором, на беду, стих каждый заклеймен                         Высоким дарованьем! Притворство в сторону! знай, друг, что осужден                  Ты своенравными богами             На свете жить и умереть с стихами, Так точно, как орел над тучами летать, Как благородный конь кипеть пред знаменами, Как роза на лугу весной благоухать! Сноси ж без ропота богов определенье! Не мысли почитать успех за обольщенье                  И содрогаться от похвал!         Хвала друзей — поэту вдохновенье!         Хвала невежд — бряцающий кимвал! Страшися, мой певец, не смелости, но лени! Под маской робости не скроешь ты свой дар; А тлеющий в твоей груди священный жар Сильнее, чем друзей и похвалы и пени! Пиши, когда писать внушает Аполлон! К святилищу, где скрыт его незримый трон. Известно нам, ведут бесчисленны дороги;                              Прямая же одна! И только тех очам она, мой друг, видна, Которых колыбель парнасским лавром боги Благоволили в час рожденья осенить! На славном сем пути певца встречает Гений, И, весел посреди божественных явлений, Он с беззаботностью младенческой идет,              Куда рукой неодолимой, Невидимый толпе, его лишь сердцу зримый,             Крылатый проводник влечет! Блажен, когда, ступив на путь, он за собою Покинул гордости угрюмой суеты И славолюбия убийственны мечты! Тогда с свободною и ясною душою Наследие свое, великолепный свет, Он быстро на крылах могущих облетает           И, вдохновенный, восклицает, Повсюду зря красу и благо: я поэт! Но горе, горе тем, на коих Эвмениды,          За преступленья их отцов,          Наслали Фурию стихов! Для них страшилищи и Феб и Аониды!          И визг карающих свистков Во сне и наяву их робкий слух терзает! Их жребий — петь назло суровых к ним судей! Чем громозвучней смех, тем струны их звучней, И лира, наконец, к перстам их прирастает! До Леты гонит их свирепый Аполлон; Но и забвения река их не спасает! И на брегу ее, сквозь тяжкий смерти сон, Их тени борются с бесплотными свистками! Но, друг, не для тебя сей бедственный удел! Природой научен, ты верный путь обрел!          Летай неробкими перстами          По очарованным струнам И музы не страшись! В нерукотворный храм Стезей цветущею, но скрытою от света                Она ведет поэта.          Лишь бы любовью красоты И славой чистою душа в нас пламенела, Лишь бы, минутное отринув, с высоты               Она к бессмертному летела — И муза счастия богиней будет нам! Пускай слепцы ползут по праху к похвалам,              Венцов презренных ищут в прахе И, славу позабыв, бледнеют в низком страхе,             Чтобы прелестница-хвала, Как облако, из их объятий не ушла! Им вечно не узнать тех чистых наслаждений, Которые дает нам бескорыстный Гений,                            Природы властелин, Парящий посреди безбрежного пучин,                 Красы верховной созерцатель И в чудном мире сем чудесного создатель! Мой друг, святых добра законов толкователь, Поэт, на свете сем — всех добрых семьянин! И сладкою мечтой потомства, оживленный…                 Но нет! потомство не мечта! Не мни, чтоб для меня в дали его священной Одних лишь почестей блистала суета! Пускай правдивый суд потомством раздается, Ему внимать наш прах во гробе не проснется, Не прикоснется он к бесчувственным костям! Потомство говорит, мой друг, одним гробам; Хвалы ж его в гробах почиющим невнятны! Но в жизни мысль о нем нам спутник благодатный             Надежда сердцем жить в веках, Надежда сладкая — она не заблужденье;            Пускай покроет лиру прах —            В сем прахе не умолкнет пенье            Душой бессмертной полных струн!            Наш гений будет, вечно юн.            Неутомимыми крылами Парить над дряхлыми племен и царств гробами; И будет пламень, в нас горевший, согревать Жар славы, благости и смелых помышлений           В сердцах грядущих поколений; Сих уз ни Крон, ни смерть не властны разорвать! Пускай, пускай придет пустынный ветр свистать Над нашею с землей сровнявшейся могилой — Что счастием для нас в минутной жизни было, То будет счастием для близких нам сердец И долго после нас; грядущих лет певец           От лиры воспылает нашей;           Внимая умиленно ей,           Страдалец подойдет смелей           К своей ужасной, горькой чаше И волю промысла, смирясь, благословит;           Сын славы закипит,           Ее послышав, бранью И праздный меч сожмет нетерпеливой дланью… Давно в развалинах Сабинский уголок, И веки уж над ним толпою пролетели — Но струны Флакковы еще не онемели! И, мнится, не забыл их звука тот поток             С одушевленными струями, Еще шумящий там, где дружными ветвями В кудрявые венцы сплелися древеса! Там под вечер, когда невидимо роса С роскошной свежестью на землю упадает И мирты спящие Селена осребряет,             Дриад стыдливых хоровод Кружится по цветам, и тень их пролетает             По зыбкому зерцалу вод! Нередко в тихий час, как солнце на закате Лиет румяный блеск на море вдалеке И мирты темные дрожат при ветерке,            На ярком отражаясь злате,— Вдруг разливается как будто тихий звон, И ветерок и струй журчанье утихает,            Как бы незримый Аполлон            Полетом легким пролетает — И путник, погружен в унылость, слышит глас:            «О смертный! жизнь стрелою мчится!            Лови, лови летящий час!            Он, улетев, не возвратится».

<А. А. ПРОТАСОВОЙ>

Что делаешь, Сандрок? Кружишься ль, как сверчок, По стульям, по окошкам? Стрижешь ли морды кошкам? Рисуешь ли усы, Крючки и колбасы На Вицмановой роже? Иль чертиков в рогоже Сажаешь на носы? Иль мух вбираешь в банки, Иль лежа на лежанке, Бутылкам, сундукам, И сальным парикам, И рыжим женихам Рассказываешь с жаром? Иль рожами смешишь, Иль споришь с самоваром, И чайники казнишь? Ты милое творенье; Ты взглядом обратишь И горе в восхищенье; С тобой явилась в свет Веселость, гость крылатый; Она твой провожатый, При ней несчастья нет.

АРЕОПАГУ

О мой Ареопаг священный, С моею музою смиренной Я преклоняюсь пред тобой! Публичный обвинитель твой, Малютка Батюшков, гигант по дарованью,         Уж суд твой моему «Посланью»         В парнасский протокол вписал                 За скрепой Аполлона, И я к подножию божественного трона         С повинной головой предстал,                   С поправками «Посланья» И парой слов для оправданья! Прошу, да пред него и Аристарх-певец         С своею критикой предстанет, И да небесный Феб, по Пинду наш отец, На наше прение негневным взором взглянет! За что ж о плане ты, мой грозный судия, Ни слова не сказал? О, страшное молчанье! Им муза робкая оглушена моя!           И ей теперь мое «Посланье» Уродом кажется под маской красоты! Злодей! молчанием сказал мне больше ты Один, чем критиков крикливое собранье Разбора строгого шумящею грозой!           Но так и быть, перед тобой                     Все тайные ошибки! О чем молчишь — о том и я хочу молчать!.. Чтоб безошибочно, мой милый друг, писать,            На то талант твой нужен гибкий! Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец? Ужасный стих! так ты воскликнул, мой певец!            И музы все с тобой согласны! Да я и сам кричу, наморщившись: ужасный! Вотще жую перо, вотще молюсь богам, Чтоб от сего стиха очистили «Посланье»! Напрасное пера невинного жеванье, Напрасные мольбы! — поправь его ты сам! Не можешь? Пусть живет векам на посмеянье! Кто славы твоея опишет красоту! Ты прав: опишет — вздор, написанный водою, А твоея — урод! Готов одной чертою Убить сей стих! Но, друг! смиренную чету Двух добрых рифм кто разлучить решится? Да, может быть, моя поправка пригодится?.. Кто славных дел твоих постигнет красоту? — Не лучше ли? Прими Ж, мой друг, сию поправку,        А прежний вздорный стих в отставку. Что далее?.. Увы! я слышу не впервой,             Что стих: Дробила над главой. Земных народов брань, и что ж еще: державы! — Смешной и темный стих! Быть может, бес лукавый,           Моих баллад герой, Сшутил таким стихом коварно надо мной. Над искусителем себя мы позабавим Балладой новою, а стих хоть так поправим: Ниспровергала, враг земных народов, брань!.. Нет! выше бурь венца… Ты здесь, мой друг, в сомненье; Но бури жизни есть для всякого певца Не запрещенное от Феба выраженье! А бури жизни, друг, чем лучше бурь венца? Итак, сомнение приняв за одобренье, Я с бурями венца отважно остаюсь — Вверяясь твоему сомненью, Спокойно на брегу с моей подругой ленью             Сижу и бурям критики смеюсь. Другой же стих — твоя, а не моя погрешность; Затмила, кажется, рассудок твой поспешность:            Ведь невнимательных царей В Посланье нет! лишь ты, по милости своей,             Был невнимательный читатель; А может быть, и то, что мой переписатель                          Царей не отделил            От их народов запятою            И так одной пера чертою            Земной порядок помутил. Итак — здесь виноват не я, а запятая,            И критика твоя косая.— Под наклонившихся престолов царских сень Народы ликовать стекалися толпами.             По мненью твоему, туман. Прости! но с критикой твоей я не согласен, И в этих двух стихах смысл, кажется мне, ясен! Зато другие два, как шумный барабан, Рассудку чуждые, лишь только над ушами Господствуют: мой трон у галлов над главами,             Разгрянувшись…            Своими страшными кусками Подобен сухарю и так же сух, как он. Словечко вспыхнул мне своею быстротою Понравилось — винюсь, смиряясь пред тобою;            И робкою пишу рукою: Вспылал, разверзнувшись как гибельный волкан.            Но чем же странен великан, С развалин пламенных ужасными очами            Сверкающий на бледный свет? — Тут, право, милый друг, карикатуры нет! Вот ты б, малютка, был карикатура, Когда бы мелкая твоя фигура            Задумала с развалин встать            И на вселенну посверкать. А тень огромная свирепого тирана…           Нет… Я горой за великана! Зато, мой друг, при сих забавных трех стихах Пред критикой твоей бросаю лирой в прах И рад хоть казачка плясать над их могилой: Там все… И вот как этот вздор поправил Феб мой хилый: Там все — и весь, и град, и храм — взывало: брань! Все, раболепствуя мечтам тирана, дань К его ужасному престолу приносило… Поправка — но вопрос, удачна ли она? И мздой свою постель страданье выкупало! Конечно, здесь твой вкус надменный испугало Словечко бедное: постель? Постель бедна Для пышности стихов — не спорю я нимало;              Но если муза скажет нам: И мздой свой бедный одр страданье выкупало, — Такой стишок ее понравится ль ушам? Как быть! но мой припев: поправь, как хочешь, сам!              И дай вздохнуть моей ты лени — Тем боле, что твои совсем некстати пени За этот добрый стих, в котором смысла нет; И юность их была, как на могиле цвет! Здесь свежесть юная и блеск цветочка милый Противоположен унынию могилы; На гробе расцветя, цветок своей красой Нам о ничтожности сильней напоминает: Не украшает он, а только обнажает                Пред нами ужас гробовой. И гроба гость, цветок — символ для нас унылый, Что все живет здесь миг, и для одной могилы… И хитростью… Мой друг, я не коснусь до первых двух стихов! В них вся политика видна Наполеона! И всем известно нам, что, неизбежный ков Измены, хитрости расставивши близ трона. Лишь только добивал его громами он.                      Не будь Наполеон — Разбитый громами охотно я б поставил! Последние ж стихи смиренно я поправил, А может быть, еще поправкой и добил: По ним свободы враг отважною стопою За всемогуществом шагал от боя к бою!                   Что скажешь? угодил? — А следующий стих, на ратей переходы Служащий рифмою, я так переменил: Спешащих раздробить еще престол свободы. Еще трем карачун; их смуглый мой зоил (Воейков) На смерть приговорил: И вслед ему всяк час за ратью рать летела — И по следам его на место: вслед всяк час Поставить рожица мне смуглая велела!                     И я исполнил сей приказ! Уж указуешь путь державною рукой — Приказано писать: уж отверзаешь путь. Перед тобой весь мир — писать: перед тобою                Мир — весь же зачеркнуть… Еще на многие стихи он покосился,              Да я не согласился.

<К Т. Е. БОКУ>

I

Мой друг, в тот час, когда луна         Взойдет над русским станом, С бутылкой светлого вина,         С заповедным стаканом Перед дружиной у огня         Ты сядь на барабане — И в сонме храбрых за меня         Прочти Певца во стане. Песнь брани вам зажжет сердца!         И, в бой летя кровавый, Про отдаленного певца          Вспомянут чада славы!

II

       Любезный друг, гусар и Бок! Планетам изменять нимало нам не стыдно!        Их путь от нас далек; К тому ж, мой друг, для звезд небесных                                                                        не обидно, Когда забудешь их на час для звезд земных! Для беспредельности одной они сияют И в гордости своей совсем не замечают Слепцов, которые из мрачности земной Их куртизируют подзорною трубой! Хоть я и не гусар, но клясться рад с тобой             Священным именем пророка, Что, встретившись, как ты, с прекрасною четой, Забыл бы звезды все, Жуковского и Бока!             В осьмом часу тебя готов я ждать! Но завяжи глаза, чтоб к нам дойти вернее,             Чтобы опять сирены не видать! Близ пропасти слепой всегда пройдет смелее.

III

                       Мой милый Бок! Не думай, чтоб я был ленивый лежебок! Или пренебрегал твоим кабриолетом,— Нет, нет! но как гусар ты поступил с поэтом!            (Как друг-гусар, прошу меня понять): Как друг ты, согласив с своим мое желанье,           Спешишь скорей меня обнять, Скорее разделить со мной очарованье, Которое сестра прелестная твоя Своим присутствием вокруг нас разливает — И дружба этому прямую цену знает. Но как гусар ты все смутил, душа моя: Ты хочешь приступом взять мирного поэта;             Ты силою кабриолета Затеял, в миг один, весь план его взорвать!.. Послушай: сняв мундир, привычку разрушать               Оставь с мундиром и усами! Капитуляция была уж между нами; Стояло в ней: тебе от друга вести ждать; Дождавшись же, за ним в своем кабриолете            И налицо во весь опор скакать. Но, видно, это все ты предал жадной Лете И в памяти одну лишь дружбу сохранил! Итак, чтоб памяти ты вновь не утопил, Вот для тебя рецепт от сей чумы ужасной, Вот план мой письменный, по пунктам, точный,                                                                                         ясный:              Пункт первый: подождать! Ты знаешь, до Печор я еду провожать Своих друзей — на то дней семь иль восемь сроку. Коль скоро возвращусь, тотчас записку к Боку, И в этом пункт второй — но как ее послать? Не лучше ли тебе меня уж в Дерпте ждать?              Мы вместе славно прокатимся!              Мой план не весь! еще есть пунктов пять,              Но на словах мы лучше объяснимся! Прости! завидуя моим дурным стихам, На месте их теперь желал бы быть я сам.          P. S. Когда ты через десять дней, По обстоятельствам, за другом и поэтом Не можешь сам скакать с своим кабриолетом,          То хоть одних пришли с ним лошадей.

<К КН. ВЯЗЕМСКОМУ>

Благодарю, мой друг, тебя за доставленье Твоих пленительных стихов! На Волге встретилось с тобою вдохновенье! Ты, с крутизны ее лесистых берегов Смотря на пышные окрестностей картины, С природы список нам похожий написал. И я тебе вослед мечтою пробегал        Прибрежных скал вершины; Смотрел, как быстрые крылатые струга,        Сокровищ земледелья полны, Рулями острыми разрезывали волны; Как селы между рощ пестрили берега; Как дым их, тонкими подъемляся столбами, Взвивался и белел на синеве лесов             И, медленно всходя, сливался с облаками,— Вот что, по милости твоих, мой друг, стихов,             Как наяву, я видел пред собою. Прочел я их один, потом прочли со мною Тургенев с Гнедичем, и Блудов, и Дашков. Потом и критику-богиню пригласили Их с хладнокровием, ей сродным, прочитать. Мы, слушая ее, стихи твои херили, Тебе же по херам осталось поправлять! Вот общий приговор богини беспристрастной:           «Ваш Вяземский прямой поэт! Он ищет простоты, но простоты прекрасной; И вялости в его стихах признака нет. Дар живописи он имеет превосходный! Природу наблюдать его умеет взор! Презревши вымыслов блистательный убор, Он в скромной простоте, красам природы сродный, Живописует нам природы красоты! Он в ней самой берет те сильные черты,          Из коих создает ее изображенье          И списка точностью дивит воображенье».         Такой был общий приговор!          Потом перебирать свободно Богиня принялась стихи поочередно,         И вышел строгий перебор! Послушай и поправь, когда тебе угодно!       Благоухает древ Трепещущая сень. Богиня утверждает (Я повторяю то, поэту не во гнев), Что худо делает, когда благоухает,            Твоя трепещущая сень! Переступившее ж последнюю ступень На небе пламенном вечернее светило — В прекраснейших стихах ее переступило, Да жаль, что в точности посбилось на пути; Нельзя ль ему опять на небеса взойти, Чтоб с них по правилам грамматики спуститься, Чтоб было ясно все на небе и в стихах? Я скатерть синих вод сровнялась в берегах: Равняться в берегах твоих ей не годится, Когда в моих она сровнялася давно Не синей скатертью, а попросту рекою:            Мой стих перед тобою, Но красть у бедняка богатому грешно!           О сем стихе, где живописи много: Кто в облачной дали конец тебе прозрит?                     Богиня говорит,           И справедливо, хоть и строго: Прозреть, предвидеть — все равно! Прозреть нам можно то одно, Что не сбылось еще, чему лишь можно сбыться; Итак, сие словцо не может пригодиться К концу реки! Он есть давно, хотя и скрыт, Ты вместо вялого словечка различит Великолепное прозрит вклеил не к месту И безобразную с ним сочетал невесту: И неподвижный взор окованный стоит! Как хочешь стой, но он в жестоком положенье! Из одинаких весь сей стих лоскутьев сшит:              Стоит, оковы, недвиженье — Одно! Такой халат читателя смешит! Огромные суда в медлительном паренье: Запрещено, мой друг, — и нечем пособить!— Указом критики судам твоим парить: Им предоставлено смиренное теченье;              А странное: столбы на них —             Простым словцом: и мачты их Сама своей рукой богиня заменила! Но те твои стихи она лишь похерила,        В которых ты, внимая гласу волн, Нам говоришь: люблю гнать резво челн По ропотным твоим зыбям и, сердцем весел,          Под шумом дружных вёсел И прочее: зво… челн — ей неприятный звук. А вёсел рифма ли на весел, милый друг? Жаль! Ведь последний стих разительно прекрасен! Воображению он сильно говорит; Но рифма вздорная косится и брюзжит! Как быть? Она деспот, и гнев ее ужасен! Нельзя ли рифму нам другую приискать, Чтобы над веслами беспечно задремать, Не опасаяся, чтоб вздорщицу смутили, И также, чтобы нас воздушные мечты, А не тяжелые златые веселили?.. Но наше дело — хер! Поправки ж делай ты, Покаты гор крутых! — не лучше ли пещеры? Воспрянувших дубрав! — развесистых дубрав, Или проснувшихся! Слова такой же меры, А лучше! В этом вкус богини нашей прав? Воспрянувших, мой друг, понятно, да не ясно. Все прочее прекрасно! Но я б весьма желал, чтоб своды глас забав Не галлицизмами окрестности вверяли, А русским языком волнам передавали. Младое пенье их — прекрасная черта! Их слава ясная, как вод твоих зерцало! Стих сильный, а нельзя не похерить начало! Поставь, прошу тебя: и слава их чиста, Чтоб следующим трем был способ приютиться. О двух других стихах — прекрасных, слоза нет — Ни я, ни критика не знаем, как решиться: В них тьма, но в этой тьме скрывается поэт! Гремящих бурь боец, он ярости упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Боец не то совсем, что ты хотел сказать. Твой Гений, бурь боец, есть просто бурь служитель, Наемный их боец; а мне б хотелось знать,                    Что он их победитель! Нельзя ли этот стих хоть так перемарать: Презритель шумных бурь, он злобе их упорной Смеется, опершись на брег, ему покорный! Презритель — новое словцо; но признаюсь: Не примешь ты его, я сам принять решусь! К Фетиде с гордостью… Твоей, мой друг, Фетиде Я рад бы из стихов дорогу указать. В пучину Каспия приличней бы сказать. Сравнение полней, и Каспий не в обиде!             А бег виющийся ручья —                            Неловко — власть твоя; Я б смело написал: журчащего в дубраве.                 Спроси о том хоть музу ты свою, Виющийся идет не к бегу, а к ручью. Вот все!.. Согласен будь иль нет, ты в полном праве!

ГОСУДАРЫНЕ ВЕЛИКОЙ КНЯГИНЕ АЛЕКСАНДРЕ ФЕДОРОВНЕ НА РОЖДЕНИЕ В. КН. АЛЕКСАНДРА НИКОЛАЕВИЧА

Послание

Изображу ль души смятенной чувство? Могу ль найти согласный с ним язык? Что лирный глас и что певца искусство?.. Ты слышала сей милый первый крик, Младенческий привет существованью; Ты зрела блеск проглянувших очей И прелесть уст, открывшихся дыханью… О, как дерзну я мыслило моей Приблизиться к сим тайнам наслажденья? Он пролетел, сей грозный час мученья; Его сменил небесный гость Покой И тишина исполненной надежды; И, первым сном сомкнув беспечны вежды, Как ангел спит твой сын перед тобой… О матерь! кто, какой язык земной Изобразит сие очарованье? Что с жизнию прекрасного дано, Что нам сулит в грядущем упованье, Чем прошлое для нас озарено, И темное к безвестному стремленье, И ясное для сердца провиденье, И что душа небесного досель В самой себе неведомо скрывала — То всё теперь без слов тебе сказала Священная младенца колыбель. Забуду ль миг, навеки незабвенный?.. Когда шепнул мне тихой вести глас, Что наступил решительный твой час,— Безвестности волнением стесненный, Я ободрить мой смутный дух спешил На ясный день животворящим взглядом. О, как сей взгляд мне душу усмирил! Безоблачны, над пробужденным градом, Как благодать лежали небеса; Их мирный блеск, младой зари краса, Всходящая, как новая надежда; Туманная, как таинство, одежда Над красотой воскреснувшей Москвы; Бесчисленны церквей ее главы, Как алтари, зажженные востоком, И вечный Кремль, протекшим мимо Роком Нетронутый свидетель божества, И всюду глас святого торжества, Как будто глас Москвы преображенной… Все, все душе являло ободренной Божественный спасения залог. И с верою, что близко провиденье, Я устремлял свой взор на тот чертог, Где матери священное мученье Свершалося как жертва в оный час… Как выразить сей час невыразимый, Когда еще сокрыто все для нас, Сей час, когда два ангела незримы, Податели конца иль бытия, Свидетели страдания безвластны, Еще стоят в неведенье, безгласны, И робко ждут, что скажет Судия, Кому из двух невозвратимым словом Иль жизнь, иль смерть велит благовестить?.. О, что в сей час сбывалось там, под кровом Царей, где миг был должен разрешить Нам промысла намерение тайно, Угадывать я мыслью не дерзал; Но сладкий глас мне душу проникал: «Здесь божий мир; ничто здесь не случайно!» И верила бестрепетно душа. Меж тем, восход спокойно соверша, Как ясный бог, горело солнце славой; Из храмов глас молений вылетал; И, тишины исполнен величавой, Торжественно державный Кремль стоял… Казалось, все с надеждой ожидало. И в оный час пред мыслию моей Минувшее безмолвно воскресало: Сия река, свидетель давних дней, Протекшая меж стольких поколений, Спокойная меж стольких изменений. Мне славною блистала стариной; И образы великих привидений Над ней, как дым, взлетали предо мной; Мне чудилось: развертывая знамя, На бой и честь скликал полки Донской; Пожарский мчал, сквозь ужасы и пламя, Свободу в Кремль по трупам поляков; Среди дружин, хоругвей и крестов Романов брал могущество державы; Вводил полки бессмертья и Полтавы Чудесный Петр в столицу за собой; И праздновать звала Екатерина Румянцева с вождями пред Москвой Ужасный пир Кагула и Эвксина. И, дальние лета перелетев, Я мыслию ко близким устремился. Давно ль, я мнил, горел здесь божий гнев? Давно ли Кремль разорванный дымился? Что зрели мы?.. Во прахе дом царей; Бесславие разбитых алтарей; Святилища, лишенные святыни; И вся Москва как гроб среди пустыни. И что ж теперь?.. Стою на месте том, Где супостат ругался над Кремлем, Зажженною любуяся Москвою,— И тишина святая надо мною; Москва жива; в Кремле семья царя; Народ, теснясь к ступеням алтаря, На празднике великом воскресенья Смиренно ждет надежды совершенья, Ждет милого пришельца в божий свет… О, как у всех душа заликовала, Когда молва в громах Москве сказала Исполненный создателя обет! О, сладкий час, в надежде, в страхе жданный Гряди в наш мир, младенец, гость желанный Тебя узрев, коленопреклонен, Младой отец пред матерью спасенной В жару любви рыдает, слов лишен; Перед твоей невинностью смиренной Безмолвная праматерь слезы льет; Уже Москва своим тебя зовет… Но как понять, что в час сей непонятный Сбылось с твоей, младая мать, душой? О, для нее открылся мир иной. Твое дитя, как вестник благодатный, О лучшем ей сказало бытии; Чистейшие зажглись в ней упованья; Не для тебя теперь твои желанья, Не о тебе днесь радости твои; Младенчества обвитый пеленами, Еще без слов, незрящими очами В твоих очах любовь встречает он; Как тишина, его прекрасен сон; И жизни весть к нему не достигала… Но уж Судьба свой суд об нем сказала; Уже в ее святилище стоит Ему испить назначенная чаша. Что скрыто в ней, того надежда наша Во тьме земной для нас не разрешит… Но он рожден в великом граде славы, На высоте воскресшего Кремля; Здесь возмужал орел наш двоеглавый; Кругом него и небо и земля, Питавшие Россию в колыбели; Здесь жизнь отцов великая была; Здесь битвы их за честь и Русь кипели, И здесь их прах могила приняла — Обманет ли сие знаменованье?.. Прекрасное Россия упованье Тебе в твоем младенце отдает. Тебе его младенческие лета! От их пелен ко входу в бури света Пускай тебе вослед он перейдет С душой, на все прекрасное готовой; Наставленный: достойным счастья быть, Великое с величием сносить, Не трепетать, встречая рок суровый, И быть в делах времен своих красой. Лета пройдут, подвижник молодой, Откинувши младенчества забавы, Он полетит в путь опыта и славы… Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек. Жить для веков в величии народном, Для блага всех — свое позабывать, Лишь в голосе отечества свободном С смирением дела свои читать: Вот правила царей великих внуку. С тобой ему начать сию науку. Теперь, едва проснувшийся душой, Пред матерью, как будто пред Судьбой, Беспечно он играет в колыбели, И Радости младые прилетели Ее покой прекрасный оживлять; Житейское от ней еще далеко… Храни ее, заботливая мать; Твоя любовь — всевидящее око; В твоей любви — святая благодать.

<К М. Ф. ОРЛОВУ>

О Рейн, о Рейн, без волненья К тебе дерзну ли подступить? Давно уж ты — река забвенья И перестал друзей поить Своими сладкими струями! На «Арзамас» тряхнул усами — И Киев дружбу перемог! Начальник штаба, педагог — Ты по ланкастерской методе Мальчишек учишь говорить О славе, пряниках, природе, О кубарях и о свободе — А нас забыл… Но так и быть! На страх пишу к тебе два слова! Вот для души твоей обнова: Письмо от милой красоты! Узнаешь сам ее черты! Я шлю его через другова, Санктпетербургского Орлова — Чтобы верней дошло оно. Прости! Но для сего посланья, Орлов, хоть тень воспоминанья Дай дружбе, брошенной давно!

<ГРАФИНЕ С. А. САМОЙЛОВОЙ>

Графиня, признаюсь, большой беды в том нет,            Что я, ваш павловский поэт,            На взморье с вами не катался,            А скромно в Колпине спасался От искушения той прелести живой,            Которою непобедимо Пленил бы душу мне вечернею порой            И вместе с вами зримый,            Под очарованной луной,            Безмолвный берег Монплезира! Воскреснула б моя покинутая лира…            Но что бы сделалось с душой? Не знаю! Да и рад, признаться, что не знаю! И без опасности все то воображаю, Что так прекрасно мне описано от вас: Как полная луна, в величественный час           Всемирного успокоенья, Над спящею морской равниною взошла           И в тихом блеске потекла Среди священного небес уединенья; С какою прелестью по дремлющим брегам           Со тьмою свет ее мешался. Как он сквозь ветви лип на землю пробирался И ярко в темноте светился на корнях;           Как вы на камнях над водою Сидели, трепетный подслушивая шум Волны, дробимыя пред вашею ногою,           И как толпы крылатых дум Летали в этот час над вашей головою… Все это вижу я и видеть не боюсь,           И даже в шлюпку к вам сажусь           Неустрашимою мечтою! И мой беспечно взор летает по волнам! Любуюсь, как они кругом руля играют; Как прядают лучи по зыбким их верхам; Как звучно веслами гребцы их расшибают; Как брызги легкие взлетают жемчугом И, в воздухе блеснув, в паденье угасают!..            О мой приютный уголок! Сей прелестью в тебе я мирно усладился! Меня мой Гений спас. Графиня, страшный рок            Неизбежимо бы со мною совершился В тот час, как изменил неверный вам платок.            Забыв себя, за ним я бросился б в пучину И утонул. И что ж? теперь бы ваш певец Пугал на дне морском балладами Ундину,            И сонный дядя Студенец, Склонивши голову на влажную подушку,            Зевал бы, слушая Старушку! Платок, спасенный мной в подводной глубине, Надводных прелестей не заменил бы мне! Пускай бы всякий час я мог им любоваться, Но все бы о земле грустил исподтишка! Платок ваш очень мил, но сами вы, признаться,             Милее вашего платка. Но только ль?.. Может быть, подводные народы (Которые, в своей студеной глубине Не зная перемен роскошныя природы, В однообразии, во скуке и во сне             Туманные проводят годы), В моих руках увидя ваш платок, Со всех сторон столпились бы в кружок, И стали б моему сокровищу дивиться, И верно б вздумали сокровище отнять! А я?.. Чтоб хитростью от силы защититься, Чтоб шуткой чудаков чешуйчатых занять, Я вызвал бы их всех играть со мною в жмурки, Да самому себе глаза б и завязал! Такой бы выдумкой платок я удержал, Зато бы все моря мой вызов взбунтовал! Плыло бы все ко мне: из темныя конурки Морской бы вышел рак, кобенясь на клешнях; Явился бы и кит с огромными усами, И нильский крокодил в узорных чешуях, И выдра, и мокой, сверкающий чубами, И каракатицы, и устрицы с сельдями,            Короче — весь морской содом! И начали б они кругом меня резвиться, И щекотать меня, кто зубом, кто хвостом, А я (чтобы с моим сокровищем-платком             На миг один не разлучиться, Чтоб не досталось мне глаза им завязать Ни каракатице, ни раку, ни мокою) Для вида только бы на них махал рукою, И не ловил бы их, а только что пугал! Итак — теперь легко дойти до заключенья —             Я в жмурки бы играл             До светопреставленья; И разве только в час всех мертвых воскресенья, Платок сорвавши с глаз, воскликнул бы: поймал! Ужасный жребий сей поэта миновал! Платок ваш странствует по царству Аквилона, Но знайте, для него не страшен Аквилон,— И сух и невредим на влаге будет он! Самим известно вам, поэта Ариона Услужливый дельфин донес до берегов, Хотя грозилася на жизнь певца пучина! И нынче внук того чудесного дельфина Лелеет на спине красу земных платков!              Пусть буря бездны колыхает, Пусть рушит корабли и рвет их паруса, Вокруг него ее свирепость утихает И на него из туч сияют небеса              Благотворящей теплотою; Он скоро пышный Бельт покинет за собою, И скоро донесут покорные валы Его до тех краев, где треснули скалы Перед могущею десницей Геркулеса, Минует он брега старинного Гадеса, И — слушайте ж теперь, к чему назначил рок              Непостоянный ваш платок! — Благочестивая красавица принцесса,             Купаяся на взморье в летний жар,             Его увидит, им пленится, И ношу милую поднесть прекрасной в дар Дельфин услужливый в минуту согласится. Но здесь неясное пред нами объяснится.                        Натуралист Бомар В ученом словаре ученых уверяет,             Что никогда дельфинов не бывает             У петергофских берегов И что поэтому потерянных платков Никак не может там ловить спина дельфина! И это в самом деле так! Но знайте: наш дельфин ведь не дельфин — башмак Тот самый, что в Москве графиня Катерина Петровна вздумала так важно утопить               При мне в большой придворной луже! Но что же? От того дельфин совсем не хуже, Что счастие имел он башмаком служить Ее сиятельству и что угодно было Так жестоко играть ей жизнью башмака! Предназначение судьбы его хранило! Башмак дельфином стал для вашего платка! Воротимся ж к платку. Вы слышали, принцесса,              Красавица, у берегов Гадеса              Купался на взморье в летний жар,              Его получит от дельфина; Красавицу с платком умчит в Алжир корсар; Продаст ее паше; паша назначит в дар              Для императорова сына! Сын императоров — не варвар, а герой, Душой Малек-Адель, учтивей Солимана; Принцесса же умом другая Роксолана И точь-в-точь милая Матильда красотой! Не трудно угадать, чем это все решится!               Принцессой деев сын пленится; Принцесса в знак любви отдаст ему платок; Руки ж ему отдать она не согласится, Пока не будет им отвергнут лжепророк,               Пока он не крестится, Не снимет с христиан невольничьих цепей                И не предстанет ей        Геройской славой озаренный. Алжирец храбрый наш терять не станет слов:               Он вмиг на все готов — Крестился, иго снял невольничьих оков С несчастных христиан и крикнул клич военный! Платок красавицы, ко древку пригвожденный, Стал гордым знаменем, предшествующим в бой, И Африка зажглась священною войной! Египет, Фец, Марок, Стамбул, страны Востока — Все завоевано крестившимся вождем, И пала пред его карающим мечом                Империя пророка! Свершив со славою святой любви завет, Низринув алтари безумия во пламя И богу покорив весь мусульманский свет, Спешит герой принесть торжественное знамя, То есть платок, к ногам красавицы своей…         Не трудно угадать развязку: Перевенчаются, велят созвать гостей;                 Подымут пляску;                 И счастливой чете                 Воскликнут: многи лета! А наш платок? Платок давно уж в высоте! Взлетел на небеса и сделался комета, Первостепенная меж всех других комет! Ее влияние преобразует свет!                 Настанут нам другие            Благословенны времена! И будет на земле навек воцарена Премудрость — а сказать по-гречески: София!

<ВАСИЛИЮ АЛЕКСЕЕВИЧУ ПЕРОВСКОМУ>

           Товарищ! Вот тебе рука! Ты другу вовремя сказался; К любви душа была близка: Уже в ней пламень загорался, Животворитель бытия, И жизнь отцветшая моя Надеждой снова зацветала! Опять о счастье мне шептала Мечта, знакомец старины… Дорогой странник утомленный, Узрев с холма неотдаленный Предел родимой стороны, Трепещет, сердцем оживает, И жадным взором различает За горизонтом отчий кров, И слышит снова шум дубов, Которые давно шумели Над ним, игравшим в колыбели, В виду родительских гробов. Он небо узнает родное, Под коим счастье молодое Ему сказалося впервой! Прискорбно-радостным желаньем, Невыразимым упованьем, Невыразимою мечтой Живым утраченное мнится; Он снова гость минувших, дней, И снова жизнь к нему теснится Всей милой прелестью своей… Таков был я одно мгновенье! Прелестно-быстрое виденье, Давно не посещавший друг, Меня внезапно навестило, Меня внезапно уманило На первобытный жизни луг! Любовь мелькнула предо мною. С возобновленною душою Я к лире бросился моей, И под рукой нетерпеливой Бывалый звук раздался в ней! И мертвое мне стало живо, И снова на бездушный свет Я оглянулся как поэт!.. Но удались, мой посетитель! Не у меня тебе гостить! Не мне о жизни возвестить Тебе, святой благовеститель!            Товарищ! мной ты не забыт! Любовь — друзей не раздружит. Сим несозревшим упованьем, Едва отведанным душой, Подорожу ль перед тобой? Сравню ль его с твоим страданьем? Я вижу, молодость твоя В прекрасном цвете умирает И страсть, убийца бытия, Тебя безмолвно убивает! Давно веселости уж нет! Где остроты приятной живость, С которой ты являлся в свет? Угрюмый спутник — молчаливость Повсюду следом за тобой. Ты молча радостных дичишься И, к жизни охладев, дружишься С одной убийственной тоской, Владельцем сердца одиноким. Мой друг! с участием глубоким Я часто на лице твоем Ловлю души твоей движенья! Болезнь любви без утоленья Изображается на нем. Сие смятение во взоре, Склоненном робко перед ней; Несвязность смутная речей В желанном сердцу разговоре; Перерывающийся глас; К тому, что окружает нас, Задумчивое невниманье; Присутствия очарованье, И неприсутствия тоска, И трепет, признак страсти тайной, Когда послышится случайно Любимый глас издалека, И это все, что сердцу ясно, А выраженью неподвластно, Сии приметы знаю я!.. Мой жребий дал на то мне право! Но то, в чем сладость бытия, Должно ли быть ему отравой? Нет, милый! ободрись! она Столь восхитительна недаром: Души глубокой чистым жаром Сия краса оживлена! Сей ясный взор — он не обманчив: Не прелестью ума одной, Он чувства прелестью приманчив! Под сей веселостью живой Задумчивое что-то скрыто, Уныло-сладостное слито С сей оживленной красотой; В ней что-то искреннее дышит, И в милом голосе ея Доверчиво душа твоя Какой-то звук знакомый слышит, Всему в нем лучшему родной, В нее участие лиющий И без усилия дающий Ей убежденье и покой. О, верь же, друг, душе прекрасной! Ужель природою напрасно Ей столько милого дано? Люби! любовь и жизнь — одно! Отдайся ей, забудь сомненье И жребий жизни соверши; Она поймет твое мученье, Она поймет язык души!

ПОДРОБНЫЙ ОТЧЕТ О ЛУНЕ[51]

ПОСЛАНИЕ К ГОСУДАРЫНЕ ИМПЕРАТРИЦЕ МАРИИ ФЕДОРОВНЕ

Хотя и много я стихами Писал про светлую луну, Но я лишь тень ее одну Моими бледными чертами Неверно мог изобразить. Здесь, государыня, пред вами Осмелюсь вкратце повторить Все то, что ветреный мой гений, Летучий невидимка, мне В минуты светлых вдохновений Шептал случайно о луне. Когда с усопшим на коне Скакала робкая Людмила, Тогда в стихах моих луна Неверным ей лучом светила; По темным облакам она Украдкою перебегала; То вся была меж них видна, То пряталась, то зажигала Края волнующихся туч; И изредка бродящий луч Ужасным блеском отражался На хладной белизне лица И в тусклом взоре мертвеца.— Когда ж в санях с Светланой мчался Другой известный нам мертвец, Тогда кругом луны венец Сквозь завес снежного тумана Сиял на мутных небесах; И с вещей робостью Светлана В недвижных спутника очах Искала взора и привета… Но, взор на месяц устремив, Был неприветно-молчалив Пришелец из другого света,— Я помню: рыцарь Адельстан, Свершитель страшного обета, Сквозь хладный вечера туман По Рейну с сыном и женою Плыл, озаряемый луною; И очарованный челнок По влаге волн под небом ясным Влеком был лебедем прекрасным; Тогда роскошный ветерок, Струи лаская, тихо веял И парус пурпурный лелеял; И, в небе плавая одна, Сквозь сумрак тонкого ветрила Сияньем трепетным луна Пловцам задумчивым светила И челнока игривый след, И пышный лебедя хребет, И цепь волшебную златила.— Но есть еще челнок у нас; Под бурею в полночный час Пловец неведомый с Варвиком По грозно воющей реке Однажды плыл в том челноке; Сквозь рев воды протяжным криком Младенец их на помощь звал; Ужасно вихорь тучи гнал, И великанскими главами Валы вставали над валами, И все гремело в темноте; Тогда рог месяца блестящий Прорезал тучи в высоте И, став над бездною кипящей, Весь ужас бури осветил: Засеребрилися вершины Встающих, падающих волн… И на скалу помчался челн; Среди сияющей пучины На той скале Варвика ждал Младенец — неизбежный мститель, И руку сам невольно дал Своей погибели губитель; Младенца нет; Варвик исчез… Вмиг ужас бури миновался; И ясен посреди небес, Вдруг успокоенных, остался Над усмиренною рекой, Как радость, месяц молодой,— Когда ж невидимая сила Без кормщика и без ветрила Вадима в третьем челноке Стремила по Днепру-реке: Над ним безоблачно сияло В звездах величие небес; Река, надводный темный лес, Высокий берег — все дремало; И ярко полная луна От горизонта подымалась, И одичалая страна Очам Вадимовым являлась… Ему луна сквозь темный бор Лампадой таинственной светит; И все, что изумленный взор Младого путника ни встретит, С его душою говорит О чем-то горестно-ужасном, О чем-то близком и прекрасном… С невольной робостью он зрит Пригорок, храм, могильный камень; Над повалившимся крестом Какой-то легкий веет пламень, И сумрачен сидит на нем Недвижный ворон, сторож ночи, Туманные уставив очи Неотвратимо на луну; Он слышит: что-то тишину Смутило: древний крест шатнулся И сонный ворон встрепенулся; И кто-то бледной тенью встал, Пошел ко храму, помолился… Но храм пред ним не отворился, И в отдаленье он пропал, Слиясь, как дым, с ночным туманом. И дале трепетный Вадим; И вдруг является пред ним На холме светлым великаном Пустынный замок; блеск луны На стены сыплется зубчаты; В кудрявый мох облечены Их неприступные раскаты; Ворота заперты скалой; И вот уже над головой Луна, достигнув полуночи; И видят путниковы очи Двух дев: одна идет стеной, Другая к ней идет на стену, Друг другу руку подают, Прощаются и врозь идут, Свершив задумчивую смену… Но то, как девы спасены, Уж не касается луны,— Еще была воспета мною Одна прекрасная луна: Когда пылала пред Москвою Святая русская война — В рядах отечественной рати, Певец, по слуху знавший бой, Стоял я с лирой боевой И мщенье пел для ратных братий. Я помню ночь: как бранный щит, Луна в небесном рдела мраке; Наш стан молчаньем был покрыт, И ратник в лиственном биваке, Вооруженный, мирно спал; Лишь стражу стража окликал; Костры дымились, пламенея, И кое-где перед огнем, На ярком пламени чернея, Стоял казак с своим конем, Окутан буркою косматой; Там острых копий ряд крылатый В сиянье месяца сверкал; Вблизи уланов ряд лежал; Над ними их дремали кони; Там грозные сверкали брони; Там пушек заряженных строй Стоял с готовыми громами; Стрелки, припав к ним головами, Дремали, и под их рукой Фитиль курился роковой; И в отдаленье полосами, Слиянны с дымом облаков. Биваки дымные врагов На крае горизонта рдели; Да кое-где вблизи, вдали Тела, забытые в пыли, В ужасном образе чернели На ярких месяца лучах… И между тем на небесах, Над грозным полем истребленья, Ночные мирные виденья Свершались мирно, как всегда: Младая вечера звезда Привычной прелестью пленяла; Неизменяема сияла Луна земле с небес родных, Не зная ужасов земных; И было тихо все в природе, Как там, на отдаленном своде: Спокойно лес благоухал, И воды к берегам ласкались, И берега в них отражались, И ветерок равно порхал Над благовонными цветами, Над лоном трепетных зыбей, Над бронями, над знаменами И над безмолвными рядами Объятых сном богатырей… Творенье божие не знало О человеческих бедах И беззаботно ожидало. Что ночь пройдет и в небесах Опять засветится денница. А Рок, меж тем, не засыпал; Над ратью молча он стоял; Держала жребии десница; И взор неизбежимый лица Им обреченных замечал.— Еще я много описал Картин луны: то над гробами Кладбища сельского она Катится по небу одна, Сиянием неверным бродит По дерну свежему холмов И тени шаткие дерёв На зелень бледную наводит, Мелькает быстро по крестам, В оконницах часовни блещет И, внутрь ее закравшись, там На золоте икон трепещет; То вдруг, как в дыме, без лучей, Когда встают с холмов туманы, Задумчиво на дуб Минваны Глядит, и, вея перед ней, Четой слиянною две тени Спускаются к любимой сени, И шорох слышится в листах, И пробуждается в струнах, Перстам невидимым послушных, Знакомый глас друзей воздушных; То вдруг на взморье — где волна, Плеская, прыщет на каменья И где в тиши уединенья, Воспоминанью предана, Привыкла вслушиваться Дума В гармонию ночного шума,— Она, в величественный час Всемирного успокоенья, Творит волшебные для глаз На влаге дремлющей виденья; Иль, тихо зыблясь, в ней горит, Иль, раздробившись, закипит С волнами дрогнувшей пучины, Иль вдруг огромные морщины По влаге ярко проведет, Иль огненной змеей мелькнет, Или под шлюпкою летящей Забрызжет пеною блестящей… Довольно; все пересчитать Мне трудно с Музою ленивой; К тому ж, ей долг велит правдивый Вам, государыня, сказать, Что сколько раз она со мною, Скитаясь в сумраке ночей, Ни замечала за луною: Но все до сей поры мы с ней Луны такой не подглядели, Какою на небе ночном, В конце прошедшия недели, Над чистым павловским прудом На колоннаде любовались; Давно, давно не наслаждались Мы тихим вечером таким; Казалось все преображенным; По небесам уединенным, Полупотухшим и пустым, Ни облачка не пролетало; Ни колыхания в листах; Ни легкой струйки на водах; Все нежилось, все померкало; Лишь ярко звездочка одна, Лампадою гостеприимной На крае неба зажжена, Мелькала нам сквозь запад дымный, И светлым лебедем луна По бледной синеве востока Плыла, тиха и одинока; Под усыпительным лучом Все предавалось усыпленью — Лишь изредка пустым путем, Своей сопутствуемый тенью, Шел запоздалый пешеход, Да сонной пташки содроганье, Да легкий шум плеснувших вод Смущали вечера молчанье. В зерцало ровного пруда Гляделось мирное светало, И в лоне чистых вод тогда Другое небо видно было, С такой же ясною луной, С такой же тихой красотой; Но иногда, едва бродящий, Крылом неслышным ветерок Дотронувшись до влаги спящей. Слегка наморщивал поток: Луна звездами рассыпалась; И смутною во глубине Тогда краса небес являлась, Толь мирная на вышине… Понятное знаменованье Души в ее земном изгнанье: Она небесного полна, А все земным возмущена. Но как назвать очарованье, Которым душу всю луна Объемлет так непостижимо? Ты скажешь: ангел невидимо В ее лучах слетает к нам… С какою вестью? Мы не знаем; Но вестника мы понимаем; Мы верим сладостным словам, Невыражаемым, но внятным; Летим неволею за ним К тем благам сердца невозвратным, К тем упованиям святым, Которыми когда-то жили, Когда с приветною Мечтой, Еще не встретившись с Судьбой, У ясной Младости гостили. Как часто вдруг возвращено Каким-то быстрым мановеньем Все улетевшее давно! И видим мы воображеньем Тот свежий луг, где мы цвели; Даруем жизнь друзьям отжившим; Былое кажется небывшим И нас манящим издали; И то, что нашим было прежде, С чем мы простились навсегда, Нам мнится нашим, как тогда, И вверенным еще надежде… Кто ж изъяснит нам, что она, Сия волшебная луна, Друг нашей ночи неизменный? Не остров ли она блаженный И не гостиница ль земли, Где, навсегда простясь с землею, Душа слетается с душою, Чтоб повидаться издали С покинутой, но все любимой Их прежней жизни стороной? Как с прага хижины родимой Над брошенной своей клюкой С утехой странник отдохнувший Глядит на путь, уже минувший, И думает: «Там я страдал, Там был уныл, там ободрялся, Там утомленный отдыхал И с новой силою сбирался». Так наши, может быть, друзья (В обетованное селенье Переведенная семья) Воспоминаний утешенье Вкушают, глядя из луны В пределы здешней стороны. Здесь и для них была когда-то Прелестна жизнь, как и для нас; И их манил надежды глас, И их испытывала тратой Тогда им тайная рука Разгаданного провиденья. Здесь все их прежние волненья, Чем жизнь прискорбна, чем сладка, Любви счастливой упоенья, Любви отверженной тоска, Надежды смелость, трепет страха, Высоких замыслов мечта, Великость, слава, красота… Все стало бедной горстью праха; И прежних темных, ясных лет Один для них приметный след: Тот уголок, в котором где-то, Под легким дерном гробовым, Спит сердце, некогда земным, Смятенным пламенем согрето; Да, может быть, в краю ином Еще любовью не забытой Их бытие и ныне слито, Как прежде, с нашим бытием; И ныне с милыми родными Они беседуют душой; И знавшись с тратами земными, Деля их, не смущаясь ими, Подчас утехой неземной На сердце наше налетают И сердцу тихо возвращают Надежду, веру и покой.

К КНЯГИНЕ А. Ю. ОБОЛЕНСКОЙ

         Итак, еще нам суждено Дорогой жизни повстречаться И с милым прошлым заодно В воспоминанье повидаться. Неволею, внимая вам, К давно утраченным годам Я улетал воображеньем; Душа была пробуждена — И ей нежданным привиденьем Минувшей жизни старина В красе минувшей показалась. И вам и мне — в те времена, Когда лишь только разгоралась Денница младости для нас,— Одна прекрасная на час Веселой гостьей нам являлась; Ее живая красота, Пленительная, как мечта Души, согретой упованьем, В моей душе с воспоминаньем Всего любимого слита; Как сон воздушный, мне предстала На утре дней моих она И вместе с утром дней пропала Воздушной прелестию сна. Но от всего, что после было, Что невозвратно истребило Стремленье невозвратных лет, Ее, как лучший жизни цвет, Воспоминанье отделило… Идя назначенным путем, С утехой тайной видит странник, Как звездочка, зари посланник, Играет в небе голубом, Пророчествуя день желанный; Каков бы ни был день потом, Холодный, бурный иль туманный,— Но он о звездочке своей С любовью вспомнит и в ненастье. Нашлось иль нет земное счастье — Но милое минувших дней (На ясном утре упованья Нас веселившая звезда) Милейшим будет завсегда Сокровищем воспоминанья.

К ИВ. ИВ. ДМИТРИЕВУ

Нет, не прошла, певец наш вечно юный, Твоя пора: твой гений бодр и свеж; Ты пробудил давно молчавши струны,              И звуки нас пленили те ж. Нет, никогда ничтожный прах забвенья Твоим струнам коснуться не дерзнет; Невидимо их Гений вдохновенья,             Всегда крылатый, стережет. Державина струнам родные, пели Они дела тех чудных прошлых лет, Когда везде мы битвами гремели            И битвам тем дивился свет. Ты нам воспел, как «буйные Титаны, Смутившие Астреи нашей дни, Ее орлом низринуты, попранны;            В прах! в прах! рекла… и где они?». И ныне то ж, певец двух поколений, Под сединой ты третьему поешь И нам, твоих питомцам вдохновений,           В час славы руку подаешь. Я помню дни — магически мечтою Был для меня тогда разубран свет — Тогда, явясь, сорвал передо мною           Покров с поэзии поэт. С задумчивым, безмолвным умиленьем Твой голос я подслушивал тогда И вопрошал судьбу мою с волненьем:         «Наступит ли и мне чреда?» О! в эти дни, как райское виденье, Был с нами он, теперь уж не земной, Он, для меня живое провиденье,       Он, с юности товарищ твой. О! как при нем все сердце разгоралось! Как он для нас всю землю украшал! В младенческой душе его, казалось,           Небесный ангел обитал… Лежит венец на мраморе могилы; Ей молится России верный сын; И будит в нем для дел прекрасных силы            Святое имя: Карамзин. А ты цвети, певец, наш вдохновитель, Младый душой под снегом старых дней; И долго будь нам в старости учитель,            Как был во младости своей.

Д. В. ДАВЫДОВУ,

ПРИ ПОСЫЛКЕ ИЗДАНИЯ «ДЛЯ НЕМНОГИХ»

           Мой друг, усастый воин, Вот рукопись твоя; Промедлил, правда, я, Но, право, я достоин, Чтоб ты меня простил! Я так завален был Бездельными делами, Что дни вослед за днями Бежали на рысях, А я и знать не знаю, Что делал в этих днях. Все кончив, посылаю Тебе твою тетрадь; Сердитый лоб разгладь И выговоров строгих Не шли ко мне, Денис! Терпеньем ополчись Для чтенья рифм убогих В журнале «Для немногих». В нем много пустоты; Но, друг, суди не строго, Ведь из немногих ты Таков, каких немного. Спи, ешь и объезжай Коней четвероногих, Как хочешь — только знай, Что я, друг, как не многих Люблю тебя. — Прощай.

РАЗНЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

МАЙСКОЕ УТРО

     Бело-румяна Всходит заря И разгоняет Блеском своим Мрачную тьму Черныя нощи.       Феб златозарный, Лик свой явивши, Все оживил. Вся уж природа Светом оделась И процвела.       Сон встрепенулся И отлетает В царство свое. Грезы, мечтанья, Рой как пчелиный, Мчатся за ним.        Смертны, вспряните! С благоговеньем, С чистой душой, Пад пред всевышним, Пламень сердечный Мы излием.        Радужны крылья Распростирая, Бабочка пестра Вьется, кружится И лобызает Нежно цветки.        Трудолюбива Пчелка златая Мчится, жужжит. Все, что бесплодно, То оставляет — К розе спешцт.        Горлица нежна Лес наполняет Стоном своим. Ах! знать, любезна, Сердцу драгова, С ней уже нет!        Верна подружка! Для чего тщетно В грусти, тоске Время проводишь? Рвешь и терзаешь Сердце свое?        Можно ль о благе Плакать другого?.. Он ведь заснул И не страшится Лука и злобы Хитра стрелка.          Жизнь, друг мой, бездна Слез и страданий… Счастлив стократ Тот, кто, достигнув Мирного брега, Вечным спит сном.

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ В ДЕНЬ МОЕГО РОЖДЕНИЯ

К моей лире и к друзьям моим

О лира, друг мой неизменный, Поверенный души моей! В часы тоски уединенной Утешь меня игрой своей! С тобой всегда я неразлучен, О лира милая моя! Для одиноких мир сей скучен, А в нем один скитаюсь я! Мое младенчество сокрылось; Уж вянет юности цветок; Без горя сердце истощилось, Вперед присудит что-то рок! Но я пред ним не побледнею: Пусть будет то, что должно быть! Судьба ужасна лишь злодею, Судьба меня не устрашит. Не нужны мне венцы вселенной, Мне дорог ваш, друзья, венок! На что чертог мне позлащенный? Простой, укромный уголок, В тени лесов уединенный, Где бы свободно я дышал, Всем милым сердцу окруженный, И лирой дух свой услаждал,— Вот всё — я больше не желаю, В душе моей цветет мой рай. Я бурный мир сей презираю. О лира, друг мой! утешай Меня в моем уединенье; А вы, друзья мои, скорей, Оставя свет сей треволненный, Сберитесь к хижине моей. Там, в мире сердца благодатном, Наш век как ясный день пройдет; С друзьями и тоска приятна, Но и тоска нас не найдет. Когда ж придет нам расставаться, Не будем слез мы проливать: Недолго на земле скитаться; Друзья! увидимся опять.

НА СМЕРТЬ А<НДРЕЯ ТУРГЕНЕВА>

          О, друг мой! неужли твой гроб передо мною! Того ль, несчастный, я от рока ожидал! Забывшись, я тебя бессмертным почитал… Святая благодать да будет над тобою!           Покойся, милый прах; твой сон завиден мне! В сем мире без тебя, оставленный, забвенный, Я буду странствовать, как в чуждой стороне, И в горе слезы лить на пепел твой священный!            Прости! не вечно жить! Увидимся опять; Во гробе нам судьбой назначено свиданье! Надежда сладкая! приятно ожиданье! — С каким веселием я буду умирать!

К К. М. С<ОКОВНИН>ОЙ

Протекших радостей уже не возвратить; Но в самой скорби есть для сердца наслажденье. Ужели все мечта? Напрасно ль слезы лить? Ужели наша жизнь есть только привиденье И трудная стезя к ничтожеству ведет? Ах! нет, мой милый друг, не будем безнадежны; Есть пристань верная, есть берег безмятежный; Там все погибшее пред нами оживет; Незримая рука, простертая над нами, Ведет нас к одному различными путями; Блаженство наша цель; когда мы к ней придем Нам провидение сей тайны не открыло. Но рано ль, поздно ли, мы радостно вздохнем: Надеждой не вотще нас небо одарило.

К*** («Увы! протек свинцовый год…»)

Увы! протек свинцовый год, Год тяжкий горя, испытанья; Но безрассудный, злобный рок Не облегчил твои страданья. Напрасно жалобной слезой Смягчить старался провиденье! Оно не тронулось мольбой И не смягчило чувств томленье. Как хладной осени рука С опустошительной грозою Лишает прелести цветка Своей безжалостной косою,— Так ты безжалостной судьбой Лишен веселья в жизни бренной. Цветок заблещет вновь весной, Твое ж страданье неизменно!

<РОМАНСЫ ИЗ ДОН КИХОТА>

«Кто счастливее в подсолнечной…»

Кто счастливее в подсолнечной Дон Кишота и коня его! — Позавидуйте мне, рыцари! Здесь прелестным я красавицам Отдаю свои оружия! Здесь прелестные красавицы О коне моем заботятся!

«Красавица, я умираю…»

Красавица, я умираю! — Ах, сжалься над моей судьбой! Тебя в час смерти призываю! Блажен, когда любим тобой! Почтенный рыцарь Мантуанский — Родня и благодетель мой…

«Долины, мирные луга…»

       Долины, мирные луга, Пещеры дикие, пустые, Скалы угрюмые, седые, Потоков быстрых берега,— Моим стенаниям внимайте! О нежные друзья мои, Печальным эхом повторяйте Упреки страждущей любви         Тиранке Дульцинее! Я мир в оковы заключил! Гремел великими делами! Дивил геройства чудесами, Но, ах, жестокой не смягчил! Жестокая — любви не знает! У ног ее лежит герой — Она героя презирает, Гнушается его тоской!         Тиранка Дульцинея!

«Великий Дон Кишот, Мерлин перед тобой…»

      Великий Дон Кишот, Мерлин перед тобой! Весь тартар возмущен судьбою Дульцинеи! Все силы вышние, волшебники и феи       По ней терзаются тоской! Совет их наконец изрек определенье! Внимай и принеси богам благодаренье! «Пусть Санко длинную ременну плеть возьмет И, задницы своей обширной не жалея,        По ней три тысячи пятьсот                Ударов оточтет: Тогда великая принцесса Дульцинея, Приняв свой прежний вид и с прежней                     красотой, Явится пред тобой!»

«Здесь тот покоится, кто целый век скитался…»

Здесь тот покоится, кто целый век скитался. Был добрый человек и свято чтил закон! Когда б забавнейшим безумцем не был он, Тогда б из мудрецов мудрейшим почитался!

К ПОЭЗИИ

          Чудесный дар богов! О пламенных сердец веселье и любовь, О прелесть тихая, души очарованье —                    Поэзия! С тобой И скорбь, и нищета, и мрачное изгнанье —                    Теряют ужас свой!             В тени дубравы над потоком,             Друг Феба, с ясною душей,             В убогой хижине своей,             Забывший рок, забвенный роком,—             Поет, мечтает и — блажен!             И кто, и кто не оживлен             Твоим божественным влияньем? Цевницы грубыя задумчивым бряцаньем             Лапландец, дикий сын снегов, Свою туманную отчизну прославляет И неискусственной гармонией стихов, Смотря на бурные валы, изображает И дымный свой шалаш, и хлад, и шум морей,                    И быстрый бег саней, Летящих по снегам с еленем быстроногим.           Счастливый жребием убогим,           Оратай, наклонясь на плуг, Влекомый медленно усталыми волами,—           Поет свой лес, свой мирный луг,           Возы, скрыпящи под снопами.           И сладость зимних вечеров, Когда, при шуме вьюг, пред очагом блестящим,                    В кругу своих сынов,            С напитком пенным и кипящим,                    Он радость в сердце льет            И мирно в полночь засыпает, Забыв на дикие бразды пролитый пот… Но вы, которых луч небесный оживляет,            Певцы, друзья души моей! В печальном странствии минутной жизни сей Тернистую стезю цветами усыпайте И в пылкие сердца свой пламень изливайте!            Да звуков ваших громких лир            Герой, ко славе пробужденный,            Дивит и потрясает мир!            Да юноша воспламененный            От них в восторге слезы льет,            Алтарь отечества лобзает И смерти за него, как блага, ожидает! Да бедный труженик душою расцветет            От ваших песней благодатных!            Но да обрушится ваш гром            На сих жестоких и развратных, Которые, в стыде, с возвышенным челом, Невинность, доблести и честь поправ ногами, Дерзают величать себя полубогами! — Друзья небесных муз! пленимся ль суетой?            Презрев минутные успехи — Ничтожный глас похвал, кимвальный звон пустой,—            Презревши роскоши утехи,            Пойдем великих по следам! — Стезя к бессмертию судьбой открыта нам!            Не остыдим себя хвалою Высоких жребием, презрительных душою,—            Дерзнем достойных увенчать! Любимцу ль Фебову за призраком гоняться? Любимцу ль Фебову во прахе пресмыкаться            И унижением Фортуну обольщать? Потомство раздает венцы и посрамленье: Дерзнем свой мавзолей в алтарь преобратить!            О слава, сердца восхищенье! О жребий сладостный — в любви потомства жить!

ДРУЖБА

       Скатившись с горной высоты, Лежал на прахе дуб, перунами разбитый; А с ним и гибкий плющ, кругом его обвитый. О Дружба, это ты!

САФИНА ОДА

Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает, Кто прелестью твоих речей обворожен, Кого твой ищет взор, улыбка восхищает,—            С богами он сравнен! Когда ты предо мной, в душе моей волненье, В крови палящий огнь! в очах померкнул свет! В трепещущей груди и скорбь и наслажденье!            Ни слов, ни чувства нет! Лежу у милых ног, горю огнем желанья! Блаженством страстныя тоски утомлена! В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья!             И жизни лишена!

ИДИЛЛИЯ

Когда она была пастушкою простой, Цвела невинностью, невинностью блистала, Когда слыла в селе девичьей красотой И кудри светлые цветами убирала — Тогда ей нравились и пенистый ручей, И луг, и сень лесов, и мир моей долины, Где я пленял ее свирелию моей, Где я так счастлив был присутствием Алины. Теперь… теперь прости, души моей покой! Алина гордая — столицы украшенье; Увы! окружена ласкателей толпой, За лесть их отдала любви боготворенье, За пышный злата блеск — душистые цветы; Свирели тихий звук Алину не прельщает; Алина предпочла блаженству суеты; Собою занята, меня в лицо не знает.

МОЯ БОГИНЯ

Какую бессмертную Венчать предпочтительно Пред всеми богинями Олимпа надзвездного? Не спорю с питомцами Разборчивой мудрости, Учеными, строгими; Но свежей гирляндою Венчаю веселую, Крылатую, милую, Всегда разновидную, Всегда животворную, Любимицу Зевсову, Богиню Фантазию. Ей дал он те вымыслы, Те сны благотворные, Которыми в области Олимпа надзвездного С амврозией, с нектаром Подчас утешается Он в скуке бессмертия; Лелея с усмешкою На персях родительских, Ее величает он Богинею-рад остью. То в утреннем веянье С лилейною веткою, Одетая ризою, Сотканной из нежного Денницы сияния, По долу душистому, По холмам муравчатым, По облакам утренним Малиновкой носится; На ландыш, на лилию, На цвет-незабудочку, На травку дубравную Спускается пчелкою; Устами пчелиными Впиваяся в листики, Пьет росу медвяную; То, кудри с небрежностью По ветру развеявши, Во взоре уныние, Тоской отуманена, Глава наклоненная, Сидит на крутой скале, И смотрит в мечтании На море пустынное, И любит прислушивать, Как волны плескаются, О камни дробимые; То внемлет, задумавшись, Как ветер полуночный Порой подымается, Шумит над дубравою, Качает вершинами Дерев сеннолиственных; То в сумраке вечера (Когда златорогая Луна из-за облака Над рощею выглянет И, сливши дрожащий луч С вечерними тенями, Оденет и лес и дол Туманным сиянием) Играет с наядами По гладкой поверхности Потока дубравного И, струек с журчанием Мешая гармонию Волшебного шепота, Наводит задумчивость, Дремоту и легкий сон; Иль, быстро с зефирами По дремлющим лилиям, Гвоздикам узорчатым, Фиалкам и ландышам Порхая, питается Душистым дыханием Цветов, ожемчуженных Росинками светлыми; Иль с сонмами гениев, Воздушною цепию Виясь, развиваяся, В мерцании месяца, Невидима — видима, По облакам носится И, к роще спустившися, Играет листочками Осины трепещущей. Прославим создателя Могущего, древнего, Зевеса, пославшего Нам радость — Фантазию; В сей жизни, где радости Прямые — луч молнии, Он дал нам в ней счастие, Всегда неизменное, Супругу веселую, Красой вечно юную, И с нею нас цепию Сопряг нераздельною. «Да будешь, — сказал он ей, И в счастье и в горести Им верная спутница, Утеха, прибежище». Другие творения, С очами незрящими, В слепых наслаждениях, С печалями смутными, Гнетомые бременем Нужды непреклонныя, Начавшись, кончаются В кругу, ограниченном Чертой настоящего, Минутною жизнию; Но мы, отличенные Зевесовой благостью!.. Он дал нам сопутницу Игривую, нежную, Летунью, искусницу На милые вымыслы, Причудницу резвую, Любимую дщерь свою, Богиню Фантазию! Ласкайте прелестную; Кажите внимание Ко всем ее прихотям Невинным, младенческим! Пускай почитается Над вами влыдычицей И дома хозяйкою; Чтоб вотчиму старому, Брюзгливцу суровому, Рассудку, не вздумалось Ее переучивать, Пугать укоризнами И мучить уроками. Я знаю сестру ее, Степенную, тихую… Мой друг утешительный, Тогда лишь простись со мной, Когда из очей моих Луч жизни сокроется; Тогда лишь покинь меня, Причина всех добрых дел, Источник великого, Нам твердость, и мужество, И силу дающая, Надежда отрадная!..

СЧАСТИЕ

Блажен, кто, богами еще до рожденья любимый, На сладостном лоне Киприды взлелеян младенцем; Кто очи от Феба, от Гермеса дар убеждения принял, А силы печать на чело — от руки громовержца. Великий, божественный жребий счастливца постигнул; Еще до начала сраженья победой увенчан; Любимец Хариты, пленяет, труда не приемля. Великим да будет, кто собственной силы созданье, Душою превыше и тайныя Парки и Рока; Но счастье и Граций улыбка не силе подвластны. Высокое прямо с Олимпа на избранных небом нисходит: Как сердце любовницы, полное тайныя страсти, Так все громовержца дары неподкупны; единый Закон предпочтенья в жилищах Эрота и Зевса; И боги в послании благ повинуются сердцу: Им милы бесстрашного юноши гордая поступь, И взор непреклонный, владычества смелого полный, И волны власов, отенивших чело и ланиты. Веселому чувствовать радость; слепым, а не зрящим Бессмертные в славе чудесной себя открывают: Им мил простоты непорочныя девственный образ; И в скромном сосуде небесное Любит скрываться; Презреньем надежду кичливой гордыни смиряют; Свободные силе и гласу мольбы не подвластны. Лишь к избранным с неба орлу-громоносцу Кронион Велит ниспускаться — да мчит их в обитель Олимпа; Свободно в толпе земнородных заметив любимцев, Лишь им на главу налагает рукою пристрастной То лавр песнопевца, то власти державной повязку; Лишь им предлетит стрелоносный сразитель Пифона, Лишь им и Эрот златокрылый, сердец повелитель; Их судно трезубец Нептуна, равняющий бездны, Ведет с неприступной фортуною Кесаря к брегу; Пред ними смиряется лев, и дельфин из пучины Хребтом благотворным их, бурей гонимых, изъемлет. Над всем красота повелитель рожденный; подобие бога, Единым спокойным явленьем она побеждает. Не сетуй, что боги счастливца некупленным лавром венчают, Что он, от меча и стрелы покровенный Кипридой, Исходит безвредно из битвы, летя насладиться любовью: И менее ль славы Ахиллу, что он огражден невредимым Щитом, искованьем Гефестова дивного млата, Что смертный единый все древнее небо в смятенье приводит? Тем выше великий, что боги с великим в союзе, Что, гневом его распаляся, любимцу во славу, Элленов избраннейших в бездну Тенара низводят. Пусть будет красою краса — не завидуй, что прелесть ей с неба, Как лилиям пышность, дана без заслуги Цитерой; Пусть будет блаженна, пленяя; пленяйся — тебе наслажденье. Не сетуй, что дар песнопенья с Олимпа на избранных сходит; Что сладкий певец вдохновеньем невидимой арфы наполнен: Скрывающий бога в душе претворен и для внемлющих в бога; Он счастлив собою — ты, им наслаждаясь, блаженствуй. Пускай пред зерцалом Фемиды венок отдается заслуге — Но радость лишь боги на смертное око низводят. Где не было чуда, вотще там искать и счастливца. Все смертное прежде родится, растет, созревает, Из образа в образ ведомое зиждущим Кроном; Но счастия мы и красы никогда в созреванье не видим: От века они совершенны во всем совершенстве созданья; Не зрим ни единой земныя Венеры, как прежде небесной, В ее сокровенном исходе из тайных обителей моря; Как древле Минерва, в бессмертный эгид и шелом ополченна, Так каждая светлая мысль из главы громовержца родится.

НА СМЕРТЬ СЕМНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ЭРМИНИИ

Едва с младенчеством рассталась; Едва для жизни расцвела; Как непорочность улыбалась И ангел красотой была. В душе ее, как утро ясной, Уже рождался чувства жар… Но жребий сей цветок прекрасный Могиле приготовил в дар. И дни творцу она вручила; И очи светлые закрыла, Не сетуя на смертный час. Так след улыбки исчезает; Так за долиной умолкает Минутный филомелы глас.

К ДЕЛИЮ

Умерен, Делий, будь в печали И в счастии не ослеплен: На миг нам жизнь бессмертны дали; Всем путь к Тенару проложен. Хотя б заботы нас томили, Хотя б токайское вино Мы, нежася на дерне, пили — Умрем: так Дием суждено. Неси ж сюда, где тополь с ивой Из ветвей соплетают кров, Где вьется ручеек игривый Среди излучистых брегов, Вино, и масти ароматны, И розы, дышащие миг. О Делий, годы невозвратны: Играй — пока нить дней твоих У черной Парки под перстами; Ударит час — всему конец: Тогда прости и луг с стадами, И твой из юных роз венец, И соловья приятны трели В лесу вечернею порой, И звук пастушеской свирели, И дом, и садик над рекой, Где мы, при факеле Дианы, Вокруг дернового стола, Стучим стаканами в стаканы И пьем из чистого стекла В вине печалей всех забвенье; Играй — таков есть мой совет; Не годы жизнь, а наслажденье; Кто счастье знал, тот жил сто лет; Пусть быстрым, лишь бы светлым, током Промчатся дни чрез жизни луг; Пусть смерть зайдет к нам ненароком, Как добрый, но нежданный друг.

К НЕЙ

Имя где для тебя? Не сильно смертных искусство Выразить прелесть твою! Лиры нет для тебя! Что песни? Отзыв неверный Поздней молвы об тебе! Если бы сердце могло быть Им слышно, каждое чувство Было бы гимном тебе! Прелесть жизни твоей, Сей образ чистый, священный, В сердце, как тайну, ношу. Я могу лишь любить, Сказать же, как ты любима, Может лишь вечность одна!

К ФИЛОНУ

Блажен, о Филон, кто харитам-богиням жертвы приносит. Как светлые дни легкокрылого мая в блеске весеннем, Как волны ручья, озаренны улыбкой юного утра,             Дни его легким полетом летят. И полный фиал, освященный устами дев полногрудых, И лира, в кругу окрыляемых пляской фавнов звеняща, Да будут от нас, до нисхода в пределы тайного мира,             Грациям, девам стыдливости, дар. И горе тому, кто харитам противен; низкие мысли Его от земли не восходят к Олимпу; бог песнопенья И нежный Эрот с ним враждуют; напрасно лиру он строит:            Жизни в упорных не будет струнах.

УЕДИНЕНИЕ

(Отрывок)

Дружись с Уединеньем! Изнежен наслажденьем, Сын света незнаком С сим добрым божеством, Ни труженик унылый, Безмолвный раб могилы, Презревший божий свет Степной анахорет. Ужасным привиденьем Пред их воображеньем Является оно: Как тьмой, облечено Одеждою печальной И к урне погребальной Приникшее челом; И в сумраке кругом, Объят безмолвной думой, Совет его угрюмый: С толпой видений Страх, Унылое Молчанье, И мрачное Мечтанье С безумием в очах, И душ холодных мука, Губитель жизни, Скука… О! вид совсем иной Для тех оно приемлет, Кто зову сердца внемлет И с мирною душой, Младенец простотой, Вслед промысла стремится, Ни света, ни людей Угрюмо не дичится, Но счастья жизни сей От них не ожидает, А в сердце заключает Прямой источник благ. С улыбкой на устах, На дружественном лоне Подруги Тишины, В сиянии весны, Простертое на троне Из лилий молодых, Как райское виденье Себя являет их Очам Уединенье! Вблизи под сенью мирт Кружится рой Харит И пляску соглашает С струнами Аонид; Смотря на них, смягчает Наука строгий вид, При ней, сын размышленья, С веселым взглядом Труд — В руке его сосуд Счастливого забвенья Сразивших душу бед, И радостей минувших, И сердце обманувших Разрушенных надежд; Там зрится Отдых ясный, Труда веселый друг, И сладостный Досуг, И три сестры, прекрасны Как юная весна: Вчера — воспоминанье, И Ныне — тишина, И Завтра — упованье; Сидят рука с рукой, Та с розой молодой, Та с розой облетелой, А та, мечтой веселой Стремяся к небесам, В их тайну проникает И, радуясь, сливает Неведомое нам В магическое там.

К САМОМУ СЕБЕ

Ты унываешь о днях, невозвратно протекших, Горестной мыслью, тоской безнадежной их                                                                               призывая,— Будь настоящее твой утешительный гений! Веря ему, свой день проводи безмятежно! Легким полетом несутся дни быстрые жизни! Только успеем достигнуть до полныя зрелости мыслей, Только увидим достойную цель пред очами — Все уж для нас прошло, как мечта сновиденья, Призрак фантазии, то представляющей взору Луг, испещренный цветами, веселые холмы, долины; То пролетающей в мрачной одежде печали Дикую степь, леса и ужасные бездны. Следуй же мудрым! всегда неизменный душою, Что посылает судьба, принимай и не сетуй! Безумно Скорбью бесплодной о благе навеки погибшем То отвергать, что нам предлагает минута!

СВЕТЛАНЕ

Хочешь видеть жребий свой        В зеркале, Светлана? Ты спросись с своей душой!        Скажет без обмана, Что тебе здесь суждено!         Нам душа — зерцало! Все в ней, все заключено,         Что нам обещало Провиденье в жизни сей!          Милый друг, в душе твоей, Непорочной, ясной,         С восхищеньем вижу я, Что сходна судьба твоя         С сей душой прекрасной! Непорочность — спутник твой         И веселость — гений Всюду будут пред тобой         С чашей наслаждений. Лишь тому, в ком чувства нет,        Путь земной ужасен! Счастье в нас, и божий свет       Нами лишь прекрасен. Милый друг, спокойна будь,       Безопасен твой здесь путь: Сердце твой хранитель!       Все судьбою в нем дано: Будет здесь тебе оно       К счастью предводитель!

ЭПИМЕСИД

«О, жребий смертного унылый! Твой путь, — Зевес ему сказал,— От колыбели до могилы Между пучин и грозных скал; Его уносит быстро время; Врага в прошедшем видит он; Влачить забот и скуки бремя Он в настоящем осужден; А счастья будущего сон Все дале, дале улетает И в гробе с жизнью исчезает; И пусть случайно оживит Он сердце радостью мгновенной — То в бездне луч уединенный: Он только бездну озарит. О ты, который самовластно Даришь нас жизнию ужасной, Зевес, к тебе взываю я: Пошли мне дар небытия». В стране, забвенной от природы, Где мертвый разрушенья вид, Где с ревом бьют в утесы воды, Так говорил Эпимесид. Угрюмый, страшных мыслей полный, Он пробегал очами волны, Он в бездну броситься готов… И грянул глас из облаков: «Ты лжешь, хулитель провиденья, Богам любезен человек: Но благ источник наслажденья; Отринь, слепец, что в буйстве рек, И не гневи творца роптаньем». Эпимесид простерся в прах. Покорный, с тихим упованьем, С благословеньем на устах, Идет он с берега крутова. Два месяца не протекли — На берег он приходит снова. «О небеса! вы отвели Меня от страшной сей пучины; Хвала вам! тайный перст судьбины Уже мне друга указал. О, сколь безумно я роптал! Не дремлют очи провиденья, И часто посреди волненья Оно являет пристань нам; Мы живы под его рукою, И смертный не к одним бедам Приходит трудною стезею». Умолк — и видит: не вдали Цветет у брега мирт зеленый, На брата юного склоненный, И бури ветви их сплели. Под тенью их он воздвигает Лик Дружбы, в честь благим богам. Проходит год — опять он там; Во взорах счастие пылает; Гименов на челе венок. «И я винил в безумстве рок! И я терял к бессмертным веру! Они послали мне Глисеру; Люблю, о сладкий жизни дар! О! как мне весь перед богами Излить благодаренья жар?» Он пал на землю со слезами; Потом под юными древами, Где Дружбы лик священный был, Любви алтарь соорудил. Свершился год — с лучом Авроры Опять пришел он на утес, И светлые сияли взоры Святым спокойствием небес. «Хвала вам, боги; вашей властью Узнал в любви и в дружбе я Все наслажденья бытия; Но вы открыли путь ко счастью. Проклятье дерзостным хулам, Произнесенным в исступленье! Наш в мире путь — одно мгновенье, Но можем быть равны богам». И он воздвиг на бреге храм, Где все пленяло простотою: Столбы, обитые корою, Помост из дерна и цветов И скромный из соломы кров, Под той же дружественной сенью, Где был алтарь сооружен… И на простом фронтоне он Изобразил: Благотворенью.

К 16 ЯНВАРЯ 1814 ГОДА

      Прелестный день, не обмани! Тебя встречаю я с волненьем. О, если б жизни приношеньем Я сделать мог, чтоб оны дни, Летящи следом за тобою, Ей все с собою принесли!.. Мой друг, кто был любим судьбою Тебя достойней на земли?

29 ЯНВАРЯ 1814 ГОДА

Когда б родиться в свет и жить Лишь значило: пойти в далекий путь без цели, Искать безвестного, с надеждой не найтить, И, от младенческой спокойной колыбели До колыбели гробовой Стремясь за тщетною мечтой, Остановиться вдруг и, взоры обративши, Спросить с унынием: зачем пускался в путь? Потом, забвению свой посох посвятивши, На лоне тишины заснуть,— Тогда бы кто считал за праздник день рожденья? Но жребий мне иной! Мой ангел, мой хранитель, Твой вид приняв, сказал: «Я друг навеки твой!» В сем слове все сказал небесный утешитель. В сем слове цель моя, надежда и венец! Благодарю за жизнь, творец!

К ТУРГЕНЕВУ,

В ОТВЕТ НА СТИХИ, ПРИСЛАННЫЕ ИМ ВМЕСТО ПИСЬМА

Nei giorni tuoi, felici Ricordati di me[52] В день счастья вспомнить о тебе — На что такое, друг, желанье? На что нам поверять судьбе Священное воспоминанье? Когда б любовь к тебе моя Моим лишь счастьем измерялась И им лишь в сердце оживлялась,— Сколь беден ею был бы я! Нет, нет, мой брат, мой друг-хранитель; Воспоминанием иным Плачу тебе: я вечно с ним; Оно мой верный утешитель! Во дни печали ты со мной; И, ободряемый тобой, Еще я жизнь не презираю; О, что бы ни было, — я знаю, Где мне прибежище обресть, Куда любовь свою принесть, И где любовь не изменится, И где нежнейшее хранится Участие в судьбе моей. Дождусь иль нет счастливых дней — О том, мой милый друг, ни слова; Каким бы я ни шел путем — Все ты мне спутником-вождем; Со мной до камня гробового, Не изменяяся, иди; Одна мольба: не упреди!

БИБЛИЯ