Стихотворения

Светит месяц; на кладбище Дева в черной власянице Одинокая стоит И слеза любви дрожит На густой её реснице. «Нет его; на том он свете; Сердцу смерть его утешна: Он достался небесам, Будет чистый ангел там — И любовь моя безгрешна». Скорбь её к святому лику Богоматери подводит: Он стоит в огне лучей, И на деву из очей Милость тихая нисходит. Пала дева пред иконой И безмолвно упованья От пречистыя ждала… И душою перешла Неприметно в мир свиданья.

К ЭММЕ

            Ты в дали, ты скрыто мглою, Счастье милой старины, Неприступною звездою Ты мелькаешь с вышины! Ах! звезды не приманить! Счастью бывшему не быть!              Если жадною рукою Смерть тебя от нас взяла, Ты была б моей тоскою, В сердце все бы ты жила! Ты живешь в сияньи дня! Ты живешь не для меня!               То, что нас одушевляло, Эмма, как то пережить? Эмма, то что миновало, Как тому любовью быть! Небом в сердце зажжено, Умирает ли оно!

К МИМО ПРОЛЕТЕВШЕМУ ЗНАКОМОМУ ГЕНИЮ

Скажи, кто ты, пленитель безымянный? С каких небес примчался ты ко мне? Зачем опять влечешь к обетованной, Давно, давно покинутой стране? Не ты ли тот, который жизнь младую Так сладостно мечтами усыплял И в старину про гостью неземную — Про милую надежду ей шептал? Не ты ли тот, кем всё во дни прекрасны Так жило там в счастливых тех краях, Где луг душист, где воды светло-ясны, Где весел день на чистых небесах? Не ты ль во грудь с живым весны дыханьем Таинственной унылостью влетел, Ее теснил томительным желаньем И весельем волновал? Поэзии священным вдохновеньем Не ты ль с душой носился в высоту, Пред ней горел божественным виденьем, Разоблачал ей жизни красоту? В часы утрат, в часы печали тайной, Не ты ль всегда беседой сердца был, Его смирял утехою случайной И тихою надеждою целил? И не тебе ль она внимала В чистейшие минуты бытия, Когда судьбы святыню постигала, Когда лишь бог свидетель был ея? Какую ж весть принес ты, мой пленитель? Или опять мечтой лишь поманишь И, прежних дум напрасный побудитель, О счастии шепнешь и замолчишь? О Гений мой, побудь еще со мною Бывалый друг, отлетом не спеши; Останься, будь мне жизнию земною; Будь ангелом-хранителем души.

ЖИЗНЬ

Отуманенным потоком Жизнь унылая плыла: Берег в сумраке глубоком; На холодном небе мгла; Тьмою звезды обложило; Бури нет один туман; И вдали ревет уныло Скрытый мглою океан. Было время — был день ясный, Были пышны берега, Были рощи сладкогласны, Были зелены луга. И за ней вились толпою Светлокрылые друзья: Юность легкая с Мечтою И живых Надежд семья. К ней теснились, услаждали Мирный путь ее игрой И над нею расстилали Благодатный парус свой. К ней Фантазия летала В блеске радужных лучей И с небес к ней прикликала Очарованных гостей: Вдохновение с звездою Над возвышенной главой И Хариту с молодою Музой, Гения сестрой; И она, их внемля пенье, Засыпала в тишине И ловила привиденье Счастья милого во сне!.. Всё пропало, изменило; Разлетелися друзья; В бездне брошена унылой Одинокая ладья; Року странница послушна, Не желает и не ждёт И прискорбно-равнодушна В беспредельное плывет. Что же вдруг затрепетало Над поверхностью зыбей? Что же прелестью бывалой Вдруг повеяло над ней? Легкой птичкой встрепенулся Пробуждённый ветерок; Сонный парус развернулся; Дрогнул руль; быстрей челнок. Смотрит… ангелом прекрасным Кто-то светлый прилетел, Улыбнулся взором ясным Подарил и в лодку сел; И запел он песнь надежды; Жизнь очнулась, ожила И с волненьем робким вежды На красавца подняла. Видит… мрачность разлетелась; Снова зеркальна вода; И приветно загорелась В небе яркая звезда; И в неё проникла радость, Прежней веры тишина, И как будто снова младость С упованьем отдана. О хранитель небом данной! Пой, небесный, и ладьёй Правь ко пристани желанной За попутною звездой. Будь сиянье, будь ненастье; Будь, что надобно судьбе; Все для Жизни будет счастье, Добрый спутник, при тебе.

ПЕСНЯ («Отымает наши радости…»)

Отымает наши радости Без замены хладный свет; Вдохновенье нашей младости Гаснет с чувством жертвой лет; Не один ланит пылание Тратим с юностью живой — Видим сердца увядание Прежде юности самой. Наше счастье разбитное Видим мы игрушкой волн; И в далёкий мрак сердитое Море мчит наш бедный челн; Стрелки нет путеводительной Иль вотще её магнит В бурю к пристани спасительной Челн беспарусный манит? Хлад, как будто ускоренная Смерть заходит в душу к нам; К наслажденью охлажденная, Охладев к самим бедам, Без стремленья, без желанья, В нас душа заглушена И навек очарования Слез отрадных лишена. На минуту ли улыбкою Мертвый лик наш оживет, Или прежнее ошибкою В сердце сонное зайдет — То обман; то плющ играющий По развалинам седым; Сверху лист благоухающий — Прах и тление под ним. Оживите сердце вялое; Дайте быть по старине; Иль оплакивать бывалое Слез бывалых дайте мне. Сладко, сладко появленье Ручейка в пустой глуши; Так и слезы — освеженье Запустевшия души.

ЛАЛЛА РУК

Милый сон, души пленитель,             Гость прекрасный с вышины, Благодарный посетитель             Поднебесной стороны, Я тобою насладился             На минуту, но вполне: Добрым вестником явился             Здесь небесного ты мне. Мнил я быть в обетованной            Той земле, где вечный мир; Мнил я зреть благоуханный            Безмятежный Кашемир; Видел я: торжествовали            Праздник розы и весны И пришелицу встречали             Из далекой стороны. И блистая, и пленяя —           Словно ангел неземной — Непорочность молодая          Появилась предо мной; Светлый завес покрывала           Оттенял её черты, И застенчиво склоняла          Взор умильный с высоты. Всё — и робкая стыдливость           Под сиянием венца, И младенческая живость,          И величие лица, И в чертах глубокость чувства           С безмятежной тишиной — Всё в ней было без искусства           Неописанной красой. Я смотрел — а призрак мимо          (Увлекая душу в след) Пролетал невозвратимо;           Я за ним — его уж нет! Посетил, как упованье;           Жизнь минуту озарил; И оставил лишь преданье,            Что когда-то в жизни был. Ах! не с вами обитает           Гений чистый красоты; Лишь порой он навещает           Нас с небесной высоты; Он поспешен, как мечтанье,          Как воздушный утра сон; Но в святом воспоминанье          Неразлучен с сердцем он. Он лишь в чистые мгновенья          Бытия бывает к нам, И приносит откровенья,         Благотворные сердцам; Чтоб о небе сердце знало         В темной области земной, Нам туда сквозь покрывало         Он дает взглянуть порой; И во всем, что здесь прекрасно,          Что наш мир животворит, Убедительно и ясно         Он с душою говорит; А когда нас покидает,          В дар любви у нас в виду В нашем небе зажигает          Он прощальную звезду.

ЯВЛЕНИЕ ПОЭЗИИ В ВИДЕ ЛАЛЛА РУК

К востоку я стремлюсь душою! Прелестная впервые там Явилась в блеске над землёю Обрадованным небесам. Как утро юного творенья, Она пленительно пришла И первый пламень вдохновенья Струнами первыми зажгла. Везде любовь ее встречает; Цветет ей каждая страна; Но всюду милый сохраняет Обычай родины она. Так пролетела здесь, блистая Востока пламенным венцом, Богиня песней молодая На паланкине золотом. Как свежей утренней порою В жемчуге утреннем цветы, Она пленяла красотою, Своей не зная красоты. И нам с улыбкой ясной, В своей веселости младой, Она казалася прекрасной Всеобновляющей весной. Сама гармония святая Ее нам мнилось бытие, И мнилось, душу разрешая, Манила в рай она ее. При ней все мысли наши пенье! И каждый звук ее речей, Улыбка уст, лица движенье, Дыханье, взгляд — все песня в ней.

ПОБЕДИТЕЛЬ

Сто красавиц светлооких Председали на турнире. Все — цветочки полевые; А моя одна как роза. На нее глядел я смело, Как орел глядит на солнце. Как от щек моих горячих Разгоралося забрало! Как рвалось пробиться сердце Сквозь тяжелый, твердый панцирь! Тихих взоров светлый пламень Стал душе моей пожаром; Сладкошепчущие речи Стали сердцу бурным вихрем; И она — младое утро — Стала мне грозой могучей; Я помчался, я ударил — И ни что не устояло.

НОЧЬ

Уже утомившийся день Склонился в багряные воды, Темнеют лазурные своды, Прохладная стелется тень; И ночь молчаливая мирно Пошла по дороге эфирной, И Геспер летит перед ней С прекрасной звездою своей. Сойди, о небесная, к нам С волшебным твоим покрывалом, С целебным забвенья фиалом, Дай мира усталым сердцам. Своим миротворным явленьем, Своим усыпительным пеньем, Томимую душу тоской, Как матерь дитя, успокой.

ТАИНСТВЕННЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

Кто ты, призрак, гость прекрасный?        К нам откуда прилетал? Безответно и безгласно        Для чего от нас пропал? Где ты? Где твое селенье?        Что с тобой? Куда исчез? И зачем твое явленье         В поднебесную с небес? Не Надежда ль ты младая,         Приходящая порой Из неведомого края         Под волшебной пеленой? Как она, неумолимо          Радость милую на час Показал ты, с нею мимо         Пролетел и бросил нас. Не Любовь ли нам собою         Тайно ты изобразил?.. Дни любви, когда одною         Мир для нас прекрасен был, Ах! тогда сквозь покрывало         Неземным казался он… Снят покров; любви не стало;         Жизнь пуста, и счастье — сон. Не волшебница ли Дума          Здесь в тебе явилась нам? Удаленная от шума          И мечтательно к устам Приложивши перст, приходит         К нам, как ты, она порой И в минувшее уводит         Нас безмолвно за собой. Иль в тебе сама святая         Здесь Поэзия была?.. К нам, как ты, она из рая        Два покрова принесла: Для небес лазурно-ясный,         Чистый, белый для земли; С ней все близкое прекрасно,         Все знакомо, что вдали. Иль Предчувствие сходило          К нам во образе твоем И понятно говорило         О небесном, о святом? Часто в жизни так бывало:         Кто-то светлый к нам летит, Подымает покрывало          И в далекое манит.

МОТЫЛЕК И ЦВЕТЫ

Поляны мирной украшение, Благоуханные цветы, Минутное изображение Земной, минутной красоты; Вы равнодушно расцветаете, Глядяся в воды ручейка, И равнодушно упрекаете В непостоянстве мотылька. Во дни весны с востока ясного, Младой денницей пробужден, В пределы бытия прекрасного От высоты спустился он. Исполненный воспоминанием Небесной, чистой красоты, Он вашим радостным сиянием Пленился, милые цветы. Он мнил, что вы с ним однородные Переселенцы с вышины, Что вам, как и ему, свободные И крылья и душа даны; Но вы к земле, цветы, прикованы; Вам на земле и умереть; Глаза лишь вами очарованы, А сердца вам не разогреть. Не рождены вы для внимания; Вам непонятен чувства глас; Стремишься к вам без упования; Без горя забываешь вас. Пускай же к вам, резвясь, ласкается, Как вы, минутный ветерок; Иною прелестью пленяется Бессмертья вестник — мотылек… Но есть меж вами два избранные, Два ненадменные цветка: Их имена, им сердцем данные, К ним привлекают мотылька. Они без пышного сияния; Едва приметны красотой: Один есть цвет воспоминания, Сердечной думы цвет другой. О милое воспоминание О том, чего уж в мире нет! О дума сердца — упование На лучший, неизменный свет! Блажен, кто вас среди губящего Волненья жизни сохранил И с вами низость настоящего И пренебрег и позабыл.

ЗАМОК НА БЕРЕГУ МОРЯ

«Ты видел ли замок на бреге морском? Играют, сияют над ним облака; Лазурное море прекрасно кругом». «Я замок тот видел на бреге морском; Сияла над ним одиноко луна; Над морем клубился холодный туман». «Шумели ль, плескали ль морские валы? С их шумом, с их плеском сливался ли глас Веселого пенья, торжественных струн?» «Был ветер спокоен; молчала волна; Мне слышалась в замке печальная песнь; Я плакал от жалобных звуков ее». «Царя и царицу ты видел ли там? Ты видел ли с ними их милую дочь, Младую, как утро весеннего дня?» «Царя и царицу я видел… Вдвоем Безгласны, печальны сидели они; Но милой их дочери не было там».

НОЧНОЙ СМОТР

В двенадцать часов по ночам Из гроба встает барабанщик; И ходит он взад и вперед, И бьет он проворно тревогу. И в темных гробах барабан Могучую будит пехоту; Встают молодцы егеря, Встают старики гренадеры, Встают из-под русских снегов, С роскошных полей италийских, Встают с африканских степей, С горючих песков Палестины. В двенадцать часов по ночам Выходит трубач из могилы; И скачет он взад и вперед, И громко трубит он тревогу. И в темных могилах труба Могучую конницу будит: Седые гусары встают, Встают усачи кирасиры; И с севера, с юга летят, С востока и с запада мчатся На легких воздушных конях Одни за другим эскадроны. В двенадцать часов по ночам Из гроба встает полководец; На нем сверх мундира сюртук; Он с маленькой шляпой и шпагой; На старом коне боевом Он медленно едет по фрунту; И маршалы едут за ним, И едут за ним адъютанты; И армия честь отдает. Становится он перед нею; И с музыкой мимо его Проходят полки за полками. И всех генералов своих Потом он в кружок собирает, И ближнему на ухо сам Он шепчет пароль свой и лозунг; И армии всей отдают Они тот пароль и тот лозунг: И Франция — тот их пароль, Тот лозунг — Святая Елена. Так к старым солдатам своим На смотр генеральный из гроба В двенадцать часов по ночам Встает император усопший.

ПЕВЕЦ ВО СТАНЕ РУССКИХ ВОИНОВ

Певец

На поле бранном тишина;       Огни между шатрами; Друзья, здесь светит нам луна,       Здесь кров небес над нами. Наполним кубок круговой!       Дружнее! руку в руку! Запьем вином кровавый бой       И с падшими разлуку. Кто любит видеть в чашах дно,       Тот бодро ищет боя… О, всемогущее вино,       Веселие героя!

Воины

Кто любит видеть в чашах дно,        Тот бодро ищет боя… О, всемогущее вино,        Веселие героя!

Певец

Сей кубок чадам древних лет!        Вам слава, наши деды! Друзья, уже могущих нет;       Уж нет вождей победы; Их домы вихорь разметал;        Их гробы срыли плуги; И пламень ржавчины сожрал        Их шлемы и кольчуги; Но дух отцов воскрес в сынах;        Их поприще пред нами… Мы там найдем их славный прах        С их славными делами. Смотрите, в грозной красоте,        Воздушными полками, Их тени мчатся в высоте        Над нашими шатрами… О Святослав, бич древних лет,       Се твой полет орлиной. «Погибнем! мертвым срама нет!» —        Гремит перед дружиной. И ты, неверных страх. Донской,       С четой двух соименных, Летишь погибельной грозой        На рать иноплеменных. И ты, наш Петр, в толпе вождей.       Внимайте клич: Полтава! Орды пришельца снедь мечей,       И мир взывает: слава! Давно ль, о хищник, пожирал      Ты взором наши грады? Беги! твой кань и всадник пал!      Твой след — костей громады; Беги! и стыд и страх сокрой       В лесу с твоим сарматом; Отчизны враг сопутник твой:       Злодей владыке братом. Но кто сей рьяный великан,       Сей витязь полуночи? Друзья, на спящий вражий стан       Вперил он страшны очи; Его завидя в облаках,       Шумящим, смутным роем На снежных Альпов высотах       Взлетели тени с воем; Бледнеет галл, дрожит сармат       В шатрах от гневных взоров… О горе! горе, супостат!       То грозный наш Суворов. Хвала вам, чада прежних лет,       Хвала вам, чада славы! Дружиной смелой вам вослед       Бежим на пир кровавый; Да мчится ваш победный строй       Пред нашими орлами; Да сеет, нам предтеча в бой,       Погибель над врагами; Наполним кубок! меч во длань!       Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань,       И казнь тебе, губитель!

Воины

Наполним кубок! меч во длань!           Внимай нам, вечный мститель! За гибель — гибель, брань — за брань,           И казнь тебе, губитель!

Певец

Отчизне кубок сей, друзья!          Страна, где мы впервые Вкусили сладость бытия,          Поля, холмы родные, Родного неба милый свет,          Знакомые потоки, Златые игры первых лет          И первых лет уроки, Что вашу прелесть заменит?         О родина святая, Какое сердце не дрожит,         Тебя благословляя? Там все — там родших милый дом;          Там наши жены, чада; О нас их слезы пред творцом;          Мы жизни их ограда; Там девы — прелесть наших дней,          И сонм друзей бесценный, И царский трон, и прах царей,          И предков прах священный. За них, друзья, всю нашу кровь!          На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь          Зажгут отцов могилы.

Воины

За них, за них всю нашу кровь!           На вражьи грянем силы; Да в чадах к родине любовь           Зажгут отцов могилы.

Певец

Тебе сей кубок, русский царь!           Цвети твоя держава; Священный трон твой нам алтарь;           Пред ним обет наш: слава. Не изменим; мы от отцов           Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов,           К тебе горим любовью; Наш каждый ратник славянин;           Все долгу здесь послушны; Бежит предатель сих дружин,           И чужд им малодушный.

Воины

Не изменим; мы от отцов         Прияли верность с кровью; О царь, здесь сонм твоих сынов,         К тебе горим любовью.

Певец

Сей кубок ратным и вождям!         В шатрах, на поле чести, И жизнь и смерть — все пополам;         Там дружество без лести, Решимость, правда, простота,         И нравов непритворство, И смелость — бранных красота,         И твердость, и покорство. Друзья, мы чужды низких уз;         К венцам стезею правой! Опасность — твердый наш союз;         Одной пылаем славой. Тот наш, кто первый в бой летит         На гибель супостата, Кто слабость падшего щадит         И грозно мстит за брата; Он взором жизнь дает полкам;         Он махом мощной длани Их мчит во сретенье врагам,         В средину шумной брани; Ему веселье битвы глас,        Спокоен под громами: Он свой последний видит час         Бесстрашными очами. Хвала тебе, наш бодрый вождь,         Герой под сединами! Как юный ратник, вихрь, и дождь,        И труд он делит с нами. О, сколь с израненным челом         Пред строем он прекрасен! И сколь он хладен пред врагом         И сколь врагу ужасен! О, диво! се орел пронзил         Над ним небес равнины… Могущий вождь главу склонил;         Ура! кричат дружины. Лети ко прадедам, орел,       Пророком славной мести! Мы тверды: вождь наш перешел         Путь гибели и чести; С ним опыт, сын труда и лет;       Он бодр и с сединою; Ему знаком победы след…        Доверенность к герою! Нет, други, нет! не предана         Москва на расхищенье; Там стены!.. в россах вся она;        Мы здесь — и бог наш мщенье. Хвала сподвижникам-вождям!        Ермолов, витязь юный, Ты ратным брат, ты жизнь полкам,        И страх твои перуны. Раевский, слава наших дней,        Хвала! перед рядами Он первый грудь против мечей        С отважными сынами. Наш Милорадович, хвала!        Где он промчался с бранью, Там, мнится, смерть сама прошла        С губительною дланью. Наш Витгенштеин, вождь-герой,        Петрополя спаситель, Хвала!.. Он щит стране родной,        Он хищных истребитель. О, сколь величественный вид,        Когда перед рядами, Один, склонясь на твердый щит,        Он грозными очами Блюдет противников полки,        Им гибель устрояет И вдруг… движением руки        Их сонмы рассыпает. Хвала тебе, славян любовь,        Наш Коновницын смелый!.. Ничто ему толпы врагов,        Ничто мечи и стрелы; Пред ним, за ним перун гремит,        И пышет пламень боя… Он весел, он на гибель зрит        С спокойствием героя; Себя забыл… одним врагам        Готовит истребленье; Пример и ратным и вождям        И смелым удивленье. Хвала, наш Вихорь-атаман,        Вождь невредимых, Платов! Твой очарованный аркан        Гроза для супостатов. Орлом шумишь по облакам,        По полю волком рыщешь, Летаешь страхом в тыл врагам,        Бедой им в уши свищешь; Они лишь к лесу — ожил лес,        Деревья сыплют стрелы; Они лишь к мосту — мост исчез;        Лишь к селам — пышут селы. Хвала, наш Нестор-Бенигсон!        И вождь и муж совета, Блюдет врагов не дремля он,        Как змей орел с полета. Хвала, наш Остерман-герой,        В час битвы ратник смелый! И Тормасов, летящий в бой,        Как юноша веселый! И Багговут, среди громов,        Средь копий безмятежный! И Дохтуров, гроза врагов,        К победе вождь надежный! Наш твердый Воронцов, хвала!         О други, сколь смутилась Вся рать славян, когда стрела         В бесстрашного вонзилась, Когда полмертв, окровавлен,         С потухшими очами, Он на щите был изнесен         За ратный строй друзьями. Смотрите… язвой роковой         К постеле пригвожденный, Он страждет, братскою толпой         Увечных окруженный. Ему возглавье бранный щит;         Незыблемый в мученье, Он с ясным взором говорит:        «Друзья, бедам презренье!» — И в их сердцах героя речь         Веселье пробуждает, И, оживясь, до полы меч         Рука их обнажает. Спеши ж, о витязь наш! воспрянь;         Уж ангел истребленья Горе подъял ужасну длань,         И близок час отмщенья. Хвала, Щербатов, вождь младой!         Среди грозы военной, Друзья, он сетует душой         О трате незабвенной. О витязь, ободрись… она         Твой спутник невидимый, И ею свыше знамена         Дружин твоих хранимы. Любви и скорби оживить         Твои для мщенья силы: Рази дерзнувших возмутить         Покой ее могилы. Хвала, наш Пален, чести сын!        Как бурею носимый, Везде впреди своих дружин        Разит, неотразимый. Наш смелый Строгонов, хвала!        Он жаждет чистой славы; Она из мира увлекла        Его на путь кровавый… О храбрых сонм, хвала и честь!        Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть!        Вселенная: спасенье! Хвала бестрепетным вождям!        На конях окрыленных По долам скажут, по горам        Вослед врагов смятенных; Днем мчатся строй на строй; в ночи        Страшат, как привиденья; Блистают смертью их мечи;        От стрел их нет спасенья; По всем рассыпаны путям,        Невидимы и зримы; Сломили здесь, сражают там        И всюду невредимы. Наш Фигнер старцем в стан врагов        Идет во мраке ночи; Как тень прокрался вкруг шатров,        Всё зрели быстры очи… И стан еще в глубоком сне,        День светлый не проглянул — А он уж, витязь, на коне,        Уже с дружиной грянул. Сеславин — где ни пролетит        С крылатыми полками, Там брошен в прах и меч и щит,        И устлан путь врагами. Давыдов, пламенный боец,         Он вихрем в бой кровавый; Он в мире счастливый певец         Вина, любви и славы. Кудашев скоком через ров         И лётом на стремнину; Бросает взглядом Чернышев         На меч и гром дружину, Орлов отважностью орел;         И мчит грозу ударов Сквозь дым и огнь, по грудам тел,         В среду врагов Кайсаров.

Воины

Вожди славян, хвала и честь!          Свершайте истребленье, Отчизна к вам взывает: месть!          Вселенная: спасенье!

Певец

Друзья, кипящий кубок сей           Вождям, сраженным в бое. Уже не придут в сонм друзей,           Не станут в ратном строе, Уж для врага их грозный лик           Не будет вестник мщенья, И не помчит их мощный клик           Дружину в пыл сраженья; Их празден меч, безмолвен щит,          Их ратники унылы; И сир могучих конь стоит          Близ тихой их могилы. Где Кульнев наш, рушитель сил,           Свирепый пламень брани? Он пал — главу на щит склонил           И стиснул меч во длани. Где жизнь судьба ему дала,           Там брань его сразила; Где колыбель его была,           Там днесь его могила. И тих его последний час:           С молитвою священной О милой матери угас           Герой наш незабвенной. А ты, Кутайсов, вождь младой…           Где прелести? где младость? Увы! он видом и душой           Прекрасен был, как радость; В броне ли, грозный, выступал —         Бросали смерть перуны; Во струны ль арфы ударял —         Одушевлялись струны… О горе! верный конь бежит          Окровавлен из боя; На нем его разбитый щит…           И нет на нем героя. И где же твой, о витязь, прах?           Какою взят могилой?.. Пойдет прекрасная в слезах           Искать, где пепел милой… Там чище ранняя роса,          Там зелень ароматней, И сладостней цветов краса,         И светлый день приятней, И тихий дух твой прилетит          Из таинственной сени; И трепет сердца возвестит         Ей близость дружней тени. И ты… и ты, Багратион?          Вотще друзей молитвы, Вотще их плач… во гробе он,          Добыча лютой битвы. Еще дружин надежда в нем;        Всё мнит: с одра восстанет; И робко шепчет враг с врагом:         «Увы нам! скоро грянет». А он… навеки взор смежил,          Решитель бранных споров, Он в область храбрых воспарил,        К тебе, Отец-Суворов. И честь вам, падшие друзья!         Ликуйте в горней сени; Там ваша верная семья —         Вождей минувших тени. Хвала вам будет оживлять         И поздних лет беседы. «От них учитесь умирать!» —        Так скажут внукам деды; При вашем имени вскипит          В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит       И водрузит там знамя.

Воины

При вашем имени вскипит           В вожде ретивом пламя; Он на твердыню с ним взлетит           И водрузит там знамя.

Певец

Сей кубок мщенью! други, в строй!           И к небу грозны длани! Сразить иль пасть! наш роковой           Обет пред богом брани. Вотще, о враг, из тьмы племен          Ты зиждешь ополченья: Они бегут твоих знамен           И жаждут низложенья. Сокровищ нет у нас в домах;           Там стрелы и кольчуги; Мы села — в пепел; грады — в прах;         В мечи — серпы и плуги. Злодей! он лестью приманил           К Москве свои дружины; Он низким миром нам грозил         С Кремлевския вершины. «Пойду по стогнам с торжеством!         Пойду… и всё восплещет! И в прах падут с своим царем!..»         Пришел… и сам трепещет; Подвигло мщение Москву:         Вспылала пред врагами И грянулась на их главу         Губящими стенами. Веди ж своих царей-рабов         С их стаей в область хлада; Пробей тропу среди снегов          Во сретение глада… Зима, союзник наш, гряди!        Им заперт путь возвратный; Пустыни в пепле позади;         Пред ними сонмы ратны. Отведай, хищник, что сильней:          Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей;         За правых провиденье!

Воины

Отведай, хищник, что сильней:           Дух алчности иль мщенье? Пришлец, мы в родине своей;          За правых провиденье!

Певец

Святому братству сей фиал            От верных братий круга! Блажен, кому создатель дал            Усладу жизни, друга; С ним счастье вдвое; в скорбный час            Он сердцу утешенье; Он наша совесть; он для нас            Второе провиденье. О! будь же, други, святость уз            Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз:           И жить и пасть друзьями.

Воины

О! будь же, други, святость уз          Закон наш под шатрами; Написан кровью наш союз:          И жить и пасть друзьями.

Певец

Любви сей полный кубок в дар!            Среди борьбы кровавой, Друзья, святой питайте жар:            Любовь — одно со славой. Кому здесь жребий уделен           Знать тайну страсти милой, Кто сердцем сердцу обручен,           Тот смело, с бодрой силой На всё великое летит;           Нет страха; нет преграды; Чего-чего не совершит           Для сладостной награды? Ах! мысль о той, кто всё для нас,          Нам спутник неизменный; Везде знакомый слышим глас,          Зрим образ незабвенный; Она на бранных знаменах,         Она в пылу сраженья; И в шуме стана и в мечтах          Веселых сновиденья. Отведай, враг, исторгнуть щит,         Рукою данный милой; Святой обет на нем горит:        Твоя и за могилой! О сладость тайныя мечты!         Там, там за синей далью Твой ангел, дева красоты,         Одна с своей печалью, Грустит, о друге слезы льет;         Душа ее в молитве, Боится вести, вести ждет:        «Увы! не пал ли в битве?» И мыслит: «Скоро ль, дружний глас,         Твои мне слышать звуки? Лети, лети, свиданья час,         Сменить тоску разлуки». Друзья! блаженнейшая часть         Любезных быть спасеньем. Когда ж предел наш в битве пасть —         Погибнем с наслажденьем; Святое имя призовем         В минуту смертной муки; Кем мы дышали в мире сем,         С той нет и там разлуки: Туда душа перенесет         Любовь и образ милой… О други, смерть не всё возьмет;         Есть жизнь и за могилой.

Воины

В тот мир душа перенесет          Любовь и образ милой… О други, смерть не всё возьмет;          Есть жизнь и за могилой.

Певец

Сей кубок чистым музам в дар!           Друзья, они в героя Вливают бодрость, славы жар,           И месть, и жажду боя. Гремят их лиры — стар и млад           Оделись в бранны латы: Ничто им стрел свистящих град,           Ничто твердынь раскаты. Певцы — сотрудники вождям;           Их песни — жизнь победам, И внуки, внемля их струнам,          В слезах дивятся дедам. О радость древних лет, Боян!        Ты, арфой ополченный, Летал пред строями славян,         И гимн гремел священный. Петру возник среди снегов          Певец — податель славы; Честь Задунайскому Петров;         О камские дубравы, Гордитесь, ваш Державин сын!         Готовь свои перуны, Суворов, чудо-исполин, —         Державин грянет в струны. О старец! да услышим твой         Днесь голос лебединый; Не тщетной славы пред тобой,         Но мщения дружины; Простерли не к добычам длань,        Бегут не за венками — Их подвиг свят: то правых брань         С злодейскими ордами. Пришло разрушить их мечам         Племен порабощенье; Самим губителя рабам         Победы их спасенье. Так, братья, чадам муз хвала!..         Но я, певец ваш юный… Увы! почто судьба дала         Незвучные мне струны? Доселе тихим лишь полям         Моя играла лира… Вдруг жребий выпал: к знаменам!        Прости, и сладость мира, И отчий край, и круг друзей,        И труд уединенный, И всё… я там, где стук мечей,       Где ужасы военны. Но буду ль ваши петь дела        И хищных истребленье? Быть может, ждет меня стрела        И мне удел — паденье. Но что ж… навеки ль смертный час       Мой след изгладит в мире? Останется привычный глас        В осиротевшей лире. Пускай губителя во прах        Низринет месть кровава — Родится жизнь в ее струнах,        И звучно грянут: слава!

Воины

Хвала возвышенным певцам!          Их песни — жизнь победам, И внуки, внемля их струнам,          В слезах дивятся дедам.

Певец

Подымем чашу!.. Богу сил!           О братья, на колена! Он искони благословил           Славянские знамена. Бессильным щит его закон           И гибнущим спаситель; Всегда союзник правых он           И гордых истребитель. О братья, взоры к небесам!          Там жизни сей награда! Оттоль отец незримый нам          Гласит: мужайтесь, чада! Бессмертье, тихий, светлый брег;         Наш путь — к нему стремленье. Покойся, кто свой кончил бег!         Вы, странники, терпенье! Блажен, кого постигнул бой!        Пусть долго, с жизнью хилой, Старик трепещущей ногой         Влачится над могилой; Сын брани мигом ношу в прах         С могучих плеч свергает И, бодр, на молнийных крылах         В мир лучший улетает. А мы?.. Доверенность к творцу!        Что б ни было — незримой Ведет нас к лучшему концу        Стезей непостижимой. Ему, друзья, отважно вслед!       Прочь, низкое! прочь, злоба! Дух бодрый на дороге бед,        До самой двери гроба; В высокой доле — простота;        Нежадность — в наслажденье; В союзе с ровным — правота;        В могуществе — смиренье. Обетам — вечность; чести — честь;        Покорность — правой власти; Для дружбы — всё, что в мире есть;        Любви — весь пламень страсти; Утеха — скорби; просьбе — дань,        Погибели — спасенье; Могущему пороку — брань;        Бессильному — презренье; Неправде — грозный правды глас;        Заслуге — воздаянье; Спокойствие — в последний час;        При гробе — упованье. О! будь же, русский бог, нам щит!        Прострешь твою десницу — И мститель-гром твой раздробит        Коня и колесницу. Как воск перед лицом огня,        Растает враг пред нами… О, страх карающего дня!        Бродя окрест очами, Речет пришлец: «Врагов я зрел;        И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел;        Протек — врагов не стало!»

Воины

Речет пришлец: «Врагов я зрел;           И мнил: земли им мало; И взор их гибелью горел;           Протек — врагов не стало!»

Певец

Но светлых облаков гряда            Уж утро возвещает; Уже восточная звезда            Над холмами играет; Редеет сумрак; сквозь туман            Проглянули равнины, И дальний лес, и тихий стан,            И спящие дружины. О други, скоро!.. день грядет…          Недвижны рати бурны… Но… Рок уж жребии берет          Из таинственной урны. О новый день, когда твой свет         Исчезнет за холмами, Сколь многих взор наш не найдет         Меж нашими рядами!.. И он блеснул!.. Чу!.. вестовой        Перун по холмам грянул; Внимайте: в поле шум глухой!        Смотрите: стан воспрянул! И кони ржут, грызя бразды;        И строй сомкнулся с строем; И вождь летит перед ряды;        И пышет ратник боем. Друзья, прощанью кубок сей!        И смело в бой кровавой Под вихорь стрел, на ряд мечей,        За смертью иль за славой… О вы, которых и вдали       Боготворим сердцами, Вам, вам все блага на земли!        Щит промысла над вами!.. Всевышний царь, благослови!       А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви,       Там сладкого свиданья!

Воины

Всевышний царь, благослови!          А вы, друзья, лобзанье В завет: здесь верныя любви,          Там сладкого свиданья!

ПОСЛАНИЯ

К ФИЛАРЕТУ

Послание

    Где ты, далёкий друг? Когда прервём разлуку?     Когда прострёшь ко мне ласкающую руку?     Когда мне встретить твой душе понятный взгляд,     И сердцем отвечать на дружбы глас священной?     Где вы, дни радостей? Придёшь ли ты назад,     О время прежнее, о время незабвенно?     Или веселие навеки отцвело,     И счастие моё с протекшим протекло?..     Как часто о часах минувших я мечтаю!     Но чаще с сладостью конец воображаю,                 Конец всему — души покой,     Конец желаниям, конец воспоминаньям,     Конец боренью и с жизнью и с собой…     Ах! время, Филарет, свершиться ожиданьям.     Не знаю… но, мой друг, кончины сладкий час     Моей любимою мечтою становится;     Унылость тихая в душе моей хранится;     Во всём внимаю я знакомый смерти глас.     Зовёт меня… зовёт… куда зовёт?.. не знаю;     Но я зовущему с волнением внимаю;     Я сердцем сопряжён с сей тайною страной,     Куда нас всех влечёт судьба неодолима;     Томящейся душе невидимая зрима —     Повсюду вестники могилы предо мной.     Смотрю ли, как заря с закатом угасает —     Так, мнится, юноша цветущий исчезает;     Внимаю ли рогам пастушьим за горой     Иль ветра горного в дубраве трепетанью,     Иль тихому ручья в кустарнике журчанью,     Смотрю ль в туманну даль вечернею порой,     К клавиру ль преклонясь, гармонии внимаю —     Во всём печальных дней конец воображаю.     Иль предвещание в унынии моём?     Или судил мне рок, в весенни жизни годы,                   Сокрывшись в мраке гробовом,     Покинуть и поля и отческие воды,     И мир, где жизнь моя бесплодно расцвела?..     Скажу ль?.. Мне ужасов могила не являет;     И сердце с горестным желаньем ожидает,     Чтоб промысла рука обратно то взяла,     Чем я безрадостно в сем мире бременился,     Ту жизнь, в которой я столь мало насладился,     Которую давно надежда не златит.     К младенчеству ль душа прискорбная летит.     Считаю ль радости минувшего — как мало!     Нет! счастье к бытию меня не приучало;     Мой юношеский цвет без запаха отцвёл.     Едва в душе своей для дружбы я созрел —     И что же!. предо мной увядшего могила;     Душа, не воспылав, свой пламень угасила.     Любовь… но я в любви нашёл одну мечту,     Безумца тяжкий сон, тоску без разделенья,     И невозвратное надежд уничтоженье.     Иссякшия души наполню ль пустоту?     Какое счастие мне в будущем известно?     Грядущее для нас протекшим лишь прелестно.     Мой друг, о нежный друг, когда нам не дано     В сем мирежить для тех, кем жизнь для нас священна,     Кем добродетель нам и слава драгоценна,     Почто ж, увы! почто судьбой запрещено     За счастье их отдать нам жизнь сию бесплодну?     Почто (дерзну спросить?) отъял у нас творец     Им жертвовать собой свободу превосходну?     С каким бы торжеством я встретил мой конец,     Когда б всех благ земных, всей жизни приношеньем     Я мог — о сладкий сон! — той счастье искупить,     С кем жребий не судил мне жизнь мою делить!..     Когда б стократными и скорбью и мученьем     За каждый миг её блаженства я платил:     Тогда б, мой друг, я рай в сём мире находил     И дня как дара ждал, к страданью пробуждаясь;     Тогда, надеждою отрадною питаясь,     Что каждый жизни миг погибшия моей     Есть жертва тайная для блага милых дней,     Я б смерти звать не смел, страшися бы могилы.     О незабвенная, друг милый, вечно милый!     Почто, повергнувшись в слезах к твоим ногам,     Почто, лобзая их горящими устами,     От сердца не могу воскликнуть к небесам:     «Всё в жертву за неё! вся жизнь моя пред вами!»     Почто и небеса не могут внять мольбам?     О безрассудного напрасное моленье!     Где тот, кому дано святое наслажденье     За милых слезы лить, страдать и погибать?     Ах! если б мы могли в сей области изгнанья     Столь восхитительно презренну жизнь кончать —     Кто б небо оскорбил безумием роптанья!

К НИНЕ

Послание

    О Нина, о Нина, сей пламень любви     Ужели с последним дыханьем угаснет?     Душа, отлетая в незнаемый край,     Ужели во прахе то чувство покинет,     Которым равнялась богам на земле?     Ужели в минуту боренья с кончиной —     Когда уж не буду горящей рукой     В слезах упоенья к трепещущей груди,     Восторженный, руку твою прижимать,     Когда прекратятся и сердца волненье,     И пламень ланитный — примета любви,     И тайныя страсти во взорах сиянье,     И тихие вздохи и сладкая скорбь,     И груди безвестным желаньем стесненье —     Ужели, о Нина, всем чувствам конец?     Ужели ни тени земного блаженства     С собою в обитель небес не возьмём?     Ах! с чем же предстанем ко трону Любови?     И то, что питало в нас пламень души,     Что было в сем мире предчувствием неба,     Ужели то бездна могилы пожрёт?     Ах! самое небо мне будет изгнаньем,     Когда для бессмертья утрачу любовь;     И в области райской я буду печально     О прежнем, погибшем блаженстве мечтать;     Я с завистью буду — как бедный затворник     Во мраке темницы о нежной семье,     О прежних весельях родительской сени,     Прискорбный, тоскует, на цепи склонясь —     Смотреть, унывая, на милую землю.     Что в вечности будет заменой любви?     О! первыя встречи небесная сладость —     Как тайные, сердца созданья, мечты,     В единый слиявшись пленительный образ,     Являются смутной весельем душе —     Уныния прелесть, волненье надежды,     И радость, и трепет при встрече очей,     Ласкающий голос — души восхищенье,     Могущество тихих, таинственных слов,     Присутствия сладость, томленье разлуки,     Ужель невозвратно вас с жизнью терять?     Ужели, приближась к безмолвному гробу,     Где хладный, навеки бесчувственый прах     Горевшего прежде любовию сердца,     Мы будем напрасно и скорбью очей,     И прежде всесильным любви призываньем     В бесчувственном прахе любовь оживлять?     Ужель из-за гроба ответа не будет?     Ужель переживший один сохранит     То чувство, которым так сладко делился;     А прежний сопутник, кем в мире он жил,     С которым сливался тоской и блаженством,     Исчезнет за гробом, как утренний пар     С лучом, озлатившим его, исчезает,     Развеянный легким зефира крылом?..     О Нина, я внемлю таинственный голос:     Нет смерти, вещает, для нежной любви;     Возлюбленный образ, с душой неразлучный,     И в вечность за нею из мира летит —     Ей спутник до сладкой минуты свиданья.     О Нина, быть может, торжественный час,     Посланник разлуки, уже надо мною;     Ах! скоро, быть может, погаснет мой взор,     К тебе устремляясь с последним блистаньем;     С последнею лаской утихнет мой глас,     И сердце забудет свой сладостный трепет —     Не сетуй и верой себя услаждай,     Что чувства нетленны, что дух мой с тобою;     О сладость! о смертный, блаженнейший час!     С тобою, о Нина, теснейшим союзом     Он страстную душу мою сопряжёт.     Спокойся, друг милый, и в самой разлуке     Я буду хранитель невидимый твой,     Невидимый взору, но видимый сердцу;     В часы испытанья и мрачной тоски,     Я в образе тихой, небесной надежды,     Беседуя скрытно с твоею душой,     В прискорбную буду вливать утешенье;     Под сумраком ночи, когда пронесёшь     Отраду в обитель недуга и скорби,     Я буду твой спутник, я буду с тобой     Делиться священным добра наслажденьем;     И в тихий, священный моления час,     Когда на коленях, с блистающим взором,     Ты будешь свой пламень к творцу воссылать,     Быть может, тоскуя о друге погибшем,     Я буду молитвы невинной души     Носить в умиленьи к небесному трону.     О друг незабвенный, тебя окружив     Невидимой тенью, всем тайным движеньям     Души твоей буду в весельи внимать;     Когда ты — пленившись потока журчаньем,     Иль блеском последним угасшего дня     (Как холмы объемлет задумчивый сумрак,     И, с бледным вечерним мерцаньем, в душе     О радостях прежних мечта воскресает),     Иль сладостным пеньем вдали соловья,     Иль веющим с луга душистым зефиром,     Несущим свирели далекия звук,     Иль стройным бряцаньем полуночной арфы —     Нежнейшую томность в душе ощутишь,     Исполнишься тихим, унылым мечтаньем     И, в мир сокровенный душою стремясь,     Присутствие бога, бессмертья награду,     И с милым свиданье в безвестной стране     Яснее постигнешь, с живейшею верой,     С живейшей надеждой от сердца вздохнёшь…     Знай, Нина, что друга ты голос внимаешь,     Что он и в веселье и в тихой тоске     С твоею душою сливается тайно.     Мой друг, не страшися минуты конца:     Посланником мира, с лучом утешенья     Ко смертной постеле приникнув твоей,     Я буду игрою небесныя арфы     Последнюю муку твою услаждать;     Не вопли услышишь грозящия смерти,     Не ужас могилы узришь пред собой:     Но глас восхищенный, поющий свободу,     Но светлый ведущий к веселию путь     И прежнего друга, в восторге свиданья,     Манящего ясной улыбкой тебя.     О Нина, о Нина, бессмертье наш жребий.

К Б[ЛУДОВ]У

Послание

    Весёлого пути     Любезному желаю     Ко древнему Дунаю;     Забудь покой, лети     За русскими орлами;     Но в поле, под шатрами,     Друзей воспоминай     И сердцу милый край,     Где ждёт тебя, уныла,     Твой друг, твоя Людмила,     Хранитель-ангел твой…     С крылатою мечтой     Проникни сокровенно     В чертог уединенной,     Где, с верною тоской,     С пылающей душой,     Она одна вздыхает,     И промысл умоляет:     Да будет твой покров     В обители врагов.     Смотри, как томны очи,     Как вид её уныл;     Ей белый свет постыл;     Одна, во мраке ночи,     Сокрылась в терем свой;     Лампаду зажигает,     Письмо твоё читает,     И робкою рукой     Ответ ко другу пишет,     Где в каждом слове дышит     Души её печаль.     Лети в безвестну даль;     Твой гений над тобою;     Среди опасна бою     Его незримый щит     Тебя приосенит —     И мимо пролетит     Стрела ужасной Гелы.     Ах! скоро ль твой весёлый     Возврат утешит вновь     И дружбу и любовь?..     Для скорби утоленья,     Податель благ, Зевес     Двум жителям небес     Минуты разлученья     Поверил искони.     «Да будут, рек, они,     Один — посол разлуки,     Свидания — другой!»     И в час сердечной муки,     Когда рука с рукой,     В тоске безмолвной, други,     Любовники, супруги,     С последнею слезой,     В последнем лобызанье     Последнее прощанье     Друг другу отдают,     Мольбы из сердца льют,     И тихими стопами,     С поникшими главами,     В душе скрывая стон,     Идут, осиротелы,     В свой терем опустелый,     Сын Дия Абеон,     Задумчивый, бескрылой,     С улыбкою унылой,     С отрадой скорбных слёз,     Спускается с небес,     Ведомый Адеоном,     Который тихим звоном     Волшебных струн своих     Льёт в сердце упованье     На близкое свиданье.     Я вижу обоих:     Один с своей тоскою     И тихою слезою;     С надеждою другой.     Прости, мой друг нелестной!     Надолго ль? неизвестно.     Но верую душой     (И вера не обманет):     Желанный день настанет —     Мы свидимся с тобой.     Или… увы! незримо     Грядущее для нас!..     Быть может — в оный час,     Когда ты, невредимо     Свершив опасный путь,     Свободою вздохнуть     Придёшь в стране родимой     С Людмилою своей —     Ты спросишь у друзей:     «Где скрылся друг любимой?»     И что ж тебе в ответ?     Его уж в мире нет…     Так, если в цвете лет     Меня возьмёт могила,     И участь присудила,     Чтоб первый я исчез     Из милого мне круга —     Друзья, без скорбных слёз     На прах взирайте друга.     Где светлою струёй     Плескает в брег зелёный     Извилистый ручей,     Где сенистые клёны     Сплетают из ветвей     Покров гостеприимный,     Лобзаясь с ветерком:     Туда — лишь над холмом     Луна сквозь облак дымный     При вечере блеснёт,     И липа разольёт     Окрест благоуханье —     Сберитесь, о друзья,     В моё воспоминанье.     Над вами буду я,     Древес под зыбкой сенью,     Невидимою тенью     Летать, рука с рукой     С утраченным Филоном.     Тогда вам тихим звоном     Покинутая мной     На юном клёне лира     Пришельцев возвестит     Из таинственна мира,     И тихо пролетит     Задумчивость над вами;     Увидите сердцами     В незнаемой дали     Отечество желанно —     Приют обетованной     Для странников земли.

[К П. А. ВЯЗЕМСКОМУ]

Мой милый друг, Знать, недосуг Писать к друзьям? Пристал к мужьям! И свысока, Как с чердака, На бедняков Холостяков Смеясь глядишь! И говоришь: «Вы дураки! Как челноки, Игрою волн! Мой мирный челн Нашел приют! Старинный плут Эрот слепой Был кормщик мой! Ревел Борей И, как злодей, Сожрать грозил! Но верой был От бурь, друзья, Избавлен я! Теперь мне смех: Гляжу на всех Из уголка! Мне жизнь легка, Вам — тяжкий груз; Без милых уз Что жизнь для нас!» Ну, в добрый час! Рад от души! Да напиши, Что, мужем став, Ты старый нрав Сберег друзьям! Ведь по годам, Не по часам, Друзья растут! Пусть Леля-плут Или Эрот Свое возьмет! Но часть — и нам, Твоим друзьям!.. Апухтин прав! Ведь бес лукав: Он всем вертит — И твой пиит Лекенем стал! В Орле играл В Филине он И был смешон! Под париком, Как под шатром, На двух ногах, Как на клюках, Он в первый раз Для трехсот глаз (Хоть и не рад) Был адвокат. Зато уж он Не Селадон! Роль волокит Ему не льстит! Апухтин врал, Когда сказал, Что милый взор, Как хитрый вор, Исподтишка, У чудака Полсердца сжег! Свидетель Бог, Что это ложь! Не делай рож! Я не в Орле, Живу в селе, Земном раю; И жизнь свою В труде, во сне И в тишине, Таясь, веду; И только жду, Что стукнет в дверь Плешивый зверь С большой косой И скажет: «Стой! Окончен путь; Пора заснуть, И — добра ночь!» Вот я — точь-в-точь! Ты хочешь знать, Позволю ль ждать Меня зимой Или весной В Москву? — Ответ Короткий: нет!

ПОСЛАНИЕ К ПЛЕЩЕЕВУ

 В день светлого воскресения         Ты прав, любезный мой поэт! Твое послание на русском Геликоне,                 При русском мерзлом Аполлоне, Лишь именем моим бессмертие найдет! Но, ах! того себе я в славу не вменяю! А почему ж? Читай. И прозу и стихи                Я буду за грехи Марать, марать, марать и много намараю, Шесть томов, например (а им, изволишь знать, Готовы и титул и даже оглавленье);               Потом устану я марать, Потом отправлюся в тот мир на поселенье,              С фельдъегерем-попом,              Одетый плотным сундуком, Который гробом здесь зовут от скуки.       Вот вздумает какой-нибудь писец Составить азбучный писателям венец, Ясней: им лексикон. Пройдет он аз и буки,             Пройдет глаголь, добро и есть;                         Дойдет он до живете; А имя ведь мое, оставя лесть,             На этом свете В огромном списке бытия Ознаменовано сей буквой-раскорякой. Итак, мой биограф, чтоб знать, каким был я,             Хорошим иль дурным писакой,             Мои творенья развернет.             На первом томе он заснет, Потом воскликнет: «Враль бесчинный!.. За то, что от него здесь мучились безвинно            И тот, кто вздор его читал, И тот, кто, не читав, в убыток лишь попал, За типографию, за то, что им наборщик,          Корректор, цензор, тередорщик          Совсем почти лишились глаз, — Я не пущу его с другими на Парнас!» Тогда какой-нибудь моей защитник славы          Шепнет зоилу: «Вы не правы!                  И верно, должен был          Иметь сей автор дарованье; А доказательство — Плещеева посланье!» Посланье пробежав, суровый мой зоил Смягчится, — и прочтут потомки в лексиконе: «Жуковский. Не весьма в чести при Аполлоне; Но боле славен тем, что изредка писал            К нему другой поэт, Плещеев;            На счастье русских стиходеев, Не русским языком сей автор воспевал; Жил в Болхове, с шестью детьми, с женою; А в доме у него жил Осип Букильон. Как жаль, что пренебрег язык отчизны он; Нас мог бы он ссудить богатою статьею». Вот так-то, по тебе, и я с другими в ряд. Но ухо за ухо, зуб за зуб, говорят,                    Ссылаясь на писанье; А я тебе скажу: посланье за посланье!.. Любезен твой конфектный Аполлон! Но для чего ж, богатый остротою, Столь небогат рассудком здравым он? Как, милый друг, с чувствительной душою, Завидовать, что мой кривой сосед И плут, и глуп, и любит всем во вред Одну свою противную персону; Что бог его — с червонцами мешок; Что, подражать поклявшись, Гарпагону Он обратил и душу в кошелек, — Куда ничто: ни чувство сожаленья, Ни дружество, ни жар благотворенья, Как ангел в ад, не могут проникать; Где место есть лишь векселям, нулями Унизанным, как будто жемчугами! Оставь его не живши умирать — И с общих бед проценты вычислять! Бесчувственность сама себе мучитель! И эгоист, слез чуждых хладный зритель, За этот хлад блаженством заплатил! Прекрасен мир, но он прекрасен нами! Лишь добрый в нем с отверстыми очами, А злобный сам очей себя лишил! Не для него природа воскресает, Когда в поля нисходит светлый май; Где друг людей находит жизнь и рай, Там смерть и ад порочный обретает! Как древния святой псалтыри звон, Так скромного страдальца тихий стон Чистейшу жизнь в благой душе рождает! О, сладостный благотворенья жар! Дар нищете — себе сторичный дар! Сокровищ сих бесчувственный не знает! Не для него послал творец с небес Бальзам души, утеху сладких слез! Ты скажешь: он не знает и страданья! — Но разве зло — страдать среди изгнанья, В надежде зреть отечественный край?.. Сия тоска и тайное стремленье — Есть с милыми вдали соединенье! Без редких бед земля была бы рай! Но что ж беды для веры в провиденье? Лишь вестники, что смотрит с высоты На нас святой, незримый Испытатель; Лишь сердцу глас: крепись! Минутный ты Жилец земли! Жив бог, и ждет создатель Тебя в другой и лучшей стороне! Дорога бурь приводит к тишине! Но, друг, для злых есть зло и провиденье! Как страшное ночное привиденье, Оно родит в них трепет и боязнь, И божий суд на языке их — казнь! Самим собой подпоры сей лишенный, Без всех надежд, без веры здесь злодей, Как бледный тать, бредет уединенно — И гроб вся цель его ужасных дней!.. Ты сетуешь на наш климат печальный! И я с тобой готов его винить! Шесть месяцев в одежде погребальной Зима у нас привыкнула гостить! Так! Чересчур в дарах она богата! Но… и зимой фантазия крылата! Украсим то, чего не избежим, Пленительной игрой воображенья, Согреем мир лучом стихотворенья И на снегах Темпею насадим! Томпсон и Клейст, друзья, певцы природы, Соединят вкруг нас ее красы! Пускай молчат во льдах уснувши воды И чуть бредут замерзлые часы, — Спасенье есть от хлада и мороза: Пушистый бобр, седой Камчатки дар, И камелек, откуда легкий жар На нас лиет трескучая береза. Кто запретит в медвежьих сапогах, Закутав нос в обширную винчуру, По холодку на лыжах, на коньках Идти с певцом в пленительных мечтах На снежный холм, чтоб зимнюю натуру В ее красе весенней созерцать. Твоя ж жена приятней всякой музы Тот милый край умеет описать, Где пел Марон, где воды Аретузы В тени олив стадам наводят сон; Где падший Рим, покрытый гордым прахом, Являет свой одряхший Пантеон Близ той скалы, куда народы с страхом И их цари, от всех земных концов, Текли принять ужасный дар оков. Ясней блестят лазурные там своды! Я часто сам, мой друг, в волшебном сне Скитаюсь в сей прелестной стороне, Под тенью мирт, склонившихся на воды, Или с певцом и Вакха и свободы, С Горацием, в сабинском уголке, Среди его простых соседей круга, В глазах любовь и сердце на руке, Делю часы беспечного досуга! Но… часто там, где ручеек журчит Под темною душистых лавров сенью, Где б мирному и быть уединенью, Остря кинжал, скрывается бандит, И грозные вдаль устремленны очи Среди листов, добычи ждя, горят, Как тусклые огни осенней ночи, Но… часто там, где нив моря шумят, Поля, холмы наводнены стадами, И мир в лугах, усыпанных цветами, Лишь гибели приманкой тишина, И красотой цветов облечена Готовая раскрыться пасть волкана. Мой друг, взгляни на жребий Геркулана И не ропщи, что ты гиперборей… Смотри, сбежал последний снег полей! Лишь утренник, сын мраза недозрелый, Да по верхам таящийся снежок, Да сиверкий при солнце ветерок Нам о зиме вещают отлетелой; Но лед исчез, разбившись, как стекло, Река, смирясь, блестит между брегами, Идут в поля оратаи с сохами, Лишь мельница молчит — ее снесло! Но что ж? и здесь найдем добро и зло. Ты знаешь сам: у нас от наводненья Премножество случалось разоренья. И пользою сих неизбежных бед Есть то, мой друг, что мой кривой сосед Чуть не уплыл в чистилище на льдине! Уже ревел окрест него потоп; Как Арион чудесный на дельфине, Уж на икре сидел верхом циклоп; Но в этот час был невод между льдами По берегам раскинут рыбаками, И рыбакам прибыток был велик: Им с щуками достался ростовщик! Так, милый друг, скажу я в заключенье: Пророчество для нас твое сравненье! Растает враг, как хрупкий вешний лед! Могущество оцепенелых вод, Стесненное под тяжким игом хлада, Все то ж, хотя незримо и молчит. Спасительный дух жизни пролетит — И вдребезги ничтожная преграда! О, русские отмстители-орлы! Уже взвились! Уже под облаками! Уж небеса пылают их громами! Уж огласил их клич ту бездну мглы, Где сдавлены, обвитые цепями, Отмщенья ждя, народы и с царями! О, да грядет пред ними русский бог! Тот грозный бог, который на Эвксине Велел пылать трепещущей пучине И раздробил сармату гордый рог! За ними вслед всех правых душ молитвы! Да грянет час карающия битвы! За падших месть! Отмщенье за Тильзит!.. Но, милый друг, вернее долетит Мольба души к престолу провиденья, В сопутствии летя благотворенья! И в светлый день, когда воскресший мир Поет хвалы подателю спасенья, Ужель один не вкусит наслажденья Сын нищеты? Ужель, забыт и сир, Средь братии, как в горестном изгнанье, Он с гимнами соединит стенанье И лишь слезой на братское лобзанье, Безрадостный, нам будет отвечать? Твоей душе легко меня понять! Еще тот кров в развалинах дымится, Где нищая вдовица с сиротой Ждала в тоске минуты роковой: На пепле сем пускай благословится Твоих щедрот незримая рука! Ах! милость нам и тяжкая сладка! Но ты — отец! Сбирай благословенья Спасаемых здесь благостью твоей На юные главы твоих детей! Их отличат они для провиденья! Увы, мой друг! что сих невинных ждет На том пути, где скрыт от нас вожатый, В той жизни, где всего верней утраты, Где скорбь без крыл, а радости крылаты, На то с небес к нам голос не сойдет! Но доблестью отцов хранимы чада! Она для них — твердейшая ограда!

К БАТЮШКОВУ

Послание

Сын неги и веселья, По Музе мне родной, Приятность новоселья Лечу вкусить с тобой; Отдам поклон Пенату, И милому собрату В подарок пук стихов. Увей же скромну хату Венками из цветов; Узорным покрывалом Свой шаткий стол одень, Вооружись фиалом, Шампанского напень, И стукнем в чашу чашей, И выпьем всё до дна: Будь верной Музе нашей Дань первого вина. Вхожу в твою обитель: Здесь весел ты с собой, И, лени друг, покой Дверей твоих хранитель. Всё ясно вкруг меня; Закат румяный дня Живее здесь играет На зелени лугов, И чище отражает Здесь виды берегов Источник тихоструйный; Здесь кроток вихорь буйный; Приятней сень листов Зефиры здесь колышут, И слаще негой дышут; Укромный домик твой Не златом — чистотой И светлостью пленяет; В окно твоё влетает Цветов приятный дух; Террас, пред ним дерновый Узорный полукруг; Там ландыши перловы, Там розовы кусты, Тюльпан, нарцисс душистой, И тубероза — чистой Эмблема красоты, С роскошным анемоном; Едва приметным склоном Твой сходит сад к реке; Шумит невдалеке Там мельница смиренна: С колёс жемчужна пена И брызгов дым седой; Мелькает над рекой Весёлая купальня, И, гость из края дальня, Уютный домик свой Там швабский гусь спесивой На острове под ивой, Меж дикою крапивой Беспечно заложил. Так! здесь приют поэта: Душа моя согрета Влияньем горних сил, И вся ничтожность света В глазах моих, как сон… Незримый Аполлон Промчался надо мною; Ликуй, мой друг-поэт. Довольнее судьбою Поэтов под луною И не было и нет. Их жизнь очарованье! Ты помнишь ли преданье? Разбить в уделы свет Преемник древний Крона Задумал искони. «Делитесь!» — с горня трона Бог людям рёк. Они Взроилися, как пчёлы, Шумящи по лугам — И все уже уделы Земные по рукам. Смиренный земледелец Взял труд и сельный плод, Могущество — Владелец; Купец равнину вод Наморщил под рулями; Взял откуп арендарь, А пастырь душ — алтарь И силу над умами. «Будь каждый при своём (Рёк царь земли и ада); Вы сейте, добры чада; Мне жертвуйте плодом». Но вот… с земли продела Приходит и поэт; Увы! ему удела Нигде на свете нет; К Зевесу он с мольбою; «Отец и властелин, За что забыт тобою Любимейший твой сын?» — «Не я виной забвенья. Когда я мир делил, В страну воображенья Зачем ты уходил?» — «Увы! я был с тобою (В слезах сказал певец); Величеством, красою Небес твоих, отец, Мои питались взоры; Там пели дивны хоры; Я сердце возносил К делам твоим чудесным… Но, ах! пленён небесным, Земное позабыл». — «Мой сын, уделы взяты; Мне жаль твоей утраты; Но рай перед тобой; Согласен ли со мной Делиться небесами? Блаженствуя с богами, Ты презришь мир земной». С тех пор — необожатель Подсолнечных сует — Стал верный обитатель Страны духов поэт, Страны неоткровенной: Туда непосвящённой Толпе дороги нет; Там чудотворны боги Весёлые чертоги Слияли из лучей, В мерцающей долине, Любимице своей «Фантазии» — богине; Её «Природа» мать; Беспечно ей играть Даёт она собою; Но, радуясь игрою, Велит её хранить Трём чадам первородным, Чтоб прихотям свободным Её не заманить В туманы заблуждений: То с пламенником «Гений», «Наука» с свитком «Муз», И с лёгкою уздою Очами зоркий «Вкус»; С весёлою сестрою Согласные, они Там нежными перстами Виют златые дни; Всё их горит лучами; Во всё дух жизни влит: В потоке там журчит Гармония Наяды: Храним Сильваном лес; Грудь юныя Дриады Под коркою древес Незримая пылает; Зефир струи ласкает И вьётся вкруг лилей; Нарцисс глядит в ручей; Среди прозрачной пены Летучих облаков Мелькает рог Селены, И в сумраке лесов Тоскует филомела. Хранят сего удела Магической покой «Невинность» — гений милый С «Беспечностью» — сестрой: И их улыбки силой Ни «Скукою» унылой, Ни мрачной «Суетой», Ни «Алчностью» угрюмой, Ни «Мести» грозной думой, Ни «Зависти» тоской Там светлость не мрачится; Там ясная таится, «Веселью» верный друг, «Гордынею» забыта, «Посредственность» — харита, И их согласный круг Одушевляем «Славой» — Не той богиней бед, Которая кровавой Кладёт венец побед В дымящиеся длани Свирепостию брани — Но милою, живой, Небесною сестрой Небесныя «Надежды»; Чужда порока, враг Безумца и невежды, Её жилища праг Ужасен недостойным; Но тем душам спокойным, Где чувство в простоте Как тихий день сияет, В могущей красоте Она себя являет, И, в них воспламенив К великому порыв, К прекрасному стремленье, Ко благу страстный жар, Им оставляет в дар: «Собою наслажденье».  Мой друг, и ты певец; И твой участок лира; И ты в мечтах жилец Незнаемого мира… В мечтах? Почто ж в мечтах? Почто мы не с крылами, И вольны лишь мечтами, А наяву в цепях? Почто сей тяжкий прах С себя не можем сринуть, И мир совсем покинуть, И нам дороги нет Из мрачного изгнанья В страну очарованья? Увы! мой друг… поэт, Призраками богатый, Беспечностью дитя — Он мог бы жить, шутя; Но горькие утраты Живут и для него, Хотя перед слепою Богинею покою Не тратит своего; Хотя одной молвою, Смотря на свет тайком, В своём углу знаком С бесславием тщеславных, С печалями забавных Фигляров-остряков, И с мукою льстецов Пред тронами ползущих И с бешенством падущих В изрытый ими ров — Но те живейши раны, Которые, как враны, Вгрызаясь в глубь сердец, В них радость истребляют И жизнь их пожирают, Их знает и певец. Какими, друг, мечтами Сберечь души покой, Когда перед глазами, Под дланью роковой, Погибнет то, что мило, И схваченный могилой Исчезнет пред тобой Души твоей родной; А ты, осиротелой, Дорогой опустелой Ко гробу осуждён Один, снедая слёзы, Тащить свои желёзы? И много ли замен Нам даст мечта крылата Тогда, как без возврата Блаженство улетит, С блаженством упованье, И в сердце замолчит Унывшее желанье; И ты, как палачом Преступник раздроблённый, И к плахе пригвождённый, В бессилии своём Ещё быть должен зритель, Как жребий-истребитель Всё то, чем ты дышал, Что, сердцем увлечённый, В надежде восхищённой, «Своим» уж называл, Другому на пожранье Отдаст в твоих глазах… Тебе ж одно терзанье Над гробом милых благ? Но полно!.. Муза с нами; Бессмертными богами Не всем, мой друг, она В сопутницы дана. Кто слышал в час рожденья Небесной девы глас, В ком искра вдохновенья С огнём души зажглась: Тот верный от судьбины Найдёт здесь уголок. В покрыты мглой пучины Замчался мой челнок… Но светит для унылой Ещё души моей Поэзии светило. Хоть прелестью лучей Бунтующих зыбей Оно не усмирило… Но мгла озарена; Но сладостным сияньем, Как тайным упованьем, Душа ободрена, И милая мелькает В дали моей Мечта… Доколь, мой друг, пленяет Добро и красота, Доколь огнём священным Душа ещё полна, И дверь растворена Пред взором откровенным В святой Природы храм, Доколь хариты нам Весёлые послушны: Дотоль ещё к бедам Быть может равнодушны. О добрый Гений мой, Последних благ спаситель И жребия смиритель, Да светит надо мной, Во мгле путеводитель, Твой, Муза, милый свет! А ты, мой друг — поэт, Храни твой дар бесценный; То Весты огнь священный; Пока он не угас — Мы живы, невредимы, И Рок неумолимый Свой гром неотразимый Бросает мимо нас. Но пламень сей лишь в ясной Душе неугасим. Когда любовью страстной Лишь то боготворим, Что благо, что прекрасно; Когда от наших лир Лиются жизни звуки, Чарующие муки, Сердцам дающи мир; Когда мы песнопеньем Несчастного дружим С сокрытым провиденьем, Жар славы пламеним В душе, летящей к благу, Стезю к убогих прагу Являем богачам, Не льстим земным богам, И дочери стыдливой Заботливая мать Гармонии игривой Сама велит внимать: Тогда и дарованье Во благо нам самим, И мы не посрамим Поэтов достоянья. О друг! служенье Муз Должно быть их достойно: Лишь с добрым их союз. Слияв в душе спокойной Младенца чистоту С величием свободы, Боготворя природы Простую красоту, Лишь благам неизменным, Певец — любимец мой, Доступен будь душой; Когда к дверям смиренным Обители твоей Придёт, с толпою Фей «Желаний» прихотливых, «Фортуна» — враг счастливых: Ты двери на замок; Пускай толпа стучится; Содом сей в уголок Поэта не вместится, Не вытеснив харит. Но если залетит «Веселий» рой вертляный — Дверь настежь, милый друг. Пускай в их шумный круг Войдут: и «Вакх» румяный, Украшенный венком, С состаревшим вином, С наследственною кружкой, И «Шутка» с погремушкой, И «Пляски» шумный хор — Им рад «Досуг» шутливый; Они осклабят взор «Работы» молчаливой. «Задумчивость» подчас Впускай в приют укромный: Её чуть слышный глас И взор приятно-томный Переливают в нас Покой и услажденье; Она уединенье Собой животворит; Она за дальни горы Нас к милому стремит — И радостные взоры, Согласные с душой, За синевой туманной Встречаются с желанной Возлюбленных мечтой; Её волшебной силой В гармонии унылой Осеннего листка И в тихом ветерка Вдоль рощи трепетаньи, И в легком содроганьи Дремавшия волны, Как будто с вышины, Спускается приятной Минувшего привет, И то, что невозвратно, Чего навеки нет, Опять животворится, И тихо веют, мнится, Над нашей головой Воздушною толпой Жильцы духовной сени Невозвратимых тени. Но, друг мой, приготовь В обители смиренной Ты терем отделённой: Иметь постой бессменной И «Дружба» и «Любовь» Привыкли у поэта; Лишась блестящих света Отличий и даров, Ему необходимо Под свой пустынный кров Всё то, что им любимо, Собрать в единый круг; С кем милая и друг, Тот в угол свой забвенный Обширныя вселенны Всю прелесть уместил; Он мир свой оградил Забором огорода, И вдаль за суетой Не следует мечтой. Посредственность, свобода, Животворящий труд, Веселие досуга Близ милыя и друга, И пенистый сосуд В час вечера приятной Под липой ароматной С забвением сует, Вот всё… Но, друг-поэт, Любовь — святой хранитель, Иль грозный истребитель Душевной чистоты. Отвергни сладострастья Погибельны мечты, И не восторгов — счастья В прямой ищи любви; Восторгов исступленье — Минутное забвенье; Отринь их, разорви Лаис коварных узы; Друзья стыдливых — Музы; Во храм священный их Прелестниц записных Толпа войти страшится… И что, мой друг, сравнится С невинною красой? При ней цветём душой! Она, как ангел милой, Одной явленья силой, Могущая собой, Вливает в сердце радость. О скромных взоров сладость! Движений тишина! Стыдливое молчанье, Где вся душа слышна! Речей очарованье! Беспечность простоты, И прелесть без искусства, Которая для чувства Прелесней красоты! Их несказанной властью Блаженнейшею страстью Душа растворена; Вкушает сладость рая; Земное отвергая, Небесного полна. О друг! доколе младость С мечтами не ушла, И жизнь не отцвела, Спеши любови сладость Невинную вкусить. Увы! пора любить Умчится невозвратно; Тогда — всему конец; Но буйностью развратной Испорченных сердец, Мой друг, да не сквернится Твой непорочный жар: Любовь есть неба дар; В ней жизни цвет хранится; Кто любит, тот душой, Как день весенний, ясен; Его любви мечтой Весь мир пред ним прекрасен… Ах! в мире сём — «она»… Её святым полна Присутствием природа, С денницею со свода Небес она летит, Предвестник наслажденья, И в смутном пробужденья Блаженстве говорит: Я в мире! я с тобою! В то час, когда тишиною Земля облечена, В молчании вселеннной Одна обвороженной Душе она слышна; К устам твоим она Касается дыханьем; Ты слышишь с содроганьем Знакомый звук речей, Задумчивых очей Встречаешь взор приятный, И запах ароматный Пленительных кудрей Во грудь твою лиётся, И мыслишь: ангел вьётся Незримый над тобой. При ней — задумчив, сладкой Исполненный тоской, Ты робок, лишь украдкой Стремишь к ней томный взор: В нём сердце вылетает; Несмел твой разговор; Твой ум не обретает Ни мыслей, ни речей; Задумчивость, молчанье, И страстное мечтанье — Язык души твоей; Забыты все желанья; Без чувства, без вниманья К тому, что пред тобой, Ты одинок с толпой; «Она» — в сём слове милом Вселенная твоя; С ней розно — лишь в унылом Мечтанье бытия Ты чувство заключаешь; Всечасно улетаешь Душою к тем краям, Где ангел твой прелестной; Твоё блаженство там За синевой небесной, В туманной сей дали — Там всё, что на земли И мило и священно, Вся жизнь, весь жребий твой, Как призрак оживлённой, Мелькает пред тобой. Живёшь воспоминаньем: Его очарованьем Преображённый свет Один везде являет Душе твоей предмет. Заря ли угасает, Летит ли ветерок От дремлющия рощи, Или покровом нощи Одеянный поток В водах являет тени Недвижных берегов, И тихих рощей сени, И тёмный ряд холмов — «Она» перед тобою; С природы красотою, Совсем в душе слита Любимая мечта. Когда воспламенённой Ты мыслию летишь К правителю вселенной, Или обет творишь Забыть стезю пророка, При всех изменах рока Быть добрым и прямым, И следовать святым Урокам и веленьям И тайным утешеньям Лишь совести одной, Когда, рассудка властью Торжествовав над страстью, Ты выше стал душой, Иль сироте, убитой Страданием, сокрытой Благотворил рукой — Кто, кто тогда с тобой? Кто чувст твоих свидетель? «Она»!.. твой друг, твоя Невинность, добродетель. Лишь счастием ея Ты счастье измеряешь, Лишь в нём соединяешь Все блага бытия. Любовь — себя забвенье! Ты молишь проведенье, Чтоб никогда тоской Взор милый не затмился, Чтоб грозный лишь с тобой Суд рока совершился. Лить слёзы, жертвой быть За ту, кем сердце жило, Погибнув, жизни милой Спокойствие купить — Вот жребий драгоценный! О друг! тогда для нас И бедствия священны. И пусть тот луч угас, Которым украшался Путь жизни пред тобой, Пускай навек с мечтой Блаженства ты расстался — Своих лишённый благ, Ты жив блаженством милой: Как тихое светило, Оно в твоих глазах Меж тучами играет, И дух не унывает При сладостных лучах. Прости ж, поэт бесценной, Пускай живут с тобой, В обители смиренной, Посредственность, покой, И музы, и хариты, И лары домовиты; Ты к ним любовь питай, Строй лиру для забавы, И мимоходом Славы Жилище посещай; И благодать святая Её с тобою будь! Но, с музами играя, Ты друга не забудь, Который, отстранившись От всех земных хлопот, И матери забот Фортуне поклонившись, Куда глаза глядят, Идёт своей тропою Беспечно за судьбою. Хотя и не богат Он милостями Счастья, Но Муза от ненастья Дала ему приют; Туда не забредут Ни хитрости разврата, Ни света суеты; Не зная нищеты, Не знает он и злата; Мечты — его народ: Сбирает с них доход Фантазия крылата. Что ждет его вдали, О том он забывает; Давно не доверяет Он счастью на земли. Но, друг, куда б Судьбою Он ни был приведён, Всегда, везде душою Он будет прилеплён Лишь к жизни непорочной; Таков к друзьям заочно, Каков и на глазах — Для них стихи кропает, И быть таким желает, Каким в своих стихах Себя изображает.

К А. Н. АРБЕНЕВОЙ

«Рассудку глаз! другой воображенью!» — Так пишет мне мой стародавний друг. По совести, такому наставленью Последовать я соглашусь не вдруг. Не славно быть циклопом однооким! Но почему ж славнее быть косым? А на земле, где опытом жестоким Мы учены лишь горестям одним, Не лучший ли нам друг воображенье? И не оно ль волшебным фонарем Являет нам на плате роковом Блестящее блаженства привиденье? О друг мой! Ум всех радостей палач! Лишь горький сок дает сей грубый врач! Он бытие жестоко анатомит: Едва пленил мечты наружный свет, Уже злодей со внутренним знакомит… Призрак исчез — и Грация — скелет. Оставим тем, кто благами богаты, Их обнажать, чтоб рок предупредить; Пускай спешат умом их истребить, Чтоб не скорбеть от горькой их утраты. Но у кого они наперечет, Тому совет: держись воображенья! Оно всегда в печальный жизни счет Веселые припишет заблужденья!             А мой султан — султанам образец! Не все его придворные поэты Награждены дипломами диеты Иль вервием… Для многих есть венец. Удавка тем, кто ищет славы низкой, Кто без заслуг, бескрылые, ползком, Вскарабкались к вершине Пинда склизкой — И давит Феб лавровым их венком. Пост не беда тому, кто пресыщенья Не попытал, родяся бедняком; Он с алчностью желаний незнаком. В поэте нет к излишнему стремленья! Он не слуга блистательным мечтам! Он верный друг одним мечтам счастливым! Давно сказал мудрец еврейский нам: Все суета! Урок всем хлопотливым. И суета, мой друг, за суету — Я милую печальной предпочту: Под гибельной Сатурновой косою Возможно ли нетленного искать? Оно нас ждет за дверью гробовою; А на земле всего верней — мечтать!             Пленительно твое изображенье! Ты мне судьбу завидную сулишь И скромное мое воображенье Высокою надеждой пламенишь. Но жребий сей, прекрасный в отдаленье, Сравнится ль с тем, что вижу пред собой? Здесь мирный труд, свобода с тишиной, Посредственность, и круг друзей священной, И муза, вождь судьбы моей смиренной! Я не рожден, мой друг, под той звездой, Которая влечет во храм Фортуны; Мне тяжелы Ареевы перуны. Кого судьба для славы обрекла, Тому она с отважностью дала И быстроту, и пламенное рвенье, И дар: ловить летящее мгновенье, Препятствия в удачу обращать И гибкостью упорство побеждать! Ему всегда с надеждой исполненье, Но есть ли что подобное во мне? И тени нет сих редких дарований! Полжизни я истратил в тишине; Застенчивость, умеренность желаний, Привычка жить всегда с одним собой, Доверчивость с беспечной простотой — Вот все, мой друг; увы, запас убогой! Пойду ли с ним той страшною дорогой, Где гибелью грозит нам каждый шаг? Кто чужд себе, себе тот первый враг! Не за своим он счастием помчится, Но с собственным безумно разлучится. Нельзя искать с надеждой не обресть. А неуспех тяжеле неисканья. И мне на что все счастия даянья? С кем их делить? Кому их в дар принесть?.. «Полезен будь!» — Так! польза — долг священный! Но мне твердит мой ум не ослепленный: Не зная звезд, брегов не покидай! И сильным вслед, бессильный, не дерзай! Им круг большой, ты действуй в малом круге! Орел летит отважно в горный край! Пчела свой мед на скромном копит луге! И, не входя с моей судьбою в спор, Без ропота иду вослед за нею! Что отняла, о том не сожалею! Чужим добром не обольщаю взор. Богач ищи богатства быть достойным, Я обращу на пользу дар певца — Кому дано бряцаньем лиры стройным Любовь к добру переливать в сердца, Тот на земле не тщетный обитатель. Но царь, судья, и воин, и писатель, Не равные степенями, равны В возвышенном к прекрасному стремленье. Всем на добро одни права даны! Мой друг, для всех одно здесь Провиденье! В очах сего незримого Судьи Мы можем все быть равных благ достойны; Среди земных превратностей спокойны И чистыми сберечь сердца свои! Я с целью сей, для всех единой в мире, Соединю мне сродный труд певца; Любить добро и петь его на лире — Вот все, мой друг! Да будет власть Творца!

«Истратили напрасно…»

Хорошо, что ваше письмо коротко, но то дурно,

что оно не ясно; почему и не могу я

Сказать вам: коротко да ясно!

Истратили напрасно Зеленых вы чернил! Какой вам злоязычник Меня так очернил, Что будто я — как в птичник Кукушка иль сова — Попался в плен опасный Красавицы прекрасной?! Что будто голова Моя совсем вскружилась От двух каких-то глаз, Что я забыл Парнас, Что муза раздружилась И Феб в вражде со мной? Такою клеветой Обижен я жестоко, Исткните — пишут — око, Смущающее вас! И был бы я циклопом, Когда б хоть ненароком От тех смутился глаз, Которым повелитель Петр Яковлев, правитель С округами Орла! Но, к счастью, тут нашла Коса на крепкий камень! Не тронул сердца пламень! Избавилось оно От нового постоя!.. А служба — вот иное! Но я служу давно! Кому? — Султану Фебу! И лезу прямо к небу, С простых чинов начав! Я прежде был пристав Крылатого Пегаса; За стойлами Парнаса Душистыми глядел. Но вскоре произвел Не в очередь, за рвенье, И прочим в поощренье, Державный Феб потом Меня истопником Своих племянниц Граций, Которым наш Гораций — Державин так знаком; Не торфом, не дровами, Но глупыми стихами У Граций топят печь! Я, не жалея плеч, Таскал стихи Хлыстова! Но как ни раздувал, Костер мой не пылал… Злодей водой писал! И принужден бывал Кубышкина сухого С сырым Хлыстовым жечь, Чтоб хоть немного печь Поразогреть харитам! Досталось и другим, И русским и чужим, Проказникам пиитам! Ах! часто и своим Уродливым твореньем, С сердечным сокрушеньем, Я печку затоплял! Мой чин на Пинде мал, Но жду я повышенья! Итак, за приглашенье Идти служить царю Я вас благодарю, Но с Фебом не расстанусь! Зато всегда останусь, Так, как и прежде был, Арбеневой я мил, За то, что сам ей душу Издетства подарил! А раз что полюбил, К тому уж не нарушу Любви моей вовек! Я, право, человек — Когда судить не строго — Каких на свете много!

ТУРГЕНЕВУ, В ОТВЕТ НА ЕГО ПИСЬМО[46]

Послание

Друг, отчего печален голос твой? Ответствуй, брат, реши мое сомненье. Иль он твоей судьбы изображенье? Иль счастие простилось и с тобой? С стеснением письмо твое читаю; Увы! на нем уныния печать; Чего не смел ты ясно мне сказать, То все, мой друг, я чувством понимаю. Так, и на твой досталося удел; Разрушен мир фантазии прелестной; Ты в наготе, друг милый, жизнь узрел; Что в бездне сей таилось, все известно — И для тебя уж здесь обмана нет. И, испытав, сколь сей изменчив свет, С пленительным простившись ожиданьем, На прошлы дни ты обращаешь взгляд И без надежд живешь воспоминаньем. О! не бывать минувшему назад! Сколь весело промчалися те годы, Когда мы все, товарищи-друзья, Делили жизнь на лоне у Свободы! Беспечные, мы в чувстве бытия, Что было, есть и будет, заключали, Грядущее надеждой украшали — И радостным оно являлось нам. Где время то, когда по вечерам В веселый круг нас музы собирали? Нет и следов; исчезло  все — и сад И ветхий дом, где мы в осенний хлад Святой союз любви  торжествовали И звоном чаш шум ветров заглушали. Где время то, когда наш милый брат Был с нами, был всех радостей душою? Не он ли нас приятной остротою И нежностью сердечной привлекал? Не он ли нас тесней соединял? Сколь был он прост, нескрытен в разговоре! Как для друзей всю душу обнажал! Как взор его во глубь сердец вникал! Высокий дух пылал в сем быстром взоре. Бывало, он, с отцом рука с рукой, Входил в наш круг — и радость с ним являлась: Старик при нем был юноша живой, Его седин свобода не чуждалась… О нет! он был милейший нам собрат; Он отдыхал от жизни между нами, От сердца дар его был каждый взгляд, И он друзей не рознил с сыновьями… Увы! их нет… мы ж каждый по тропам Незнаемым за счастьем полетели, Нам прошептал какой-то голос: там! Но что? и где? и кто вожатый к цели? Вдали сиял пленительный призрак — Нас тайное к нему стремленье мчало; Но опыт вдруг накинул покрывало На нашу даль — и там один лишь мрак. И, верою к грядущему убоги, Задумчиво глядим с полудороги На спутников, оставших назади, На милую Фантазию с мечтами… Изменница! навек простилась с нами, А все еще твердит, свое: иди! Куда идти? что ждет нас в отдаленье? Чему еще на свете веру дать? И можно ль, друг, желание питать, Когда для нас столь бедно исполненье? Мы разными дорогами пошли: Но что ж, куда они нас привели? Всё к одному, что счастье — заблужденье. Сравни, сравни себя с самим собой: Где прежний ты, цветущий, жизни полный? Бывало, все — и солнце за горой, И запах лип, и чуть шумящи волны, И шорох нив, струимых ветерком, И темный лес, склоненный над ручьем, И пастыря в долине песнь простая — Веселием всю душу растворяя, С прелестною сливалося мечтой: Вся жизни даль являлась пред тобой; И ты, восторг предчувствием считая, В событие надежду обращал. Природа та ж… но где очарованье? Ах! с нами, друг, и прежний мир пропал; Пред опытом умолкло упованье; Что в оны дни будило радость в нас, То в нас теперь унылость пробуждает; Во всем, во всем прискорбный слышен глас, Что ничего нам жизнь не обещает. И мы еще, мой друг, во цвете лет. О, беден, кто себя переживет! Пред кем сей мир, столь некогда веселый, Как отчий дом, ужасно опустелый: Там в старину все жило, все цвело, Там он играл младенцем в колыбели; Но время все оттуда унесло, И с милыми веселья улетели; Он их зовет… ему ответа нет; В его глазах развалины унылы; Один его минувшей жизни след: Утраченных безмолвные могилы. Неси ж туда, где наш отец и брат Спокойным сном в приюте гроба спят, Венки из роз, вино и ароматы; Воздвигнем, друг, там памятник простой Их бытия… и скорбной нашей траты. Один исчез из области земной В объятиях веселыя Надежды.[47] Увы! он зрел лишь юный жизни цвет; С усилием его смыкались вежды; Он сетовал, навек теряя свет — Где милого столь много оставалось, — Что бытие так рано прекращалось. Но он и в гроб Мечтой сопровожден. Другой… старик… сколь был он изумлен Тогда, как смерть, ошибкою ужасной, Не над его одряхшей головой, Над юностью обрушилась прекрасной![48] Он не роптал: но с тихою тоской Смотрел на праг покоя и могилы — Увы! там ждал его сопутник милый; Он мыслию, безмолвный пред судьбой, Взывал к творцу: да пройдет чаша мимо! Она прошла…[49] и мы в сей край незримый Летим душой за милыми вослед; Но к нам от них желанной вести нет; Лишь тайное живет в нас ожиданье… Когда ж? когда?.. Друг милый, упованье! Гробами их рубеж означен тот, За коим нас свободы гений ждет, С спокойствием, бесчувствием, забвеньем. Пришед туда, о друг, с каким презреньем Мы бросим взор на жизнь, на гнусный свет; Где милое один минутный цвет; Где доброму следов ко счастью нет; Где мнение над совестью властитель; Где все, мой друг, иль жертва, иль губитель!.. Дай руку, брат! как знать, куда наш путь Нас приведет, и скоро ль он свершится, И что еще во мгле судьбы таится — Но дружба нам звездой отрады будь; О прочем здесь останемся беспечны; Нам счастья нет: зато и мы — не вечны!

ПИСЬМО К ***

      Я сам, мой друг, не понимаю, Как можно редко так писать К друзьям, которых обожаю, Которым все бы рад отдать!.. Подруга детских лет, с тобою Бываю сердцем завсегда И говорить люблю мечтою… Но говорить пером — беда! День почтовой есть день мученья! Для моего воображенья Враги — чернильница с пером! Сидеть согнувшись за столом И, чтоб открыть души движенья, Перо в чернилы помакать, Написанное ж засыпать Скорей песком для сбереженья — Все это, признаюсь, мне ад! Что ясно выражает взгляд Иль голоса простые звуки, То на бумаге, невпопад, Для услаждения разлуки, Должны в определенный день Мы выражать пером!.. А лень, А мрачное расположенье, А сердца тяжкое стесненье Всегда ль дают свободу нам То мертвым поверять строкам, Что в глубине души таится? Неволи мысль моя страшится: Я автор — но писать ленив! Зато всегда, всегда болтлив, Когда твои воображаю Столь драгоценные черты И сам себе изображаю, Сколь нежно мной любима ты! Всегда, всегда разгорячаешь Ты пламенной своей душой И сердце и рассудок мой! О, сколь ты даром обладаешь Быть милой для твоих друзей! Когда письмо твое читаю, Себя я лучшим ощущаю, Довольней участью своей, И будущих картина дней Передо мной животворится, И хоть на миг единый мнится, Что в жизни все имею я: Любовь друзей — судьба моя. Храни, о друг мой неизменный, Сей для меня залог священный! Пиши — когда же долго нет Письма от твоего поэта, Все верь, что друг тебе поэт,— И жди с терпением ответа!

К ВОЕЙКОВУ[50]

Послание

Добро пожаловать, певец, Товарищ-друг, хотя и льстец, В смиренную обитель брата; Поставь в мой угол посох свой, И умиленною мольбой Почти домашнего Пената. Садись — вот кубок! в честь друзьям! И сладкому воспоминанью, И благотворному свиданью, И нас хранившим небесам! Ты был под знаменами славы; Ты видел, друг, следы кровавы На Русь нахлынувших врагов, Их казнь, и ужас их побега; Ты, строя свой бивак из снега, Себя смиренью научал И, хлеб водою запивая, «Хвала, умеренность златая!» С певцом Тибурским восклицал. Ты видел Азии пределы; Ты зрел ордынцев лютый край И лишь обломки обгорелы Там, где стоял Шери-Сарай, Батыя древняя обитель; Задумчивый развалин зритель, Во днях минувших созерцал Ты настоящего картину И в них ужасную судьбину Батыя новых дней читал. В Сарепте зрелище иное: Там братство христиан простое Бесстрастием ограждено От вредных сердцу заблуждений, От милых сердцу наслаждений. Там вечно то же и одно; Всему свой час: труду, безделью; И легкокрылому веселью Порядок крылья там сковал. Там, видя счастие в покое, Ты все восторги отдавал За нестрадание святое; Ты зрел, как в тишине семей, Хранимы сердцем матерей, Там девы простотой счастливы, А юноши трудолюбивы От бурных спасены страстей Рукой занятия целебной; Ты зрел, как вшедши в божий храм, Они смиренно к небесам Возводят взор с мольбой хвалебной, И служат сердцем божеству, Отринув мрак предрассужденья… Что уподобим торжеству, Которым чудо искупленья Они в восторге веры чтут?.. Всё тихо… полночь… нет движенья… И в трепете благоговенья Все братья той минуты ждут, Когда им звон-благовеститель Провозгласит: воскрес спаситель!.. И вдруг… во мгле… средь тишины, Как будто с горней вышины С трубою ангел-пробудитель, Нисходит глас… алтарь горит, И братья пали на колени, И гимн торжественный гремит, И се, идут в усопших сени, О, сердце трогающий вид! Под тенью тополей, ветвистых Берез, дубов и шелковиц, Между тюльпанов, роз душистых Ряды являются гробниц: Здесь старцев, там детей могила, Там юношей, там дев младых — И Вера подле пепла их Надежды факел воспалила… Идут к возлюбленных гробам С отрадной вестью воскресенья; И все — отверзтый светлый храм, Где, мнится, тайна искупленья Свершается в сей самый час, Торжественный поющих глас, И братий на гробах лобзанье (Принесших им воспоминанье И жертву умиленных слез), И тихое гробов молчанье, И соприсутственных небес Незримое с землей слиянье — Все живо, полно божества; И верных братий торжества Свидетели, из тайной сени Исходят дружеские тени, И их преображенный вид На сладку песнь: «Воскрес спаситель —…» Сердцам «воистину» гласит, И самый гроб их говорит: Воскреснем! жив наш искупитель! — И сей оставивши предел, Ты зрел, как Терек в быстром беге Меж виноградников шумел, Где часто, притаясь на бреге, Чеченец иль черкес сидел Под буркой, с гибельным арканом; И вдалеке перед тобой, Одеты голубым туманом, Гора вздымалась над горой, И в сонме их гигант седой, Как туча, Эльборус двуглавый. Ужасною и величавой Там все блистает красотой: Утесов мшистые громады, Бегущи с ревом водопады Во мрак пучин с гранитных скал; Леса, которых сна от века Ни стук секир, ни человека Веселый глас не возмущал, В которых сумрачные сени Еще луч дневный не проник, Где изредка одни олени, Орла послышав грозный крик, Теснясь в толпу, шумят ветвями И козы легкими ногами Перебегают по скалам. Там все является очам Великолепие творенья! Но там — среди уединенья Долин, таящихся в горах,— Гнездятся и балкар, и бах, И абазех, и камукинец, И карбулак, и абазинец, И чечереец, и шапсук: Пищаль, кольчуга, сабля, лук И конь — соратник быстроногий Их и сокровища и боги; Как серны, скачут по горам, Бросают смерть из-за утеса; Или, по топким берегам, В траве высокой, в чаще леса Рассыпавшись, добычи ждут. Скалы свободы их приют; Но дни в аулах их бредут На костылях угрюмой лени; Там жизнь их — сон; стеснясь в кружок И в братский с табаком горшок Вонзивши чубуки, как тени В дыму клубящемся сидят И об убийствах говорят Иль хвалят меткие пищали, Из коих деды их стреляли; Иль сабли на кремнях острят, Готовясь на убийства новы. Ты видел Дона берега; Ты зрел, как он поил шелковы Необозримые луга, Одушевленны табунами; Ты зрел, как тихими водами Меж виноградными садами Он, зеленея, протекал И ясной влагой отражал Брега, покрытые стадами, Ряды стеснившихся стругов И на склонении холмов Донских богатырей станицы; Ты часто слушал, как певицы Родимый прославляют Дон, Спокойствие станиц счастливых, Вождей и коней их ретивых; С смиреньем отдал ты поклон Жилищу Вихря-атамана И из заветного стакана Его здоровье на Цимле Пил, окруженный стариками, И витязи под сединами Соотчичам в чужой земле «Ура!» кричали за тобою. Теперь ты случая рукою В обитель брата приведен, С ним вспомнишь призраки златые Невозвратимых тех времен, Когда мы — гости молодые У милой Жизни на пиру — Из полной чаши радость пили И счастье наше! говорили В своем пророческом жару… Мой друг, пророчество прелестно! Когда же сбудется оно! Еще вдали и неизвестно Все то, что нам здесь суждено… А время мчится без возврата,  И жизнь-изменница за ним; Один уходим за другим; Друг, оглянись… еще нет брата, Час от часу пустее свет; Пустей дорога перед нами. Но так и быть!., здесь твой поэт С смиренной музою, с друзьям!; В смиренном уголке живет И у моря погоды ждет. И ты, мой друг, чтобы мечтою Грядущее развеселить, Спешишь волшебных струн игрою В нем спящий гений пробудить; И очарованный тобою, Как за прозрачной пеленою, Я вижу древни чудеса: Вот наше солнышко-краса Владимир-князь с богатырями; Вот Днепр кипит между скалами; Вот златоверхий Киев-град; И бусурманов тьмы, как пруги, Вокруг зубчатых стен кипят; Сверкают шлемы и кольчуги: От кликов, топота коней, От стука палиц, свиста пращей Далеко слышен гул дрожащий; Вот, дивной облечен броней, Добрыня, богатырь могучий, И конь его Златокопыт; Чрез степи и леса дремучи Не скачет витязь, а летит, Громя Зилантов, и Полканов, И ведьм, и чуд, и великанов; И втайне девица-краса За дальни степи и леса Вослед ему летит душою; Склоняся на руку главою, На путь из терема глядит И так в раздумье говорит: «О ветер, ветер! что ты вьешься? Ты не от милого несешься, Ты не принес веселья мне; Играй с касаткой в вышине, По поднебесью с облаками, По синю морю с кораблями — Стрелу пернатую отвей От друга — радости моей». Краса-девица ноет, плачет; А друг по долам, холмам скачет, Летя за тридевять земель; Ему сыра земля постель; Возглавье щит; ночлег дубрава; Там бьется с бабою-ягой; Там из ручья с живой водой, Под стражей змея шестиглава, Кувшином черпает златым; Там машет дубом перед ним Косматый людоед Дубыня; Там заслоняет путь Горыня; И вот внезапно занесен В жилище чародеев он; Пред ним чернеет лес ужасный! Сияет блеск вдали прекрасный; Чем ближе он — тем дале свет; То тяжкий филина полет, То вранов раздается рокот; То слышится русалки хохот; То вдруг из-за седого пня Выходит леший козлоногий; И вдруг стоят пред ним чертоги, Как будто слиты из огня — Дворец волшебный царь-девицы; Красою белые колпицы, Двенадцать дев к нему идут И песнь приветствия поют; И он… Но что? куда мечтами Я залетел тебе вослед — Ты чародей, а не поэт; Ты всемогущими струнами Мой падший гений оживил… И кто, скажи мне, научил Тебя предречь осмью стихами В сей книге с белыми листами Весь сокровенный жребий мой? Признаться ли?.. Смотрю с тоской, С волнением непобедимым На белые сии листы, И мнится, перстом невидимым Свои невидимы черты На них Судьба уж написала. Что б ни было… сей дар тебе Отныне дружба завещала; Она твоя… молись Судьбе, Чтоб в ней наполнились страницы. Когда, мой друг, тебе я сам Ее в веселый час подам И ты прочтешь в ней небылицы, За быль рассказанные мной, То знай, что счастлив жребий мой, Что под надзором провиденья, Питаясь жизнью в тишине, Вблизи всего, что мило мне, Я на крылах воображенья, Веселый здесь, в тот мир летал И что меня не покидал Мой верный ангел вдохновенья… Но, друг, быть может… как узнать?.. Она останется пустая, И некогда рука чужая Тебе должна ее отдать В святой залог воспоминанья, Увы! и в знак, что в жизни сей Милейшие души моей Не совершилися желанья. Прими ее… и пожалей.

БЕСПОДОБНАЯ ЗАПИСКА К ТРЕМ СЕСТРИЦАМ В МОСКВУ

        Скажите, милые сестрицы, Доехали ль, здоровы ль вы? И обгорелыя столицы Сочли ли дымные главы? По Туле много ли гуляли? Все те же ль там — завод, ряды, И все ли там пересчитали Вы наших прежних лет следы? Покрытая пожарным прахом, Москва, разбросанный скелет, Вам душу охладила ль страхом? А в Туле прах минувших лет Не возвратил ли вспоминанья О том, что было в оны дни, Когда нам юность лишь одни Пленительные обещанья Давала на далекий путь, Признав неопытность в поруку?.. Тогда, подав надежде руку, Не мнили мы, чтоб обмануть Могла сопутница крылата! Но время опыт привело! И многих, многих благ утрата Велит сквозь темное стекло Смотреть на счастие земное, Чтобы сияние живое Его пленительных лучей Нам вовсе глаз не заслепило!.. Друзья, что верно в жизни сей? Что просто, но что сердцу мило, Собрав поближе в малый круг (Чтоб взор наш мог окинуть вдруг), Мечты уступим лишь начавшим Идти дорогою земной И жребия не испытавшим! Для них надежды сон златой! А нам будь в пользу пробужденье! И мы, не мысля больше вдаль, Терпеньем усладим печаль, Веселью верой в провиденье Неизменяемость дадим! Сей день покоем озлатим, Красою мыслей и желаний И прелестью полезных дел, Чтоб на неведомый предел Сокровище воспоминаний (Прекрасной жизни зрелый плод) Нам вынесть из жилища праха И зреть открытый нам без страха Страны обетованной вход.