Помоги проекту - поделись книгой:
35
10 февр<аля 19>58
Дорогой Владимир Федорович!
От Иваска «Опытов» не получил или еще не получил (спасибо, кстати, за протекцию!), но Вашу статью[182] прочел — прислали на время по моей просьбе знакомые. Сделана она блестяще, но для меня лично (не сердитесь, дорогой!) звучит как… речь талантливейшего адвоката, защищающего растлителя и убийцу семилетней девочки. Разница, само собой разумеется, в том, что адвокат защищает за деньги, а Вы за совесть. Но впечатление примерно такое же (я, конечно, сгущаю краски, но Вы сами однажды сказали, что поэт имеет право на преувеличение!). Вы даже, подобно настоящему адвокату, позаботились и о смягчающих вину обстоятельствах, словно предчувствуя, что присяжные подсудимого едва ли оправдают. Я имею в виду с трудом разысканное Вами у Иванова «все-таки»[183]. Ну да, формально оно у него несколько раз встречается, но для меня звучит оно примерно так, как в устах вышеупомянутого растлителя и убийцы звучали бы слова: «Вот ты и чистенькая, и светленькая, и беленькая, а я сейчас тебя все-таки придушу!» Никакого подлинного «все-таки» я у И<ванова> не вижу. Вот так и адвокат сказал бы: «подсудимый иногда на Пасху в церковь ходил и шерстяной платок своей тетке подарил!» Но девочку-то он все-таки придушил!! Я не думаю, между прочим, чтобы за эту часть В<ашей> защиты Иванов был бы Вам благодарен — ему приятнее ходить в циниках. Это, вероятно, Вам хотелось бы. чтобы такое «все-таки» у И<ванова> было, ибо иначе Вам с ним в какой-то степени все же не по пути. И это очень знаменательно (а для тех, кому Вы дороги, отрадно), что Вам такое «все-таки» у Иванова непременно найти захотелось. Вообще, в В<ашем> отношении к И<ванову> что-то, по-моему, неблагополучно. Вы то и дело противоречите сами себе. Если, как Вы пишете в концовке своей статьи, Вы «все-таки верите в ценности этого мира, несмотря на его безобразия и бессмыслицы», то Иванов должен был бы быть Вам в сущности органически чужд и писать о нем надо было бы в таком случае рассудочнее, да и Ваша формула: «мы все — Ивановы»[184] тогда неверна и к Вам, например, не относится. Мне думается, что Вы больше соблазнены и эпатированы ивановской диалектикой, его изобразительной изощренностью, чем внутренне с ним связаны. Вас очаровала, например, рифма «неучем — не о чем»[185], а какие из-за нее выглядывают рожки — Вы проглядели. Так иные и симпатичнейшие и талантливейшие западные писатели, ученые, даже теологи очарованы «красотой» коммунистических идей. Вы представляетесь мне человеком совсем другого склада и толка, чем Иванов. Я понимаю, что можно гутировать[186] поэзию И<ванова>, я сам ее гутирую, но я не капитулирую перед ним, а уж славословить ее и утверждать в мире, как это получилось у Вас, не могу никак. Я отнюдь не ортодоксально верующий человек, и если я не приемлю стихов И<ванова>, то отнюдь не с церковных позиций (кстати: дар не всегда от Бога, он может быть и от Дьявола, о последнем напрасно забывают!). Что мне особенно отвратительно в И<ванове> — это его полнейшее неуважение к человеку. Выражаясь в более высоком плане: меня отвращает от И<ванова> то, что его стихи — хула на Духа Святого. В Евангелии сказано, что всякая хула простится человеку (т. е. даже хула на Бога и Христа), но хула на Духа Святого не простится человеку. Почему? Да потому, что хула на Духа Святого есть хула не на какое-то отвлеченное понятие, а на всякое духовное начало и естество в человеке, а отрицать его в человеке — хуже убийства и самоубийства. Как бы ни было это естество ограничено, искажено — оно существует и в каких-то формах проявляется, и такие проявления могут быть и благодатно действенны на своем отрезке времени и места, и как-то «отлагаться» в общей поступательной истории мира. Отрицать это — значит совершить смертоубийство и мира и человека. И такое смертоубийство Иванов совершает в каждом своем стихотворении, а что кривая, описанная топором в воздухе, красива и стук отлетевшей головы о помост музыкален — это уж особая статья. Я скорее готов простить Демьяну Бедному его богохульные стихи, потому что они «только» хула на Бога, а не на духовное естество в человеке (ибо в каком-то искаженном аспекте даже Д<емьян> Б<едный> в него верит!).
Мне мерещится, что в тайниках своей души Вы не можете не чувствовать какого-то отталкивания от Иванова. Отсюда, думается мне, и В<аши> попытки «смягчить» Иванова: пресловутое «все-таки», Ваша тайная надежда, что с пера И<ванова> «соскользнут еще неожиданности» (т. е. не то, что он пишет сейчас), цитированная уже мною концовка В<ашей> статьи и др. Всем этим Вы, в сущности, в значительной степени зачеркиваете все Ваши предыдущие восторги.
С «противниками» И<ванова> Вы расправились, на мой взгляд, слишком поверхностно и неубедительно[187]. Кстати: я лично не требую, чтобы И<ванов> покончил с собой, но считал бы логичным, если бы он замолчал, а то, отвергая всякие ценности, он все же пытается таковые (отрицательные, но ведь ценности!) создать и тем противоречит сам себе. Ходасевич был куда последовательнее (и честнее), когда, ужаснувшись, замолчал.
Кстати о Ходасевиче. Я не согласен с Вашим определением его поэзии[188]. Ходасевич, по-моему, вовсе не «редко видит мир» (за исключением деталей), как Вы утверждаете. Ходасевич видел больше того, что есть в мире, он видел надмирное. Но т. к. он видел и близкий ему мир, а в дальнем не был прочен — он ужаснулся и произошел срыв. Ходасевичи не вымирают, а еще только зарождаются. Подлинного Ходасевича обычно не понимают, как не понимают подлинного Гумилева (он начал раскрываться лишь в своих поздних стихах) те, кто видит в нем только конквистадора и георгиевского кавалера. «Ниже» Иванова уже не скажешь, дальше некуда, он — предел падения. «Выше» Ходасевича и позднего Гумилева подымутся еще многие, ибо высота — беспредельна, но едва ли Вы до этого доживете. И на Баратынского Вы, на мой взгляд, напрасно киваете[189]. Баратынский говорит о неблагополучии в мире и в человеке как о трагедии, а Иванов — как о происшествии. Вообще в статье Вашей и помимо основного (т. е. В<ашего> отношения к И<ванову>) много, по-моему, спорного в деталях, что, впрочем, не лишает ее большого блеска и очень интересных мыслей.
Надеюсь, дорогой, что Вы на меня не в обиде? Вы знаете, как я Вас ценю, насколько Вы мне даже «просто» как человек симпатичны. Написал я Вам от всего сердца и только потому, что и в самом И<ванове>, и в Вашем к нему отношении вижу некую неправду, мимо которой не могу пройти равнодушно.
Пишу Вам ночью, дежуря у постели больной жены. Уже 3 недели она в очень тяжелом состоянии — сердце (angina pectoris[190]). Измучились оба… Письмо В<аше> получил. Желаю от души успеха и удачи в работе!
Душевно Ваш Д. Кленовский
36
10 апр<еля 19>58
Дорогой Владимир Федорович!
Сердечно поздравляю Вас и Вашу супругу со Светлым Христовым праздником и шлю мои наилучшие пожелания!
Письмо Ваше получил. Продолжать наш спор в письмах, конечно же, не имеет смысла! Главное же: о вкусах не спорят! Кто любит дыню, кто арбуз, а кто и свиной хрящик… А для того, что любо, найдешь всегда и самые веские для себя (но самые невеские для другого!) доводы. Так что, повторяю, спорить дальше не стоит. И это даже хорошо, что вкусы у людей разные. Мир должен быть разнообразен и многообразен!
Только по нескольким «пунктам» Вашего письма хочется еще с Вами поговорить, но они к существу спора почти не имеют отношения.
1) Не понимаю, почему Вы должны бросить писать о живых поэтах? Ведь и с Вашей точкой зрения на мертвых могут многие не согласиться (как я не соглашаюсь, например, с Вашим восприятием Ходасевича), т<ак> ч<то> мороки с ними будет у Вас не меньше, чем с живыми!
2) Если советские поэты «просто (т. е. всего лишь — Д. К.) пишут мертвые вещи» (Ваши слова), то ведь это тоже от дьявола, как и советская власть! Все мертвое в искусстве — величина отрицательная. Эти «мертвые вещи» — продукт дьявольской власти.
3) Разъясняю слова «кривая топора». Я имел в виду, что движение (взмах) топора в руках палача в момент казни может быть эстетически красивым (и в инфернальности может быть внешняя красота) и в этом смысле эстетом же оценено, но эта красота не оправдывает профессии… и деиста.
4) В Вашей «транскрипции» получилось так, словно я предпочитаю поэта Демьяна Бедного поэту Георгию Иванову. Такой, как Вы правильно выразились, «чепухи» я сказать не мог. Я высказал только мысль, что антирелигиозная концепция Аемьяна наивнее и в конечном счете невиннее ивановской. О предпочтении Демьяна Иванову как поэта и речи, конечно, быть не может, и я удивляюсь, что Вы могли заподозрить меня в такой ереси. Либо я неясно высказал свою мысль, либо Вы меня неправильно поняли.
5) Есть одно место в Вашем письме, которое меня не скажу чтобы обидело, но сильно огорчило. Вы пишете буквально: «Кстати, Иванов в госпитале в очень скверном состоянии. Надеюсь, в этой “плоскости” Вы его не будете отвергать». За кого, дорогой, Вы меня принимаете? Неужели Вы предполагаете, что я могу радоваться болезни Иванова или желать его смерти? До такой низости я еще не дошел! Стихи Иванова я отвергаю, конечно, независимо от состояния его здоровья, но зла ему лично не желал и не желаю. То, что Вы меня в этом могли заподозрить, меня, откровенно говоря, никак не порадовало. Мне помнится, я Вам писал, что я высоко ценю мастерство Иванова и получаю от его стихов своего рода профессиональное наслаждение, но все это не перерастает у меня, как у Вас, в провозглашение поэзии Иванова неким высшим духовным достижением.
Сердечный привет!
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
Иваск мне «Опытов», несмотря на В<ашу> просьбу, не прислал. Он меня вообще не жалует.
37
31 июля 1958
Дорогой Владимир Федорович!
Давно В<ам> не писал — это потому, что над женой опять стряслось несчастье: появилась опухоль на языке, думали, рак; после разных проволочек и колебаний — оперировали, анализ, слава Богу, подозрений не подтвердил. Но исстрадались мы и перетревожились вдоволь…
Очень рад был узнать, что выходит наконец сборник стихов Моршена. Давно пора! Думаю, что литературный успех книги будет значительным, если только «парижане» не напакостят (впрочем, Адамович относился до сих пор к Моршену хорошо). Оно, м. б., даже и лучше, что М<оршен> издает некий концентрат своего творчества — впечатление будет сильнее. Слышал, что книга откроется Вашим предисловием? Что-то пошла на них мода! Вот и новая книга стихов Георгия Иванова выходит с предисловием Гуля[191]. Раньше так «вводили» в литературу новичков. Или Г. Иванова надо еще сперва защитить от читателя?
Читая В<аши> строки о Державине и Фете (в последнем письме ко мне), прежде всего порадовался (и позавидовал) Вашей юношеской способности увлекаться! У меня для этого не только не хватает жизненных сил, но нет хотя бы самой примитивной поэтической библиотечки… Кроме Пушкина, никого из «стариков» не имею. Т<ак> ч<то> мыслить об их стихах могу только по памяти, а ее — увы! — все убывает…
В Сан-Франциско объявилась правнучка Боратынского[192], и оказалась ею одна из моих эпистолярных знакомых.
Ржевские уехали из-под Мюнхена (где проводят лето) в Испанию — в поисках тепла, но это явное преувеличение, т. к. и у нас очень жарко. Обещали по возвращении нас навестить.
О моих стихах в № 52 «Нов<ого> журнала» был очень хороший (без малейших «но») отзыв Адамовича в «Рус<ской> мысли»[193]. Но не обошлось без курьезов: 4 года тому назад тот же Адамович в рецензии об ивасковской антологии (в «Н<овом> р<усском> с<лове>») причислил меня к лику Ходасевича, а теперь — Гумилева![194] Ох уж эти обязательные поиски литературного родства! Так ли уж они необходимы?
Сердечный привет!
Искренне Ваш Д. Кленовский
38
5 ноября <19>58
Дорогой Владимир Федорович!
Рад был получить от Вас весточку, а то, откровенно говоря, заподозрил уже было Вас в «зубе»! Жаль, что Вы «забыли думать о литературе»! Впрочем, жизни перед Вами еще много и Вы успеете еще сменить Марфу на Марию. Как это странно звучит, что Вам приходится ждать решения «верховной комиссии» «Рифмы». Как могут Терапиано, Маковский и кто там еще, никогда не поднявшиеся сами до уровня Ваших «Романсов», судить об этой книге!? Такие вещи они должны пропускать без всякой «проверки»! Из-за этой «верховной комиссии» я в свое время отклонил предложение «Рифмы» издать моего «Неуловимого спутника». Поэт хотя бы с некоторым именем имеет право свободно «двигаться» в своей книге, без указаний литературного «начальства». Между прочим, Вы могли бы совсем недорого издать книгу сами в Мюнхене. Кстати, если что не помешает, издам вскоре новую книгу моих стихов — те мои заокеанские друзья, что финансировали издание предыдущих, дают деньги в долг и на эту — обычно я довольно быстро рассчитывался с моими кредиторами, надеюсь, что так будет и на этот раз, если только мои литературные друзья в USA по примеру прошлых лет помогут мне в распространении книги. Ведь только это и может окупить расходы по изданию книги. Продажа и в магазинах дает гроши, т. к. они берут себе почти половину выручки и годами не рассчитываются с автором. Кроме того, в Европе книгу приходится продавать ниже себестоимости. В конечном итоге мои книги не давали никакого дохода, но — и это главное — себя окупали. Книгу готовлю сейчас к печати, кое-что захотелось выправить и изменить. В набор (в Мюнхене) сдам в декабре и в свет выпущу после выхода № 55 «Нового журнала», где еще должны пройти мои стихи[195], включенные и в книгу. Будет в ней 40 стихотворений на 50–60 страницах.
Насчет «поздней музы» Пастернака вполне с Вами согласен. Я вообще не такой уж очень большой его почитатель, но за судьбу его тревожусь чрезвычайно. Ведь так его и до самоубийства могут довести: и чего он не уезжает, благо выпускают!? Разве Россия ему родина! Такие люди должны были бы чувствовать себя Weltburger’aми[196]. Раньше говорили: «патриот своего отечества и подлец собственной жизни». Обжились люди на советчине, как птицы в клетке: выпускают — не улетают, привычной кормушки жалко и на свободе непривычно. Судя по всему, Пастернак не испытывает достаточного отвращения к советскому строю.
Сборника стихов Г. Иванова не имею, но знакомые сообщили мне любопытную цитату из предисловия Гуля: «Даже как адвокату Г. Иванова, положа руку на сердце, мне не пришлось отрицать преступлений (подчеркнуто мною. — Д. К.) моего подзащитного и я только просил о некотором милосердии»[197]. Не странно ли и не многозначительно ли, что даже самые убежденные почитатели Г. Иванова испытывают потребность его оправдывать? Не свидетельствует ли это о том, что и для них в Г. Иванове что-то неблагополучно и это в конечном счете, несмотря на все восторги, не дает им покоя?
Очень понравилась мне книга рассказов Л. Зурова «Марьянка»[198], присланная мне автором. А что с книгой Моршена? Неужели опять поломалось? Жду ее с нетерпением, тем более что она, как я слышал, снабжена Вашим предисловием.
Сердечный привет! Искренне Ваш Д. Кленовский
39
31 янв<аря 19>59
Дорогой Владимир Федорович!
Давно (с ноября, если не считать короткого рождественского привета) Вам не писал — главное: все болел (и продолжаю болеть), даже 2 недели лежал, а кроме того, возился с новой моей книгой: кое-что захотелось для нее переработать, как будто пустяки, а это тяжелее, чем писать новое! Книга напечатана, сейчас брошюруется. Недели через две все будет, вероятно, готово, и я начну ее рассылать.
С интересом слежу за полемикой вокруг статьи Ульянова[199]. Мне присылают вырезки из «Н<ового> р<усского> с<лова>», да и все мои эпистолярные знакомые о ней высказываются. Из их писем вижу, что на многих она произвела впечатление. Не все и не во всем, конечно, с Ульяновым согласны, но решительно все отдают должное смелости и яркости его суждений. В таком духе из числа наших общих знакомых высказался, например, Ржевский — он очень ценит отзыв о себе Ульянова, тем более что раньше последний его не жаловал. Но есть, несомненно, немало и противников и Ульянова вообще, и «тезисов» его статьи. Это в первую очередь те, кто им в статье так или иначе обижены, в числе их почти все «парижане» и их попутчики. Меня больше всего порадовали высказывания Ульянова о критиках, поскольку он, конечно, имел в виду «парижан», против которых ведь и я выступил 2 года тому назад на страницах «Н<ового> р<усского> с<лова>», а также его похвала стихам Лидии Алексеевой, которые и я люблю чрезвычайно. Прочесть щедрое суждение Ульянова о самом себе было, не скрою, приятно, тем более что я и до этого очень ценил Ульянова как талантливого, чистой воды публициста и в литературный вкус его верю. Я, однако, против раздачи писателям порядковых №№. Каждый хороший поэт хорош по-своему, и вообще, при более или менее равных «технических данных» это дело вкуса. Ведь вот Иваск считает сейчас лучшим поэтом эмиграции Чиннова (строки которого, впрочем, и я люблю). Так что уточнять, кто первый, кто второй, а кто пятый — и излишне, и даже невозможно. Мне думается, что Вас как поэта Ульянов пропустил по какому-то недоразумению, м. б., просто забыл об этом, поскольку Вы давно уже стихов не печатали, и счел Вас за прозаика.
Гринберг[200] (первый редактор «Опытов») пригласил меня в затеянный им альманах «в честь Пастернака»[201], в котором будет «немного стихов, немного прозы и множество статей», но мне просто нечего ему дать. Сколько, однако, можно писать о Пастернаке! Я, откровенно говоря, статей о нем читать уже больше не могу!![202]
А что слышно о Вашей книжке в «Рифме»? Есть надежда, что она выйдет? Сердечный привет и наилучшие пожелания!
Искренне преданный Вам Д. Кленовский
40
12 мая <19>59
Дорогой Владимир Федорович!
Ваше длинное и интересное письмо вознаградило меня за Ваше долгое молчание[203]. Я не «дулся» на Вас, но, откровенно говоря, решил, что книга моя Вам настолько не понравилась, что Вы не хотите о ней говорить. Я не удивился бы этому, т. к. замечаю, что перемена симпатий в эмигрантской литературной среде — явление довольно обычное. Рад, что ошибся. Ваши критические замечания интересны, и с некоторыми из них я согласен. Что касается помазания на поэтическое царство[204], то я против каких-либо порядковых №№ в литературе. Среди поэтов-эмигрантов есть, на мой взгляд, с десяток хороших, и уточнять, кто кого и на какую долю секунды обогнал — излишне, мы не на стадионе, да и вообще это дело вкуса. К Вашей мне присяге[205] я отнесся, выражаясь немецким газетно-политическим языком, mif gedampftem Optimismus[206]. Чувствую, что присягаете Вы мне по традиции, за неимением лучшего, ну, словом, не так, как присягнули бы Петру I, а как, скажем, Александру III. Поскольку тиранство мое неизбежно выразится в отсутствии реформ в моем поэтическом хозяйстве, Ваше появление на Сенатской площади всегда мне угрожает. Об одном прошу: не кидайте бомб в мою похоронную процессию!
Вы называете меня поэтом одной темы и делаете это словно бы и не в порицание, но все-таки слегка в укор. Так же высказался и Моршен, которому хочется от меня «большего разнообразия». При оценке поэзии (именно поэзии!) это очень распространенный критический упрек, который меня всегда удручает. Как будто большинство наших поэтов не были поэтами одной темы! А если тема так объемиста, что она охватывает все то, чем дышит человек, — его отношение к жизни, смерти, Богу, вселенной, — то чем же плоха эта «одна» тема? У каждого поэта есть к тому же своя тематическая нота, и это всегда его лучшая нота, все остальное — попытки с негодными средствами. Поэта узнаешь по «почерку» (почерку не только формы, но и содержания), и именно им-то он и дорог. Почему поэт должен быть универсальным магазином? Это почему-то поэтов всегда попрекают «однотемностью», художнику никто никогда этого упрека не сделает. Ну можно ли посоветовать Левитану заняться батальной живописью или Делакруа писать натюрморты?
Очень порадовал меня выход книги Моршена. Но очень жалею, что она не вышла уже лет пять тому назад и что, не включив в нее многих превосходных стихов последнего времени, он не встает в ней перед читателем во весь рост. Уверен все же, что у него будет хорошая пресса (наверное, напишет Одоевцева). Предисловие Ваше, на мой взгляд, интересно, верно и удачно, только с некоторыми общими Вашими суждениями хотелось бы поспорить. Почему с «легкой руки» Гумилева все пишут теперь «правильно»? Что же, Гумилев шепнул поэтам на ушко рыбье слово и они все так вдруг и пошли писать «правильно»? Кое-чему Гумилев поэтов, конечно, научил (прежде всего, вероятно, ответственности), но процесс повышения стихотворного мастерства, думается мне, и глубже и последовательнее. И в этом «научно» и «правильно» я чувствую какое-то неуважение к Гумилеву, словно он кондитером был или портным… Это неуважение становится даже каким-то распространенным явлением. По Терапиано, например, предположительная похвала Гумилева («это очень понравилось бы Гумилеву», — сказал он иронически об одном моем стихотворении) является для поэта чем-то почти постыдным, никак не лестным. Как будто Гумилеву нравились одни пустые формальные достижения! Кстати о форме: «правильно» пишут многие, но лишь у немногих за этим скрывается подлинное поэтическое дыхание. Пример: Ю. Трубецкой, у которого все «правильно», но дыхания этого, подлинной искры Божьей — нет. «Обвинениями» в поэтич<еском> мастерстве сейчас иные критики просто отмахиваются от неугодных поэтов, если ни к чему другому нельзя придраться.
Вот и в «Мостах» Вы пишете: «кто теперь не может написать “совершенного” стихотворения по всем правилам?»[207] Ведь Вы тут, дорогой, ради красного словца грех на душу берете! Разве то, что написано «по всем правилам», всегда «совершенно» только в кавычках? Конечно, оно может быть и таким, но оно может быть и просто совершенным, без кавычек, а тогда зачем над ним иронизировать? Разницу между этим словом в кавычках и без кавычек Вы же чувствуете, зачем же убивать его кавычками?
И еще (в «Мостах») Вы пишете: «Для поэмы нужно большое дыхание, и многим астматикам она покажет, что поэзия не их стезя». Я не против предложенной Вами большой формы (хотя и считаю, что она во многом себя изжила), но никак не могу согласиться, что неудача с поэмой есть смертный приговор для поэта вообще! Анненский, Мандельштам, Ходасевич, Ахматова, Г. Иванов и многие другие не только не писали поэм (отдельные, более длинные, стихи некоторых из них никак нельзя отожествлять с поэмой), но никогда и не смогли бы их написать, но разве из этого можно сделать вывод, что «поэзия не их стезя», иначе говоря, что им и поэтами называться нельзя, и писать не следует??
Я чрезвычайно ценю свежесть и талантливость Ваших литературных суждений, но я замечаю, что в последнее время они приобретают иногда какой-то сырой, непродуманный, эпатажный характер, и даже как-то не верится, что Вы сами этого не чувствуете…
Огорчили меня Ваши личные дела: недомогания, перегруженность не всегда приятной работой, а особенно нечто вроде разочарования в своих поэтических силах и возможностях… Вот это уж совсем напрасно! Вы, счастливец, еще молоды, перед Вами еще огромный кусок жизни! Еще как Вы, Бог даст, развернетесь со временем! Паузы в творчестве совсем не смертельны, а иногда и благотворны. Я молчал в России 25 лет, а никто этого по «Следу жизни» не заметил, думали (Ульянов), что я эти 25 лет писал «в стол». Вероятно, без молчания, двадцатипятилетнего молчания, в «Следе жизни» было бы другое дыхание. Почему бы и Вам не помолчать? По другой причине, конечно, но не в причине дело. Когда я молчал, у меня и в мыслях не было, что удастся опять заговорить. Так и Вы в это не верите, а оно, смотришь, придет! Ваши большие поэтические достоинства продолжают в Вас жить, и Вы воспользуетесь ими как привычной ручкой, когда придет тому время. Так что не отчаивайтесь. Ждите.
Что с изданием Ваших «Гурилевских» в «Рифме»? Если безнадежно, следовало бы издать самому! В Мюнхене, если небольшим тиражом и малым форматом, обошлось бы всего в 100 долларов. Очень советовал бы, если есть хоть какая-нибудь материальная возможность! Это помогло бы Вас запомнить как поэта и явилось бы своего рода обещанием дальнейшего. Поднатужьтесь и организуйте это дело!
Я последние месяцы сильно болею (мучительные боли в левой части брюшной полости), лекарства и строгая диета не помогают, и похоже, что дело серьезное и что мне понадобится длительное лечение в больнице, а м. б., и операция. Еду на днях на консультацию к специалисту в Мюнхен, где, вероятно, и решится моя дальнейшая судьба. Плохо, что непрерывно теряю в весе и чувствую себя и больным и слабым.
Получил много хороших откликов на мою книгу[208], в том числе и от «парижан», среди этих откликов — от Адамовича, Бор. Зайцева, Берберовой, Чиннова, Присмановой, Прегель[209], С. Маковского, Вейдле, Биска[210] и др.[211] Некоторые из них считают «Прикосновенье» лучшей из моих книг[212]. Не знаю… Продается книга (отчасти с помощью моих друзей в USA) хорошо, и я надеюсь, что и на этот раз я сумею рассчитаться с долгами по ее изданию. В Америке продано уже свыше 150 экз. Появился одновременно спрос на предыдущие мои книги — их продано около 50. Похоже, что полемика в «Рус<ской> мысли» сделала мне рекламу! Статья Одоевцевой понравилась, видимо, лишь очень немногим. Адамович писал мне, что «прочел ее с большой досадой», был удивлен в ней «смесью бойкости и грубости» и считает, что О<доевцева> «берется не за свое дело».
В случае, если кто интересуется моей книгой, имейте в виду, что ее можно выписать, написав по адресу: Mr G. Taskin (Юрий Александр<ович> Таскин) 440 Miller ave<nue> Brooklyn, N.Y. и вложив в конверт 1 дол<лар> за экземпляр. У него «склад» моих книг для USA и имеются все они за исключением давно распроданного «Следа жизни».
Сердечный привет! Искренне преданный Вам Д. Кленовский
41
10 июля <19>59 г.
Дорогой Владимир Федорович!
Вы правы: если не ответить сразу на письмо, потом как-то не получается, даже если перечтешь. В своем Вы затронули (и как всегда талантливо — перечел с удовольствием!) столько тем, что их вообще не расхлебать. К тому же спорить на расстоянии трудно… Отвечу лишь на некоторые.
Насчет Гумилева. Вы перечислили все варианты любви к нему: и за то, мол, любят, что расстрелян, и за то, что пишет «понятно», и за то, что был мужествен, и даже за то, что царскосел (не в мой ли огород камешек?). Не спорю, что 99 % почитателей Гумилева любят его по одной из этих причин. Но я к ним не принадлежу. Вы забыли единственную причину, по которой его, с моей точки зрения, только и стоит любить. Я имею в виду его попытки прикоснуться к «мирам иным», наметившиеся в 10–15 предсмертных его стихотворениях. Только за них (в сочетании с большим словесным мастерством) я его и люблю, остальное в нем терплю. Я писал об этом очень давно (1948?) в «Посеве», в статье «Подлинный Гумилев», подписанной псевдонимом Карелин, а затем повторил в № 20 «Граней»[213]. Для меня вообще именно вот это — в каждом поэте решающее. За это, в частности, дорог мне Ходасевич. Но, конечно, я не был бы человеком близким к поэзии, если бы не любил поэтов и за многое другое.
За фразу «пишите прозой, господа»[214] я Пушкина не то что упрекаю, но ему не аплодирую. Я считаю ее признаком наступающей старости (ведь «тогда» она приходила вдвое раньше, чем сейчас) и в связи с этим утраты веры в волшебство поэзии (с которым не поспорит никакая проза), что там ни говорите, но прозой писать легче. Советуя так другим, Пушкин как бы оправдывал себя, это была минута слабости. Как ни хороша пушкинская проза, но он все-таки прежде всего поэт, и это как бы опровергает его же предложение. Оправдание, пожалуй, в том, что в пушкинское время почти не было хорошей русской прозы и было неплохо вызвать ее к жизни. Сколько хороших прозаиков начало с плохих стихов, особенно это заметно у французов (Мопассан) — проза им удалась, поэзия — нет. Мариэтта Шагинян, конечно, не Бог весть какой литературный пример, но все-таки любопытно, что, начав со стихов («Orientalia»[215]) и перейдя на прозу, она на вопрос, почему это так получилось, откровенно ответила: стихи требовательней, им подай свободное вдохновение, проза легче «сочиняется», она угодливей. А многогранность Пушкина меня не так уж восхищает, я предпочитаю в каждом авторе лейтмотив, свою ноту.
Вы пишете, что к Терапиано я «не во всем справедлив»[216]. Может быть… но это вызвано, вероятно, тем, что меня отталкивает самая «конструкция» Терапиано — я имею в виду его литературно-критическое приспособленчество к меркантильным своим интересам и выгодам, его уменье поворотить критику как дышло и тем самым сегодня «порадеть родному человечку», а завтра напакостить чужаку. Если бы хватило на это терпения, я мог бы написать целое исследование о том, как Т<ерапиано> обвиняет одного поэта за то же самое, за что он превозносит другого. Тут есть чудесные, прямо классические варианты: о «своем» поэте пишется, например, что он «верен своей теме», а о «чужом», что он «перепевает самого себя» и т. д., и т. д. Это как один театральный критик об угодном авторе писал, что театр был наполовину полон, а о неугодном, что театр был наполовину пуст. Искусство капканов, замаскированных искусственными цветами, Т<ерапиано> постиг вполне. Вот в рецензии о «Прикосновении» он называет меня автором «изящных произведений на простые сюжеты», как то: «об ангелах-хранителях, царскосельской гимназии, статуэтке, клочке морской пены»[217]. Терапиано прекрасно знает, что это не сюжеты, а трамплины к теме, но он притворяется, потому что так ему нужно. Ведь так можно сказать, что и Лермонтов писал о парусных лодочках и малиновых сливах! Вы совершенно правы, что у Терапиано со мной и у меня с ним в отношении поэзии должно было бы быть много общего. Тем более странно, что он сразу же меня возненавидел. Началось это с того, что он плохо отозвался в «Н<овом> р<усском> с<лове>» о моем «Следе жизни»[218], приведя только ряд неудачных, по его мнению, цитат из книги. За это на него тотчас же накинулись Аронсон[219], Александрова[220] и Аргус[221], последний написал даже колкий фельетон. Т<ерапиано> в свою очередь разозлился. С этого и пошло. А когда я выступил в «Н<овом> р<усском> с<лове>»[222] в защиту новоэмигрантских поэтов от замалчивания их парижской критикой, в частности Терапиано и Померанцевым, отношения между нами стали окончательно непоправимыми[223]. Терапиано не пропускает теперь ни одного случая меня лягнуть. Это единственный из эмигрантских литературных критиков, отрицательно отзывающийся обо мне в печати. Даже в «роковом пристрастии к неудобоваримым словосочетаниям» ухитрился он меня обвинить. Конечно, резко против меня он выступить не может, т. к. у меня есть уже определенная репутация и он скомпрометировал бы самого себя, но «тихой сапой» он действует и будет действовать. Любопытно, однако, что вся кутерьма вокруг моего имени в «Р<усской> м<ысли>» послужила мне только на пользу. Знакомый пишет мне из Парижа: «встретил дочь Бор. Зайцева[224]. Сказала: а о Кленовском только и говорят, только и спорят». Спрос на мои книги там действительно необычайный, притом не только на «Прикосновенье», но и на предыдущие. Только по заказам книжных магазинов, без всяких запросов и предложений с моей стороны, я послал в Париж за последние два месяца свыше сотни моих книг — для стихов цифра небывалая. Вчера от «Les Editeurs Reunis»[225] пришел опять заказ, четвертый по счету. Да, Одоевцева передала мне через общих знакомых… привет, выразила сожаление, что меня «расстроила», и просит «не сердиться». Совсем в ее духе! Гринбергу я недавно послал два свежих стихотворения — он обратился ко мне вторично, осенью пришлось ему отказать из-за выхода книги. Дал кое-что в последний момент и в № 2 «Мостов»[226], который должен будто бы вскоре выйти. А вот «Нов<ый> журн<ал>» как будто агонизирует. Читали SOS’ы Карповича?[227] К тому же он и сам серьезно болен. Берберова окончательно решила издать будущей зимой стихи Ходасевича[228], страниц 200–250. Честь ей и слава! Получил из Парижа изданный там «любителями поэзии Пастернака» сборник его стихов «Когда разгуляется»[229]. Есть хорошие стихи, прекрасные строфы, но для меня почти все испорчено неимоверной болтливостью, отсутствием чувства меры, а порой и явной безвкусицей. Что касается «Живаго», то целиком согласен с Адамовичем (статья в «Н<овом> р<усском> с<лове>» от 5 июля[230]). Эту же точку зрения на роман я высказывал в письмах ко многим моим литерат<урным> друзьям. Вы пишете, что я напрасно читаю рецензии. Ну как же их не читать, когда они сами лезут в руки. Но значения им, уверяю Вас, не придаю уже давно, в том числе и восторженным, т. к. ни в одной еще рецензии о «Прикосновении», например, не было сказано ничего дельного. Если я выше написал о терапиановских рецензиях, то просто потому, что Вы затронули этот вопрос, а они меня тоже не волнуют.
Чуть было не забыл порадовать Вас: Березов внял Вашему гласу и пишет поэму «Христос»[231] на 500 (sic) печатных страниц!
Прегель, как я слышал, со средствами и, по-видимому, заступила место Яссен в «Рифме». Недаром появились огромные восторженные о ней отзывы Терапиано и Трубецкого в «Р<усской> м<ысли>», «Н<овом> р<усском> с<лове>» и «Опытах»[232] (лишний пример к тому, что было мною сказано выше). Но она, по крайней мере, талантлива. Мне она тоже прислала свою «Встречу»[233] с хорошей надписью. Очень, очень буду рад появлению «Гурилевских романсов» отдельным изданием — это совсем другое ощущение — держать их непосредственно в руках. А в Ваше поэтическое будущее почему-то все же верю. Поэзия сидит у Вас в крови и еще даст когда-нибудь о себе знать. Но попытки вызвать ее к жизни все-таки должны быть. Без некоторого нажима на себя нет творчества.
Последнее время в отношении самочувствия мне несколько полегчало (много месяцев я чувствовал себя отвратительно), но не знаю, надолго ли. Были уже разочарования.
Сердечный привет и наилучшие пожелания!
Д. Кленовский
Поделиться книгой: