Пациент доктора Паарелбакка

— Как? — повторила сотрудница. — Обыкновенно, по-немецки: «Их мусс айнен рекомандиртен бриф шикен». Точно так. Я хорошо помню.

Она умолкла. Я ничуть не усомнился в том, что она запомнила все это слово в слово, до последней буковки. Любопытно: и эта женщина, оказывается, тоже из числа тех, кто не вполне понимает значение известных им сведений. Дело в том, что ее рассказ помог мне выяснить, что отправитель письма Бобина не мог быть немцем. Они не австриец, и не швейцарец, потому что человек, для которого немецкий язык действительно родной, никогда не употребит слова «рекомандиртен», а скажет «айнге-шрибенен бриф». Более того, фраза, как ее воспроизвела эта почтовая служащая, хоть и состояла из немецких слов, но не была немецкой.

— А вы не помните, он приехал на машине? — спросил я.

— На «мерседесе» бежевого цвета с серебристым отливом. Поставил он его вот тут, — кивком головы указала она на улицу прямо под окном.

— А номера машины вы случайно не заметили?

— Нет. Хотя… погодите, когда он уезжал, я смотрела ему вслед и увидела табличку с номерным знаком. Она была желтая, с черными цифрами и с буквами посередине.

Ясно: форма голландского номерного знака. В душе я воздал хвалу современной эпохе, пробудившей интерес к автомобилю и у женщин.

Итак, неизвестный отправитель письма Бобина начинал терять свою анонимность и обретал более определенные черты и формы. К тому же получалось, что нас просто вели к нему чуть ли не на поводу. Знал ли об этом владелец бежевого «мерседеса», это пока не игра то особой роли. Важно было, что мне, похоже, удалось раскрыть их замысел. Исподволь, но точно нам указывали следы отправителя письма Мартина. Мы должны были на них напасть, должны были на него выйти.

Но зачем? С какой целью? Конечно, если бы речь шла о какой-то провокации, то они постарались бы замести все следы. Л следы сразу же оказались у нас в руках: и сегодняшняя сложна, [1 приметы отправителя письма, обнаружить которого теперь — это уже просто дело техники. Тут что-то не так.

Пока я обо всем этом размышлял, женщина за перегородкой нарушила затянувшееся молчание:

— Вы знаете, у меня как-то сразу возникло ощущение, что с этим немцем не «се в порядке. У вас так не бывает?

— Бывает, и довольно часто, — улыбнувшись, ответил я. — Послушайте, а вы могли бы узнать этого господина на фотографии?

— Конечно. Она у вас с собой?

— Нет, но я, возможно, ее принесу. Хотя, быть может, в этом и не появится необходимости. А пока в: не были бы так любезны ноивдробнее описать его внешность?

— Блондин, примерно на полголовы выше вас…

— Это значит, он ростом около ста девяноста сантиметров, но так ли?

— Пожалуй. Во всяком случае, он очень высокого роста. Глаза у него голубые, а рот, знаете, какой-то странный. Такой редко увидишь. Будто у него гуи вовсе нет, а просто какой-то кривой разрез на лице. — Она провела ногтем черту от левого угла губ вверх к правей щеке.

— Благодарю! — воскликнул я.

Ее действительно было за — что благодарить. Все, что я узнал в почтовом отделении ноль тридцать пять, лишало отправителя письма Бобина всякой надежды остаться неузнанным…

Его звали Гайе ван Заалм, он был родом из Венлоо и являлся торговым агентом филиала фирмы «Шерико» (Нью-Джерси, США) в Роттердаме. Фирма эта занималась производством антибиотиков широкого спектра и различных психотоников. Во время войны президент Рузвельт на четыре года запретил ее деятельность, поскольку она через своих агентов в Бразилии оказывала финансовую помощь нацистам. В сорок пятом году «Шерико» не просто возродилась, а и распространила монополию на свои товары во всем капиталистическом мире.

Гайе ван Заалм прибыл, чтобы предложить нам продукцию своей фирмы и заключить контракт на ее продажу. Он бывал у нас и прежде с такой миссией и всякий раз вполне успешно с ней справлялся. «Ни в чем предосудительном замечен он не был…» — заключала сводка.

Итак, исходя из профессии ван Заалма, «мостик» между ним и Бобином мог представиться вполне логичным и естественным. На первый взгляд. Но если присмотреться к этому «мостику» внимательней, то обнаруживалась его крайняя шаткость.

Действительно, зачем агенту, торгующему лекарствами, вступать в непосредственный контакт с каким-то пациентом санатория для нервнобольных?

Ответить на этот вопрос я пока не мог, и приходилось довольствоваться общей формулой, что в этой жизни все возможно, так, в нашей стране пребывает некто Гайе ван Заалм, невинный, как дитя. Отправка письма Бобина — первое обнаруженное нами внеслужебное деяние торговца, совершенное на нашей территории с завидной непосредственностью. Но я не мог не считаться и с другим обстоятельством: Гайе ван Заалм ведь исчез сразу же, как только отправил письмо Бобина, словно у него горела земля под ногами. Через пограничную заставу в Розвадове он проследовал в тот же день вечером. Кроме того, как затем выяснилось, торговый агент крупнейшей фармацевтической фирмы был знаком нашим коллегам из уголовного розыска. С ними у него два года назад возникли кое-какие неприятности на почве спекуляции журналом «для мужчин». Хотя это, конечно, пустяк.

По наведенным справкам, Гайе ван Заалм вообще принадлежал к числу тех, кто охотно торгует всем, чем угодно, и предлагает свои услуги кому угодно. Например, Бобину. Или разведке. Но пока он ведет себя «в рамках», все это не так страшно. Он, конечно, мог быть из числа и тех, кого западные разведывательные службы, использовав, выбрасывают не с большей жалостью, чем грязную бумагу.

Заалма, за исключением спекулятивной торговли «мужским» журналом, ни в чем предосудительном обвинить было нельзя. А потому он имел возможность легально приезжать в нашу страну. А это, в свою очередь, давало возможность стоящим по ту сторону баррикад всякий раз при необходимости его использовать.

Противоестественной выглядела лишь спекуляция «мужским» журналом. Но ведь ЦРУ и другие разведывательные службы, сотрудничающие с ним, используют, разумеется, всякий сброд: от террористов до профессиональных жуликов. На Западе. Да и у нас они тоже идут на сотрудничество только с общественными отбросами, потому что никто другой с ними не станет связываться.

Все это были вещи настолько известные, что я о них даже не хотел думать, lie хотел, по должен был. Пусть Гайе ван Заалм будет кем угодно: курьером или же связным (конечно, второразрядным), но что он так или иначе имеет отношение к какой-то разведывательной службе — в этом я уже не сомневался.

Итак, три варианта: либо я ошибаюсь и Гайе ван Заалм взял письмо просто из дружеского расположения к Мартину Шульцу, либо выполнял предписание какой-то разведывательной службы, но впервые, и там просто не знали о прежних его неприятностях. И еще вариант: Гайе ван Заалм работает постоянным агентом. Но он скорее просто мелкая сошка. А вот с «мужским» журналом он просто хотел подзаработать, потому что привык так делать, — я этот тип людей хорошо знаю, они подзарабатывают всюду и на всем. Итак,’ он попытался торговать «дефицитным товаром», но не получилось, и о своей неудаче оп решил умолчать.

Я поднялся с кресла и прошелся по комнате. Остановился у окна.

В саду, окружавшем наше место работы, колыхались на ветру огромные пионы. Ощущался сладковатый дурманящий запах бузины. Постояв немного, я вернулся к столу и снова принялся читать документацию с красным штампом «Совершенно СЕКРЕТНО».

Из нее я узнал, что санаторий, которым ведает доктор медкцины Иаан Паарелбакк, называется «Больница милосердных братьев» и находится на Гееренканале, 631 в Наардене. Эти места я знал: высокие осины, дубы и пирамидальные тополя, зеленые луга и уединенные двухэтажные виллы из коричневого кирпича, с белыми оконными переплетами. К летним резиденциям богачей ведут дорожки, окаймленные рододендронами, над каналом вздымают свои крылья миниатюрные подъемные мостики. Тишина царит на этом клочке перенаселенной Голландии.

Это лирика.

Докладная сообщала точным, строгим языком:

«Было установлено, что этот объект используется голландской секретной службой и предоставляется также в распоряжение органов ЦРУ».

Пункт «с» содержал систему охраны санатория: «Двухметровая стена, возвышающаяся над изгородью из колючей проволоки, которая постоянно находится под электрическим током, напряжение которого не установлено. Ночью в сад выпускают служебных собак. Стена и входы непрерывно просматриваются пятью телевизионными камерами».

Итак, мое предположение было верным. Но как же выручить Бобина? Чтобы в открытую проникнуть туда, пришлось бы прибегнуть к насильственным мерам, а этого мы не делаем принципиально. Значит, необходимо искать иные пути. Да, тут придется здорово пошевелить мозгами.

Я перевернул страницу и прочитал: «Паарелбакк Иаан, доктор медицины, подлинное имя Хаим Байныш Засович, родился 12. XII. 1919 г. во Львове. В 1924 году родители эмигрировали в Палестину. Хаим Байныш Засович сперва работал в кибуце, но уже в 1940 году становится членом сионистской террористической организации «Иргун цвай леуми». В 1945 году он уже принадлежит к числу организаторов серии нападений на органы британской администрации. Был арестован, допрошен и через сорок восемь часов освобожден за недостатком улик (источник информации: бывший сотрудник израильской разведывательной службы «Моссад»), В 1946 году выехал в Голландию, закончил с отличием медицинский факультет Амстердамского университета. Сменил имя и фамилию — стал Паа-релбакком. Фамилия эта вполне обычна для голландцев еврейского происхождения. Она означает «жемчужный ручей». В пятидесятых годах работал в США, род его деятельности точно не выяснен. Предполагается, что принимал участие в исследованиях воздействия наркотических средств. В 1963 году он вернулся в Голландию и создал санаторий «Больница милосердных братьев».

«Милосердные братья»… Что и говорить, яснее некуда. Доктор медицины Паарелбакк принадлежит к ядру высококвалифицированных специалистов-психиатров ЦРУ, а возможно, и «Моссада».

Следующий документ гласил:

«Личность водителя машины «шкода-102» установлена… Им является ГОМОЛА Александр, родился 11. III. 1951 года в Праге, национальность — чех, гражданство чехословацкое, работает мойщиком посуды». Далее следовало название большого отеля. Вот это обычный трюк людей такого пошиба — где-то работать четыре часа, пусть даже за гроши, только для того, чтобы иметь штемпель в паспорте и чтобы оставалось достаточно времени на всякого рода спекуляцию.

Докладная сообщала далее:

«ГОМОЛА состоит на оперативном учете как скупщик валюты и сертификатов. Устанавливает контакты с иностранцами, приезжающими в Прагу в качестве туристов».

Список установленных им связей прилагался, но в ней имя Гайе ван Заалма отсутствовало, что, конечно, еще ничего не должно было означать.

«ГОМОЛА осуществляет свои торговые операции в рыбной закусочной «СВЕЖЕНКА» (следовал адрес), пользуясь следующими кличками: АЛЕК, ШТИГЛЕЙ, ЖИВОЙ. На свои нелегальные доходы ГОМОЛА завел себе в Старом городе (следовал точный адрес) роскошную квартиру, оснащенную заграничными электрическими приборами, бытовой электроникой японского производства. Мебель ГОМОЛА сделал еебе на заказ по проекту инженера-архитектора БЕРКИ Франтишека, которого он снабжает иностранной валютой.

ГОМОЛА дает взаймы знакомым и приятелям значительные денежные суммы, но строго добивается их возврата. Агент ЛИБА сказал как-то ГОМОЛЕ, что тот скорее подходит для жизни на Западе, чем у нас. На что ГО-МОЛА ему ответил: он, мол, эмигрировать никогда не будет, хотя у него есть за рубежом связи и он запросто мог бы это сделать, но не сделает, потому что так, как ему живется у нас, он нигде не сумеет наладить жизнь, f Органы уголовной службы пока все еще не приступают к изоляции ГОМОЛЫ, потому что посредством него можно будет проникнуть в разветвленную сеть валютчиков».

На документе стояла подпись: «Капитан Вейвода».

В конце была пометка моего непосредственного начальника: «Попросить товарищей из Общественной безопасности, чтобы оставили в оперативном покое. Им займемся мы… Полковник Вацлав Плихта».

Итак, я дочитал до конца. Мозаика складывалась. Контуры становились все яснее, но пока еще не помогали мне ответить на вопрос: КАК заполучить домой Бобина? Как вырвать его из рук этих явно не милосердных «братьев»?

Следующий документ действительно был, как это прежде говорилось, источником развлечения и поучений.

В нем сообщалось, что Гомолу, по проверенным данным, недавно посетил какой-то голландец (имя не установлено), который вручил Гомоле значительную сумму, в том числе в иностранной валюте, и попросил его следить за пожилой женщиной (показал ее фотографию) и установить, будет ли она ходить в МВД.

Да, сведения вполне соответствовали положению вещей.

Но зачем действовать так прозрачно? Смысл этого я пока яе сумел понять. Все, что лежало передо мною на столе, за исключением архивных сведений о докторе медицины Иаане Паарелбакке, свидетельствовало о дилетантизме наших противников, которые чуть ли не во весь голос вопят о том, что учиняют. Сами указали… определенно указали на Гайе ван Заалма. А тот связался со спекулянтом-валютчиком Гомолой. С типом, который даже у рядового любителя детективов сразу бы вызвал предположение, что наши органы государственной безопасности должны по той или иной причине держать его на заметке.

Если же наши противники избрали тактический вариант, который выглядит столь глупым и дилетантским, то тогда это должно иметь свой глубокий смысл. Совершенно трезвый, четкий, профессионально продуманный. Как добрался Гайе ван Заалм до Гомолы? Пожалуй, догадаться несложно. Торговец антибиотиками широкого спектра жил в том же пражском отеле, где Гомола хоть и работал мойщиком посуды, но большую часть времени просиживал в баре, вылавливая простаков. Занимался этим так долго, что даже его самого подловили. Гайе ван Заалм дал ему задание следить за Шульцовой… И снова встал вопрос: ПОЧЕМУ? Почему он воспользовался услугами этого пройдохи-валютчика? Ведь должны они были предусмотреть, что их игру мы можем раскрыть.

Я без конца твердил себе это, но взять в толк так и не смог. А потому решил, что лучше сосредоточить внимание на имевшихся сведениях о фирме «БИОНИК инкорпорейтед». Занималась она опытным производством бактериологического оружия, была тесно связана с сионистскими кругами США, на капитале которых базировалась ее деятельность. Основные исследования фирмы касались мутации вирусов гриппа и других заболеваний.

А Бобин как раз занимался фундаментальными исследованиями в этом направлении. Ведь он был специалистом в области биологической инженерии. Его стремление вернуться на родину начинало приобретать теперь новый смысл. Ну а может, он все-таки просто тоскует? По маме. По родине. Хотя и это говорит немало, да только испытывает тоску, в конце концов, каждый эмигрант. Ностальгия есть ностальгия. Тоска по знакомым, по связанным с личными переживаниями местам. И ничего больше.

Однако Бобин должен был бы знать, чему и кому помогает его одаренность и против кого она направлена. И если в нем не проснулась совесть — это на первый изгляд не блещущее новизной и все же решающее проявление нравственности, которое для каждого человека, и особенно для учоного, приобретает в наше время все более важное значение, то что же тогда происходит с Гюбином?

Что я мог знать о совести нынешнего Бобина? Но ведь он все же хочет вернуться. Да, в любом случае помочь ему вернуться, чтобы он работал на нас, а не против нас. ежиком подстриженные волосы и глубокие складки вокруг тонкого рта на смуглом лице.

Я сидел с профессором, доктором наук, руководителем научно-исследовательского института биохимии, в его служебном кабинете, обставленном светлой современной мебелью, в креслах, обитых искусственной красной кожей. Надо мною на письменном: столе возвышалась увенчанная книгой в сером коленкоровом переплете целая гора бумаг, разных оттисков из научной периодики, блокнотов и журналов. Светло-серый томик на вершине, казалось, удерживался лишь для того, чтобы опровергнуть элементарные законы равновесия. За окном на карнизе стоял ряд вазонов с заботливо ухоженными кактусами, а книжный шкаф позади письменного стола был до отказа забит научными трудами, названия которых мне ровным счетом ничего не говорили.

— Вы хотите знать, над чем у нас работал Шульц и каким он мне представлялся с профессиональной и человеческой точки зрения? Следовательно, если я правильно вас понял, речь идет о том, чтобы нарисовать его полный портрет. Разрешите полюбопытствовать: для чего?

— Полюбопытствовать вы, разумеется, можете, профессор, но я вам не отвечу. Либо отвечу так: от того, что я о Шульце узнаю, зависит очень многое…

— Хорошо, — согласился профессор. — Я вижу, вы имеете отношение к чему-то, что принято романтически называть секретной службой… Ну а смысл секретной службы, вероятно, в том и состоит, что она действительно секретная. У вас есть свои правила, и я не намерен их нарушать.

Профессору Плигалу, как видно, было свойственно быстро переключаться с одной темы на другую. Но это было не проявлением рассеянности или несобранности, а следствием способности быстро сосредоточиваться на новых вопросах.

— Если изложить то, что знаю, в весьма сжатом виде, то я бы сказал, что столь одаренных людей, каким был Шульц, в нашей области науки мало… Необыкновенно эрудированный, кроме того, как редкостное исключение среди современных ученых, полиглот, полиглот в самом широком смысле этого слова — владел многими языками; увлекался музыкой: Гайдн, Стравинский, Прокофьев; Литературой: Томас Манн, Шолохов… изучал археологию. В самом деле, это, вероятно, был последний полиглот, которого я знал… Между прочим, товарищ майор, вы обратили внимание, что об эмигрантах обычно говорят в прошедшем времени? Словно об умерших?

Я смотрел на его энергичное, мужественное лицо и сожалел, что по роду службы мне нечасто приходится встречаться с такими людьми, как профессор Плигал.

— У Шульца был один недостаток, — продолжал профессор, — в сущности, он представлял собой тип ученого, который скорее соответствовал девятнадцатому или началу нашего века. Такова уж была структура его дарования.

— Не понимаю, профессор…

Профессор закинул ногу на ногу, обхватил ладонями колени и наклонился ко мне.

— Понимаете, наука изменилась, и вместе с нею, само собой разумеется, изменились ученые. Ныне наука преимущественно дело коллективное, а Шульц был, — он опять употребил прошедшее время, — индивидуалистом, не обладавшим данными для коллективного труда. В этом смысле он и был типом ученого, который больше соответствовал эпохе, когда и естественные науки еще держались исключительно на одаренных личностях.

Я слушал его, и мне казалось, что этот высокий, седовласый человек говорит о ком-то совершенно мне незнакомом. Между Бобином моего детства и доцентом Шульцем не просматривалось ничего общего. Правда, Бобин всегда был немного замкнутым. По отношению ко всем. За исключением, пожалуй, меня. Но чтобы стать индивидуалистом, ему надо было еще вырасти, перемениться, повзрослеть…

«Ладно, значит, я прав, решив заниматься ученым, эмигрантом, заточенным в стены санатория ЦРУ и жаждущим вернуться на родину, и оставив в покое парнишку Бобина».

— Профессор, позвольте задать вопрос, который вы, безусловно, ждете от человека моей профессии: имела или могла иметь работа Шульца какое-либо стратегическое чначение?

Он снял очки и, подхватив их за дужку, стал покачивать на пальце. Потом снова надел и сказал:

— Огромное… — Немного помолчав, продолжал? — То есть стратегическое в прямом смысле… Возникает, конечно, вопрос, какую стратегию, то есть какую политическую концепцию, вы имеете в виду. Народнохозяйственную, например… Она могла бы способствовать ускорению решения многих жизненно важных проблем нашего иа-родного хозяйства. Разумеется, мы это сделаем и без Шульца. Но с его участием эта проблема была бы решена значительно быстрее. Выдающийся ум есть выдающийся ум.

— А если бы результаты его изысканий появились на Западе, это могло бы привести к производству там опасных видов биологического оружия?

— Безусловно.

Совершенно независимая информация: сводки нашей разведки и умозаключения профессора Плигала полностью совпадали.

— Если вы хотите рассматривать эмиграцию Шульца с этой точки зрения, — продолжал профессор, — тут огромную роль сыграла эта его бестия.

— Не понимаю… — заметил я, хотя все отлично понимал. Ведь слова «эта его бестия» я уже однажды слышал — их произнесла скромная пожилая женщина — Мария Шульцова. У простой женщины и у высокообразованного профессора для супруги Мартина Шульца нашлось одно и то же определение. Хотя у каждого под своим углом зрения…

— Я имею в виду его «мадам». Ведь эмигрировать вынудила его она. В институте у нас никто в этом не сомневается, а лично я в этом твердо убежден. Шульц был, — он опять сказал о Мартине в прошедшем времени, словно того уже не существовало, — человеком, в жизни крайне непрактичным. И на такой серьезный шаг, как эмиграция, он никогда бы не решился, а тем более не смог бы его организовать.

— Вы полагаете, Шульц был настолько зависим от жены, что она вертела им, как хотела?

— Не полагаю, а знаю. У нас в институте ходила шутка, наглядно отражавшая характер их отношений: «Когда Шульц получил звание доцента, она должна была получить за это как минимум орден…» — Профессор пожал плечами и продолжал: — Мне не хочется вас дезориентировать. Я отнюдь не утверждаю, что Шульц не заслуживал звания. Напротив. Но если уж вы хотите знать правду, пожалуйста. А правда такова: доцент Шульц был под башмаком у своей бывшей лаборантки. — Мой собеседник провел ладонью по лицу, разгладил на лбу морщинки. — Мне не нравится, когда научные сотрудники института женятся на своих лаборантках. Хотя, с другой стороны, — поймите меня правильно, — я не деспот и не самодур и не считаю лаборанток людьми второго сорта… — В уголках его рта заиграла улыбка. — Но положение лаборантки, подчиненное, являющееся естественным результатом организации труда в лаборатории, при супружестве очень часто нарушается, и почти всегда от этого в первую очередь страдает мужчина.

— Вы считаете, что с Шульцем именно так и случилось?!

— Безусловно. Хотя случай этот, с одной стороны, как будто исключительный, но все же вполне типичный. Да вот еще что — деньги… — продолжал профессор Плигал. — Шульц зарабатывал очень большие деньги. У него был высокий оклад, премий — я на нем не экономил. Получал он их по заслугам. Были у него и гонорары за научные труды. Хотя на них, правда, никто еще не разбогател, но закон итога действителен и для малых чисел… И представьте себе — несмотря на это, она заставляла его работать ночами — писать под псевдонимом научно-популярные брошюрки. Его, такой талант… Представьте себе… Брошюрки! Под псевдонимом «Инженер Бобин». Я, конечно, ничего не имею против того, чтобы, как говорится, распространялись научные знания… Стилистически, правда, это звучит скверно, распространяться, я полагаю, может чума или холера. Да… Научные же знания передаются! Да… Вот именно… — Профессор Плигал прервал свои рассуждения и, заморгав глазами за толстыми стеклами очков, досадливо стукнул кулаком себя по колену. — Ну хотя вообще-то такие брошюры следует писать, — заговорил он снова, — делать это должны образованные люди, и только, а не ученые, занимающиеся фундаментальными исследованиями… Для таких людей, как Шульц, это не просто потеря времени, а наполовину растраченный талант… — Профессор повертел сигарету, сдул с нее пепел и продолжал: — Шульц зарабатывал более десяти тысяч в месяц. И притом постоянно у всех занимал. Когда он уехал, то, оказалось, остался должен четыре сотни самым разным людям. По мелочам — десять, двадцать крон. Брал на сигареты, на пиво. Иногда даже на сосиски. Вы можете поверить?

— Я привык ко всему. Это входит в мою профессию, — заметил я, хотя прозвучало это не слишком убедительно. — Так что же, супруга все у него отбирала, и он не мог ничего себе припрятать? Не знаю, как вы, а я, как теперь принято говорить, заначку завел себе, о которой жене и неведомо.

Профессор усмехнулся и кивнул. Но тотчас же неодобрительно завертел головой. Это была какая-то странная путаница движений, хотя вполне соответствовавшая тому, о чем мы вели разговор, н продолжал:

— У нее была до совершенства доведенная система контроля. И к тому же обостренный инстинкт. Как у гончего пса. Она находила у него все. Как-то из-за двадцати крон она устроила ему дикий скандал… А он скандалов боялся. Она просто терзала его как могла. В довершение ко всему была напыщенной и страдала манией величия. Ей вечно чего-нибудь недоставало. Она всегда была недовольна.

Когда речь заходила об урожденной Загоровой, мне прошедшее время нисколько не мешало и не вызывало ни малейших возражений.

Товарищ профессор, судя по тому, что вам известно о жене Шульца, она представляет собой тот тип людей, которые сделают что угодно и для кого угодно, если им предложат солидный куш, не так ли?

— Безусловно. Именно так. Кажется, я вас понимаю…

Профессор Плигал не был человеком, мир которого ограничивается стенами его кабинета. Насколько мне было известно, в своих выступлениях он откровенно и принципиально высказывазт свои суждения и по сложным политическим вопросам.

— А посему, если вы меня понимаете, прошу вас сохранить в тайне то, о чем вы догадываетесь. Хорошо?

— Не будем повторять азбучные истины, мы же взрослые люди, — отмахнулся профессор. — К этому еще кое-какие детали: она — эффектная, упрямая и очень целеустремленная бестия. Он — гениальный растяпа, тающий от миловидной внешности своей жены, а свои знания и способности считающий чем-то само собой разумеющимся. — Профессор погасил в пепельнице сигарету, вытер носовым платком пальцы и продолжал: — Для нее Шульц был лишь/источником средств и привратником…

— Привратником?

— Вот именно. Это звучит несколько цинично, но так оно и есть. Мартин Шульц был для своей жены привратником, своим положением открывавшим ей двери в общество таких людей, куда бы она сама никогда не попала. Ей доставляло огромное удовольствие, когда во время разных приемов ей целовали руку ученые с громкими именами.

— А что, если бы Мартин Шульц вдруг перестал быть источником денег и этим самым привратником, как вы выразились? — спросил я и услышал ответ, который и предполагал услышать.

— Он перестал бы для нее существовать. Он стал бы ей в тягость, она бы его бросила. А вы, вероятно, думали иначе?

— Нет, — ответил я.

Наступил момент, которого я ждал с надеждой и тревогой. Откинувшись на спинку кресла, я глубоко вздохнул.

— Мне хотелось бы, профессор, всю эту проблему рассмотреть еще с другой стороны. Вы говорили о стратегическом значении исследований Шульца. Вы сказали, что они могут иметь, коротко говоря, и созидательное и губительное значение.