НОВАЯ РОЛЬ РОССИИ В СОВРЕМЕННОЙ ПОЛИТИКЕ США

Любому научноподготовленному исследователю, пытающемуся создать удачную и обоснованную модель народного хозяйства в русле физической экономики, а не в монетаристких категориях, становятся очевидными несомненные факты. Они ведут его к понятиям педагогической модели, выраженной в терминах используемой во всех университетских аудиториях термодинамики. Для этих целей монетарная терминология не может быть использована, т.к. цена имеет лишь фиктивное значение для любой характеристики экономики как физического процесса.

Хотя мы уже описали этот процесс аппроксимации в других местах, некоторые выводы следует напомнить.

Вместо цен следует использовать физико-экономическое понятие «рыночных корзин» требуемых уровней потребления. При этом следует принимать в расчет потребление (на душу населения, на домохозяйство и на квадратный километр используемой земли) домохозяйствами и процессами материального производства тех элементов, из которых складывается содержимое «рыночной корзины». Материальное производство включает в себя базовую экономическую инфраструктуру, сельское хозяйство и разработку недр, обрабатывающую промышленность и т.д. Мы также включаем сюда три категории услуг:

здравоохранение, образование, науку и технологию в качестве материальных компонентов рыночной корзины, поскольку они являются решающими в определении уровня производительного потенциала рабочей силы. Затем мы сравниваем уровни (на душу населения и на кв.км) производства по этим статьям с расходами (измеряемыми также как и по другим статьям рыночной корзины), которые несет общество для продолжения производства, обеспечивающего тот же уровень выпуска продукции.

На следующей стадии это ведет нас к улучшенному приближению: оценке потребления и производства с точки зрения более очевидных неявных функций. Представим себе, что для поддержания данного уровня (душевого и на квадратный километр) производства требуется такой уровень потребления, который может быть доказан по аналогии с «энергией системы». Таким образом, подразумевается, что любой объем выпуска сверх требуемого «энергией системы» может рассматриваться как «свободная энергия». Таким образом, мы имеем общее понятие релевантного отношения «свободной энергии» к «энергии системы», выраженного в показателях на душу населения, на домохозяйство и на квадратный километр. Представим себе далее наблюдаемое воздействие повышения или снижения уровня душевой и иной «энергии системы» на поддержание отношения «свободной энергии» к «энергии системы». Это выражает понятие неявной функции.

Понятие этой функции должно быть затем уточнено, чтобы отразить воздействие потребления «свободной энергии» на само функциональное отношение. Важная и желаемая реализация отдачи этой «свободной энергии» является, как правило, двойной: во-первых, расширение масштабов экономики и увеличение капитало- и энергоинтенсивности народного хозяйства, во-вторых, повышение, благодаря этому, уровня необходимой «энергии системы» на душу населения, на домохозяйство и на квадратный километр. Следовательно, общее требование, предъявляемое к понятию уточненной неявной функции, заключается в том, чтобы отношение «свободной энергии» к «энергии системы» не снижалось, несмотря на функционально неминуемое увеличение абсолютной величины «энергии системы» на душу населения, на домохозяйство, на квадратный километр.

Теперь исследователь уже определил имплицитно все преуспевающие общества как характеристически «неэнтропийны»[15]. Применение искусства заводского инженера к предмету экономической истории дает в результате набор одновременных линейных неравенств, которые описывают относительные направления и темпы изменения соотношений производства и потребления в терминах приближения: «более чем» и «менее чем». Этот набор неравенств таким образом описывает требуемый и измеримый неэнтропийный результат[16].

Пока все идет нормально. В отличии от аксиоматически абсурдных предположений покойного Джона фон Неймана и иже с ним каждое компетентное усилие в данной области, которое мы описали, имеет тенденцию давать полезный результат, но фактически все они обходят молчанием наиболее серьезную из фундаментальных научных проблем. Общий корень каждого и всех этих провалов вместе взятых — в идеологически ошибочном предположении, будто причинное соотношение, лежащее в основе описанного экономического процесса, может быть представлено в выражениях, не оскорбляющих сторонников общепризнанных университетских разновидностей математической физики. Именно в преодолении такого рода традиционного академического заблуждения состоит уникальное значение метода Ларуша-Римана.

Именно этот вопрос не раз возникал в Москве в дискуссиях тамошних ученых по поводу открытий автора настоящей статьи в области физической экономики. Этот вопрос упоминается в «Неньютоновской математике для экономистов»[17]. Некоторые выводы, изложенные в этом труде, уместны и здесь.

Мы только что описали самый главный методологический порок в практике общепризнанных сегодня и включенных в учебные программы разновидностей математики и математической физики. Это аксиоматический, онтологический вопрос, справедливо отнесенный под рубрику редукционизма. Эта методологическая ошибка может быть прослежена вплоть до пороков, присущих методу Аристотеля и еще к более раннему времени — до таких его предшественников, как Парменид из Элеи. Современный неоаристотелизм, широко известный как эмпиризм — это более радикальная версия метода Аристотеля. Как подтверждают ранее опубликованные источники, внедрение неоаристотелевских эмпирических заблуждений в ныне популярные разновидности математической физики может быть прослежено на каждом этапе, начиная с влияния основателя европейского «Просвещения» венецианского монаха и математика Паоло Сарпи (1552-1623гг.). Оно прослеживается через прямое влияние Сарпи, начиная с таких его адептов, как Галилео Галилей и Фрэнсис Бэкон, и кончая такими «плодами» его влияния, как знаменитый протеже венецианского аббата Антонио Конти — Исаак Ньютон[18].

Чтобы понять, как в последние десятилетия этот порок неоднократно разбивал попытки построить современную математическую экономику, следует уразуметь, как тот же самый эмпиристский метод, ответственный за эту рецидивистскую проблему, ранее формировал основания ставших общепринятыми вариантов старых разновидностей экономических учебных доктрин. Данная проблема метода введена в современную математическую экономику следующими основными путями.

Систематические формы эмпиристских теорий прибавочной стоимости прослеживаются в чистом виде до крайне влиятельной сети салонов, действовавших по всей Европе, основанной при координации венецианского аббата Антонио Конти. Конти создавал такую собственную сеть, которая была организована вокруг созданного им мифа о гениальности Ньютона. Среди наиболее причастных к этому делу адептов Конти (именно в русле эмпиристской экономики) были физиократ доктор Франсуа Кенэ (из Франции), мистификатор Пьер-Луи Мопертюи (одно время — глава Берлинской Академии Фридриха II) и экономист Джиаммариа Ортес (много путешествовавший венецианский монах и изобретатель мальтузианства)[19].

Три основных, относительно отличающихся друг от друга разновидности эмпиристской экономики вышли прямо из «ньютонианской» (т.е. эмпиристской) экономики, созданной сетью салонов Конти: физиократическая догма Кенэ, школа Хэйлибюри Британской Ост-Индийской компании, представителями которой являются Адам Смит и Иеремия Бентам, а также Карл Маркс с его «Капиталом». Первые две из этих трех догм (физиократическая и фритредерская) были разработаны детально в салоне Конти как нападки на предшествовавшую экономическую теорию камералистов (например, Жана-Батиста Кольбера) и Готфрида Лейбница. «Капитал» Маркса является в основном продуктом влияния британской школы Хэйлибюри, хотя в нем сказалось также сильное влияние писаний Кенэ.

Каждый из этих трех отличается от двух других своим собственным аксиоматическим способом определения источника возникновения экономической «свободной энергии».

Фрондер Кенэ приписывает «макроэкономическую» прибыль общества исключительно «щедрости природы» и считает, что эта прибыль принадлежит тем, кому лишь Богом дано право собственности как на землю, так и на человеческий скот, называемый крепостными. Единственными владельцами всего этого являются земельные феодальные аристократы. Другими словами, Кенэ определяет «прибыль» по методу метафизики Аристотеля как эпифеномен[20] феодального права собственности[21].

Смит, раболепствующий прислужник Вильяма Фитцмориса Петти («Шелбурна» или «Лэндсдоуна») из Британской Ост-Индийской компании буквально пародирует физиократов Кенэ и Тюрго по всем пунктам, исключая атрибуцию источника прибыли; Смит определяет прибыль как эпифеномен «Щедрости торговли» и таким образом воздает честь и хвалу тем англо-голландским финансовым аристократам венецианского толка, которые (кое-кто говорит, что это «случайно») были владельцами смитовского нанимателя — Британской Ост-Индийской компании.

Маркс, следуя экономистам Хэйлибюри, точно также, как и Смит следовал Кенэ, приписывал эпифеномен прибыли (прибавочную стоимость) «мозолистой руке труда», которую также обожествляли американские идеологи анархо-синдикализма.

Все эти эмпирические разновидности экономических доктрин и их отростки были также предтечами современной «теории хаоса» Ильи Пригожина и проч. Версия «теории хаоса» Кенэ была названа laissez- faire. Адам Смит целиком спародировал laissez-faire[22].Кенэ, англизировав ее как «свободную торговлю» и канонизировав как языческого бога, т.е. «Незримую Руку». Маркс, за исключением его взглядов на вопрос о переходной форме общества, названную им «диктатурой пролетариата», частично по требованию Фридриха Энгельса, защищал «свободную торговлю» от экономистов Американской системы, объявляя по этому случаю Адама Смита «ученым», а своих современников — экономистов Американской системы того времени (таких, как Генри Ч.Кери и Фридрих Лист) не признавал за ученых.

Связь этого фрагмента истории с проблемами сегодняшнего дня обнаруживается при следующем сравнении. В попытке применить методы современного математического анализа к экономике экономист-математик несет двойную нагрузку.Более заметный груз — это беда от пережитков идеологического багажа, глубоко врезавшегося в заученные экономические догмы; менее заметный, но более значительный груз — это идеологический вьюк, таящийся в самих методах современной общепризнанной математической физики. В обоих аспектах обсуждаемого предмета ошибочность аксиоматических предположений идентична. Они были унаследованы как раз из идеологического багажа эмпиристского метода математической физики Сарпи, играющего здесь главную роль, а отсюда были выведены эпифеноменалистские свойства идеологий Кенэ, Хэйлибюри и Маркса, а также Норберта Винера и Джона фон Неймана.

Формально первопричиной данной проблемы является незамысловатая ошибка в предположении, что причина феномена подразумевается в структуре алгебраического выражения, используемого для представления измерения соответствующего эффекта.

Типичное выражение этой ошибки — это механистический взгляд на физическую категорию «пространство-время» как кинематическое взаимодействие движущихся тел, «блуждающих» в вакууме идеализированного эвклидового пространства-времени: математика Сарпи, Галилео, Гоббса и Ренэ Декарта. Это было описано примерно через два века газовой теорией британского лорда Рейли.

Объяснения таких механистических схем допускают, что причинность может быть представлена механистически, как бесконечная статистическая цепная последовательность ударных взаимодействий (плюс аналогичное лучистое воздействие) и «действие на расстоянии». Этот метод, который использовался Галилео, Ньютоном и другими в их пародиях на открытые ранее Кеплером законы гравитации и движения. Именно в XVIII веке так называемый «ньютонианский» метод использовался салоном Конти для установления эмпиристских экономических догм, мальтузианской догмы Ортеса и радикальной «ньютонианской» социальной теории Мопертюи, Ортеса, а также «Введения в мораль и законодательство» Иеремии Бентама. Этот метод, которым Гоббса снабдил его учитель математики Галилео Галилей, был предпосылкой для его социальной теории; эта модель стала основой центральной доктрины британской моральной философии и социальной теории в целом.

Предмет спора по поводу метода вкратце сводится к следующему. Хотя мы можем и должны использовать указанный метод математико-экономического моделирования для измерения неэнтропийного эффекта «макроэкономических» процессов, абсурдным был бы вывод, будто из этого следует, что причину неэнтропийного роста преуспевающих экономик мы можем найти при помощи аппарата традиционной математики.

Хотя эту причинную связь нам не поможет описать обычная школьная математика, ее легко исследовать другими путями. Рост народонаселения, начиная с нескольких миллионов (такая численность возможна и для высшей человекообразной обезьяны) до сотен миллионов и затем миллиардов человек, при соответствующем улучшении демографических характеристик домохозяйств, является неопровержимым доказательством этого эффекта. Человечество является единственным биологическим видом, который может неоднократно и целенаправленно повышать уровень достигаемой им потенциальной относительной плотности населения. Опыт современной европейской цивилизации, начиная с середины XV века, подсказывает нам необходимость обращения к фундаментальному научному и создаваемому им технологическому прогрессу в сфере производительной силы труда, который свидетельствует об уникальном потенциале человеческого рода.

Последнее замечание открывает пути решения проблемы установления причины неэнтропийного экономического роста. Оно также ведет к открытию ясно обозначенной линии поведения, благодаря которой могут быть реализованы в общественной практике более высокие темпы такого неэнтропийного прогресса.

Любое истинное открытие принципиального значения в науке имеет эффект, эквивалентный изменению одной или нескольких аксиом из множества, которое лежит в основе любой формальной математической физики. С формально-математической точки зрения, оно имеет эффект введения абсолютного разрыва, который разделяет теоремы новой и старой математической физики. Это аналогично передаче метафоры из головы поэта слушателю при помощи поэтической иронии. Идея, заложенная в метафоре, не может быть выражена в стихотворении ясно и определенно; поэтому используется ирония (парадоксы) стихотворения, чтобы побудить слушателя к мысленному воссозданию решения парадокса, которое и есть метафора, задуманная поэтом. Эти идеи имеют форму платоновскихидей, противоположных концепциям чувственного восприятия или эмпиризма. Все важнейшие принципиальные идеи в науке и в классических художественных формах — это идеи типа платоновских.

Эти соображения уводят нас от эмпиристских понятий об алгебраических причинных связях к представлениям Платона о Разуме, к тем представлениям, которые использовал Иоганн Кеплер, и к взглядам Готфрида Лейбница на «необходимое и достаточное основание». Они ведут нас от общепринятой математики к высшей геометрии физического пространства-времени, которой положил начало в 1854 г. Бернхард Риман в своей диссертации под названием «Гипотезы», а также к представлениям Георга Кантора о высшем трансфинитном[23].

Хотя это не меняет состава множества неравенств, построенного для измерения эффекта относительной экономической неэнтропии, у нас появляется возможность установить реальные причины этого эффекта и распознать те изменения в практической политике, при помощи которой этот эффект может быть поддержан и усилен. В частности, это устанавливает соотношения между некоторыми четко определенными принципами обучения и связанной с ними социальной политикой, с одной стороны, и общими принципами управления надлежащими формами отношений между человеком и природой, которые должны быть упрочены и сохранены, с другой стороны. Главное в том, что это устраняет те виды иррациональных суеверий, которые превалирует сегодня в обучении и формировании экономической политики как в учебных аудиториях, так и в правительственных кабинетах.

Очень важно поставить на такую же основу политэкономические диалоги между научными сообществами разных стран.