Мне не хотелось ничего другого, как только прожить долгую жизнь, заработать побольше деньжат и умереть от старости в собственной постели. Как только я стану думать о бедах и заботах других людей больше, чем о своих собственных, я ступлю на скользкую дорожку героизма. Я и раньше оказывался на ней, правда большей частью случайно, когда незаконно присвоил себе роль Тэсита в величайшей авантюре, назначенной ему судьбой. Но к чести моей (или к несчастью), следует сказать, что в том, как я все это делал, ничего героического не было, а побуждения мои были вполне низменны и подлы. Так что в этом случае совесть моя чиста. Впрочем… лучше сказать, что бессовестность моя чиста.

Но вот только… о боги! Какая досада и боль были на лице Шейри! Никто во всей моей жизни не выражал этих чувств по отношению ко мне с такой глубиной.

Я ломал голову: может, она наложила на меня какое-нибудь "заклятие вины", но даже мне было понятно, что ее таланты лежали совсем в другой области. Нет, это шло из моей души, и мне очень не нравилось, что у меня там такое завелось. Это выводило меня из себя. Я всегда гордился тем, что не имею никаких таких душевных глубин. А если имею… то кто я тогда такой?

Я всерьез начал размышлять о будущем шире, чем при простом допущении "как бы дожить?" Оказалось, при этом я сижу и пялюсь на стену в "Буггер-зале", обдумывая опасные мысли типа "Неужели это все? Неужели больше мне ничего не совершить? Может быть, где-то есть человек, для кого я мог бы сделать что-то хорошее? Или плохое? Не важно. В конце концов, я бы что-нибудь для него сделал. Что-нибудь, что бы это ни было, всегда лучше, чем ничего. Уже мне ли, Невпопаду из Ниоткуда, этого не знать!"

Но если я перенапрягусь, если попытаюсь выжать из себя больше, чем могу дать, я вполне могу потерпеть поражение, причем на всю жизнь. А мне так хотелось жить… пусть даже из мелкого удовольствия пережить на этом свете как можно большее количество людей.

И я пытался избавиться от мыслей о будущем… до тех пор, пока однажды вечером само будущее не вторглось ко мне самым бедственным образом.

Вот как это случилось.

Мне бы очень хотелось вам рассказать, как меня преследовали знамения и дурные предвестники, ясно дававшие понять, что моя уютная, хотя и несколько монотонная жизнь скоро круто изменится. Но правда состоит в том, что такие вещи видишь, только оглядываясь назад. Какой день ни возьми, у человека бывает предчувствие, что дела могут пойти плохо. Но когда день проходит точно так же, как и другие, к следующему утру все тревоги предыдущего дня забываются. Однако в тот день, когда действительно происходит несчастье, нередко можно слышать, как люди вздыхают: "Я знал! Я знал, что сегодня что-нибудь случится! Я понял это, когда корова не стала доиться, или когда петух закукарекал не вовремя, или когда я услышал, как где-то вдали плачет ребенок".

Я, проведший всю жизнь в притворстве, пытаюсь поведать вам свои воспоминания как можно более правдиво и говорю честно — ничего-то я не предчувствовал. И предполагать всего, что случилось, я не мог. Теперь же, оглядываясь на те времена, могу добавить — а если бы и предполагал, вряд ли смог бы что-нибудь предпринять.

Но скажу вам опять же честно — в тот миг, когда вошел этот незнакомец, у меня зародилось дурное предчувствие.

Стояла глухая зима, то мрачное время года, которое, кажется, будет тянуться вечно; лето давно забыто, мысли же о весне кажутся глупостью несусветной. Посетители в эту пору еще более угрюмы, чем есть, и я обнаружил, что мне приходится разнимать больше драк, чем хотелось бы. Меня мало беспокоило, раскроят ли мои посетители друг другу череп. Мне просто не нравилось, что они заливают кровью мое заведение и крушат мебель. Некоторые владельцы кабаков и таверн нанимают мордоворотов, чтобы утихомиривать посетителей. Проблема с мордоворотами в том, что они требуют в оплату немеряно выпивки. В результате они либо напиваются до бесчувствия и не представляют никакой практической пользы, либо же затевают по пьянке потасовок не меньше, чем разнимают.

Я сделал свой выбор в пользу двухстороннего подхода. Во-первых, и в-главных, у меня глаз наметан на бузотеров, и если я замечал, как люди что-нибудь затевают, то подмешивал отвар сонных трав им в питье. Я не задавался вопросом, до какой степени человек драчлив: если он отключился, то никаких проблем с ним уже не будет. Во-вторых, на случай, если события станут развиваться слишком стремительно, за стойкой бара я держал арбалет. Я практиковался с ним несколько месяцев и стал вполне прилично стрелять. Если вам нужен стрелок, чтобы поставить его на стену замка и отбиваться от осаждающих армий, выбивая бегущих солдат врага с расстояния в шестьдесят ярдов, то моих скромных навыков окажется трагически недостаточно. Но поставьте человека спиной ко мне, и я с ним лихо расправлюсь с расстояния хоть в десять шагов.

Как я уже говорил, в это время года я приглядывал за своими посетителями внимательней, чем обычно, чтобы избавиться от неприятностей до того, как они начнутся. И когда вошел этот незнакомец, все тревожные колокола, сколько их ни появилось в моем сердце за долгие годы лишений, подняли трезвон.

Глядя на него, вроде не о чем было и беспокоиться. Человек немолодой, скорее среднего возраста, с большой бородой, по которой к подбородку карабкалась седина. Он был в длинном плаще, капюшон закрывал голову, но прятать свою внешность он не старался. Скинув капюшон, как только вошел, незнакомец выставил на всеобщее обозрение сверкающую лысину, такую гладкую, что я мог бы увидеть в ней свое отражение, если бы вгляделся. Однако было в нем что-то, что вызывало беспокойство. Он казался каким-то взвинченным и неуверенным в себе. Если бы мне надо было рассказать о нем в нескольких словах, я бы сказал, что для него вся жизнь являла непрестанный ужас и он продолжал существовать только благодаря смутно осознаваемому чувству долга (хотя кому он был должен, я гадать не берусь).

В зале в тот вечер народу набилось — не протолкнуться, но чужак проскользнул сквозь толпу, никого не коснувшись. Это было неплохим качеством, потому что нечаянные касания служили самым частым поводом для неожиданных драк ("Ты меня задел!" — "Нет, ничего такого". — "Значит, ты называешь меня лжецом?" Вот тут-то и начиналось веселье). Новый посетитель, однако, не просто был погружен в себя, он словно жил в своем собственном мире. Я тут же решил, что он либо самый жалкий, либо самый опасный человек из всех, кто когда-либо заходил ко мне.

В дальнем конце зала пустовал столик. Он вообще-то никогда не пользовался популярностью среди посетителей, потому что стоял дальше всех от огня, к тому же там был сильный сквозняк — откуда он брался я так и не мог выяснить, сколько ни пытался. Однако посетитель направился прямо туда, словно с холодом они были закадычными друзьями. Устроившись за столиком, он остался сидеть неподвижно, пристально глядя куда-то перед собой. Одна из служанок подошла к нему и завела разговор. Когда она отошла, я подозвал ее взмахом руки.

— Чего он хотел? — спросил я ее.

— Он сказал: "Крепкого пива, да побольше", — ответила она. — У него сильный акцент. Я бы сказала, что он из далеких западных земель.

Это ее последнее замечание нисколько меня не заинтересовало, но я кивнул, словно все сразу понял. А потом спросил:

— Думаешь, у него найдется чем заплатить?

Она кивнула:

— Он позвенел кошелем, когда я его спросила. Я слышала, как брякают соверены.

Я посмотрел на посетителя. Да уж, странный он был. Даже мои завсегдатаи, как бы ни были заняты своими кружками, и то это почувствовали. Словно он выпил всю энергию из зала или по крайней мере в своем углу. Посетители поглядывали на него со смесью раздражения и легкого презрения, но никто не хотел с ним связываться, и его не трогали. Его присутствие как-то всех сразу утихомирило. Впервые за долгое время мое заведение опустело еще до полуночи.

Однако этот посетитель не уходил. Мне он казался воплощенной печалью, словно скорбел не только по тем вещам, которые потерял, но и по тем, которых ему только предстоит лишиться, и он все знает, но ничего поделать не может.

Его сапоги были сильно поношены — должно быть, не имея средств на коня, он немало протопал пешком. Плащ, скрывавший одежду, оказался совсем потертым. Кое-где виднелись и дыры. Служанка, как ей было велено, кружку за кружкой подавала посетителю пиво. Он не опрокидывал его одним махом, но и в сторону не отставлял, а пил медленно, не торопясь, словно сдерживая себя. Я задумался, уж не ждет ли незнакомец кого-то… или чего-то, что для меня было еще страшнее.

Наконец в "Буггер-зале" не осталось никого, кроме меня, двух служанок и этого посетителя.

— Господин По, — сказала одна из служанок тихонько, — этот тип начинает действовать мне на нервы.

— Только начинает? — спросил я едко. — Мне он не понравился с того момента, как я его увидел. — Я задумчиво поскреб подбородок. — Для вас работа кончена, девочки. С этим приятелем я сам разберусь.

— Спасибо, господин По, — ответили они хором, и я заметил, как служанки обрадовались. Им явно хотелось убраться подальше от этого незнакомца. Я не мог их винить, потому как и сам был не прочь сделать то же самое, но не мог. В конце концов, это было мое заведение. Кроме того, у меня начали появляться подозрения. А что, если этот парень явился за мной? Что, если он дожидается, пока все уйдут, чтобы предложить мне что-нибудь?

Или, если на то пошло, что, если он не хочет иметь свидетелей на тот момент, когда попытается на меня напасть? Небеса не дадут соврать — у меня немало врагов, которые не станут мешкать, чтобы избавиться от меня, если узнают, где я и когда меня можно застать в одиночестве. Предыдущий владелец "Буггер-зала" — один из них, а кроме него и других достаточно Я старался особенно не высовываться: отрастил густую длинную бороду — такую, что лица моего за растительностью почти не было видно. Вместо посоха, украшенного запоминающейся резьбой, для передвижений по таверне я пользовался обычной тростью. Я, конечно, не самый незаметный из людей, но даже в таком виде я меньше привлекал к себе внимание.

Служанки, пожелав мне спокойной ночи и закутавшись поплотнее, чтобы не замерзнуть на улице, ушли. В зале остался только я… и мой посетитель. Огонь догорал. Человек за столом не то не замечал, не то ему было все равно. Он так и не встал со своего места в углу, хотя освободились более привлекательные столики.

Я направился к нему, но потом остановился и зашел за стойку. Там я вытащил арбалет, уже заряженный. В нем было две стрелы и два спусковых крючка, чтобы пускать стрелы по отдельности. Отложив трость, я взял свой посох. Лучше уж перебдеть. И все же мне не хотелось заставить моего посетителя думать, будто я хочу на него напасть, так что я направился к нему с беззаботным видом. Я непринужденно помахивал арбалетом, стараясь не делать угрожающих движений, но все же ясно давая понять, что готов и на противоположные действия.

Посетитель и не посмотрел на меня. Я остановился в паре шагов от него, дожидаясь, пока он что-нибудь скажет. Он даже не удосужился.

Тогда я сел напротив него за столик и, невзначай брякнув арбалетом, положил его между нами. Мое поведение двояких толкований не допускало. Однако посетитель просто растянул губы в едва заметной улыбке. Может быть, его все это забавляло… Наконец я сказал:

— Я собираюсь закрываться. Уходишь?

— А комнаты у вас не сдаются? — спросил он.

Голос у него оказался низкий и глубокий, тоже до краев наполненный меланхолией.

— Да-с-с, — медленно произнес я. — Но вообще-то они не бесплатные. Надо бы заплатить. Вперед. Десять соверенов.

— А-а. — Похоже, мои слова и огорчили его немного, и позабавили. — Цена хороша, хоть и высоковата. Однако у меня тут небольшая проблема.

— А именно?

Посетитель впервые посмотрел на меня. Его глаза были полны боли… словно ему довелось повидать такое, что он не в силах был вынести.

— Боюсь, у меня нет денег. Ни вперед заплатить, ни вообще.

Я не сразу понял, о чем он.

— Ты что, хочешь сказать, что у тебя их совсем нет? — Когда он кивнул, я начал быстренько подсчитывать в уме, сколько он мне должен за пиво, и сумма мне не понравилась. — Но… но моя служанка… она сказала, что у тебя с собой кошелек, полный…

Мой собеседник полез в складки плаща. Я же протянул руку к арбалету — а вдруг он чего замышляет? Но посетитель просто вытащил то, что служанка приняла за кошелек. Он небрежно бросил мне эту вещь через стол, и я понял, что служанку мою провели.

— Так это кусок кольчуги! — воскликнул я в разочаровании.

Он кивнул, слабо улыбаясь.

Я испустил вздох, полный отчаяния, и аккуратно поставил арбалет на пол, подавив желание пустить его в дело — не в целях самозащиты, а просто от злости.

— Значит, тебе нечем заплатить за все, что ты выпил?

— Я этого не говорил, — загадочно ответил посетитель.

Я поерзал на стуле:

— Так у тебя, значит, есть деньги?

— О нет, нет. — И он усмехнулся, словно сама мысль об этом его насмешила. Странно это было. Он столько выпил, а запаха алкоголя от него я не чувствовал. — Нет, у меня и пары соверенов не найдется, чтобы побрякать ими. Но, — и он огляделся по сторонам, словно опасался, что за ним подглядывают, — могу тебе сказать, что на свете есть разные способы расплатиться.

— Я знаю только один, при помощи маленьких звенящих кружочков, причем это точно не звенья кольчуги.

Он не обратил внимания на мой сарказм.

— Я могу заплатить тебе… информацией.

Мне это как-то не очень понравилось. Я спросил себя: уж не принес ли он дурные вести? Может, кто-нибудь из тех, кому не терпится увидеть, как моя голова расстается с шеей, отправил шпионов меня разыскать и один такой и сидит сейчас передо мной?

— Какую информацию? — спросил я. — Ты вообще кто?

— Никаких имен. Имена обладают властью.

Я застонал, скрестил руки на столе и опустил голову между ними.

— Ты что, какой-нибудь плетельщик? — спросил я, уже зная ответ.

— Ну да, в некотором роде. А как ты…

— Потому что все вы одинаковы. Вы изо всех сил стараетесь не говорить никому своих имен, потому что "истинные имена обладают властью". Сколько раз мне уже приходилось это слышать!

— Не знаю, — ответил он, слегка смутившись.

Я поднял голову и со злостью посмотрел на него.

— Это был риторический вопрос, идиот.

— Ой, извини, я не понял, — стал оправдываться он.

Некоторое время я пытался выбрать — то ли послушать, что он имеет мне сказать, то ли списать стоимость пива и вышвырнуть старого дурака из таверны. Я не собирался заставлять его отрабатывать долг. Подобное притягивается подобным, и мне вовсе не хотелось, чтобы у меня тут застрял колдун. Чего доброго, и другие тогда подтянутся и устроят мне тут неизвестно что. Больше из болезненного любопытства я спросил:

— И что ты хочешь мне рассказать?

— А ты простишь мне долг? Мне бы не хотелось оставлять долги, особенно сейчас.

Кое-какие убытки всегда в таверне имелись, так что я просто пожал плечами:

— Конечно.

Я откинулся назад, сплел на груди пальцы и поставил локоть на спинку стула. Должен признать, посетитель был доволен, увидев, что я собираюсь его выслушать. Одни боги ведают, когда он в последний раз имел собеседника. Да и я за прошедшие два года резко сократил круг общения. Не стал обзаводиться новыми друзьями, потому что они не были мне нужны. Даже служанок держал на расстоянии, хотя они иногда и проявляли ко мне интерес. Раньше мне и в голову не могло прийти, что невинности я отдам два года (если только речь не идет о девушке по имени Невинность), но опыт с кольцом (вы понимаете, о каком кольце идет речь), пожалуй, на время отвратил меня от противоположного пола, как и жжение, которое я ощущал в затылке всякий раз, когда вспоминал глаза Шейри и гнев в ее взгляде. Наверное, придет время и все переменится, но сейчас я проводил ночи один-одинешенек и не могу сказать, что мне это не нравилось.

— Я… — заявил посетитель с несколько большим самодовольством, чем можно было бы ожидать от человека, который надеется, что ему простят долг. — Я провидец.

— Ну и?..

Он слегка склонил голову.

— Разве ты не знаешь, что это означает?

— А мне надо?

— Ну, — начал он, словно готовясь к продолжительной лекции, — ты, наверное, слышал о пророках?

— Да-а, — осторожно ответил я.

— Это люди, которые всегда говорят: "Так написано, и так тому быть". — Он подался вперед и стукнул себя в грудь, весьма довольный собой. От него по-прежнему не пахло спиртным, но вел он себя так, как ведут пьяные. Да и говорил он теперь громче, чем раньше. — Я же тот, кто все это пишет.

— Ты хочешь сказать, что ты плетельщик-прорицатель?

— Нет, я не плетельщик. Плетельщики пользуются нитями реального мира. Мы, провидцы, берем магию из другой плоскости. Мне не нужна ткань судьбы. Слова — мои нити, страницы — моя материя. — Он помахал в воздухе руками, словно что-то писал. — И вот что удивительно. Я никогда не знаю, что предвижу, пока не запишу. Предсказание выделяется из меня, как… как…

— Гной?

Он рассмеялся, что было странно — ведь я пытался его обидеть.

— Ну да, некоторые так это и описывают.

Я покачал головой, собираясь встать.

— Ты что, хочешь уйти? — Он, кажется, удивился и схватил меня за руку с неожиданной силой.

— Да, если ты отпустишь мою руку.

— Но…

— Я что, должен испытать благоговение, услышав, что ты мне рассказываешь? — возмутился я. — Знаю я вас и ваши пророчества. У вас все так туманно и непонятно, вы так гордитесь своим умом в ущерб ясности, что все ваши предсказания бесполезны до тех пор, пока что-нибудь не произойдет! Вы выражаетесь такими общими фразами, что люди потом годами спорят о том, что же вы все-таки имели в виду.

— Есть разница между мной и другими провидцами — я не такой опытный.

Я не мог поверить тому, что услышал.

— Думаешь, это меня порадует? Как же ты надеешься быть мне полезным, если прямо говоришь мне, что не годишься для той работы, которую делаешь?

— Просто я выражаюсь слишком буквально. Я вполне разделяю твое негодование по поводу тех, кто не умеет выражаться ясно. Я же делаю предсказания, и люди расстраиваются. Женщина хочет услышать: "Любовь изменит твою жизнь". А предсказание типа "Ты безнадежно влюбишься в человека, который три года будет над тобой измываться, а потом уйдет к девице в два раза моложе тебя" ей совсем не нравится. Мужчинам нравится слышать: "Ты отличишься в битве" и совсем не нравится, когда говорят: "Люди будут потрясены тем, как быстро ты побежишь от врага, и всю оставшуюся жизнь ты будешь предметом насмешек и презрения". Понимаешь, в чем моя беда?

Мне не хотелось признаваться, но этот колдун начинал мне нравиться.

Как вы уже знаете, я интересуюсь путями судьбы. Люди боятся узнать, что ожидает их в будущем — это мне было понятно, — потому-то предсказания и формулируются столь туманно. Я в задумчивости поскреб бороду и переспросил:

— То есть ты утверждаешь, будто можешь точно предсказать, что со мной случится?

— Совершенно верно. Но… — Он предостерегающе поднял палец. — Прошу — не вини меня в том, что узнаешь. Не могу не сказать, что я крайне устал от людей, которые пытаются выместить свою досаду на мне только потому, что жизнь поворачивается к ним не той стороной, какой они бы хотели.