Помоги проекту - поделись книгой:
[Приписки на левых полях:
М. Лозинский]
[На правых полях: М. Л. Лозинскому — Мандельштам
У Гумилева была любовница барышня Арбенина. Приехал Мандельштам (1919 год) и влюбился в нее. Они — т. е. Гумилев и М. стали на этот счет ссориться. «Заплати за меня» — Мандельштам Гумилеву в Доме Литераторов. Гумилев: «За предателей не плачу!» «Перепетии» с ударением на е выражался Евг. Браудо[72] (все это для понимания следуемой басни). Пока Гумилев и Мандельштам из-за Арбениной ссорились, она перешла к Юркуну[73], за которого и вышла скоро замуж.
Басня
(мое сочинение). Хватит. По моему наши лучше.
Я уже не раз просил быть снисходительным. Мне и такое письмо трудно собраться написать. Собраться трудно, часами лежу и смотрю на море. Чудное, действительно,
здешнее море. Пальмы, розы, тишина. На другом берегу за горизонтом, резня[74]. Обещают, что перенесут резню и к нам.
[Приписка на полях: Пишу только из дружбы к Вам совсем болен.]
Да вот я Вас спрашивал почему и за что Вы нашли «необыкновенным» стихотворение «так занимаясь пустяками». Если не лень, объясните. Читали ли Вы историю Вашего друга Глеба Струве[75] и что о ней думаете. «Шорохи будуара» меня не удивляют. Я недавно слушал «звуки смерти» и т. п. некоторые очень потрясающее. Насчет каталогов очень Вас понимаю: я напр. в России до революции, читал часами каталоги и справочники всяких редкостей: картины, книги, фарфор, ковры… Был большой любитель всего этого. Потом во время революции, загонял свои богатства и недурно жил.
Ну обнимаю Вас. Жена моя Вам сердечно кланяется.
Г. И.
P. S.
Вы как-то спрашивали о Рудинском[76], Вашем бывшем коллеге, который теперь что-то Вам нагадил. Видал этого бобра и даже ему, публично, нахамил. Это по-моему впечатлению, кретин-черносотенец с адским самомнением, дурак и идиот. Как он и каким боком мог быть участником Вашей студенческой, в общем очень милой компании, не преложу ума. Он (кажется Владимир Рудинский) нечто вроде «политического советника» при выжившем из ума 85-летнем Абраме Гукасове. Или м. б. все-таки это не так? Тот с которым я встретился — идиот и погромщик самой низкой пробы. [приписка на полях: длинный, [неразб., раз….енно] худой с волосами на лоб]
[приписка на полях предходящей страницы: Еще раз Ваш Г. И.]
Письмо № 10
23 июля 1956
Дорогой Владимир Феодорович,
Не могу ответить на Ваше последнее письмо так как оно этого заслуживает. Т. е. сказать — внятно! — как многое, сказанное в нем, совпадает с моими ощущениями. Я тоже любитель спорить, но тут, почти во всем мне бы хочется соглашаться. И даже возражая как бы, все таки соглашаться хоть и на свой лад. Если не помру обязательно вернусь ко всему этому от братства поэтов, до Белинского — Вишняка. Об Адамовиче тоже может быть занятный разговор. Его Вы тоже очень проницательно ощущаете. Но писать более менее толково — лишен возможности. Что, как и почему — объяснять долго и скучно да и есть такой афоризм: «Если надо объяснять, то не надо объяснять». Автор Григорий Ляндау[77]. Известно ли Вам это имя? Мало кому известно. Был вроде как гениальный человек, еврей с наружностью Боратынскаго. В начале 20 годов издал поразительный (до всякого Шпенглера) «Заката Европы». Эмиграция его не переварила — другой Ландау — Алдданов[78] (sic) полностью удовлетворил ее запросы. Впрочем м. б. Вы сами знаете о нем.
Вы обмолвились что у Вас нет денег чтоб купить какую то пластинку. А тут же спрашиваете «неужели я никак не могу помочь Вам». Я видите ли, дойдя в последние недели до точки, взлелеял мысль как раз попросить Вас о помощи — именно спросить, не можете ли Вы мне достать несколько денег с отдачей в середине октября. И так прочно взлелеял, что упустил кое-как другие полу возможности. Случилось так, что сижу без всего и мертвый сезон. Короче — если не можете, то плюньте и забудьте; об этом, а вдруг можете и Вам все равно получить их в октябре. 50-40-ну 30 долларов мне бы очень помогли. Но, конечно, если безболезненно осуществимо. Ну все равно. Плюньте и забудьте, если затруднительно. На случай же, если да — рискните послать [приписка на полях: или если боязно, то чеком на любой американский банк, т. е. таким каким Вы платите электричество или воду америк. деньгами par avion простым — не заказным в плотном конверте. Вот и все, на что [дальше на полях: на что я сегодня (вчера, завтра, после завтра) способен! Даже для бодрости выпил чашку черного кофе. Одним словом «хорошо умереть — тяжело умирать».
Ну извините Ваш Г. Иванов
Письмо № 11
9 августа 1956 г.
Beau-Sejour
Hyeres (Var.)
Дорогой Владимир Феодорович,
Получил Ледерплякс (без всяких недоразумений) и 5 долларов в Вашем письме. Как мне не важна помощь, которую Вы мне оказали — в тысячу раз (без преувеличения) мне дороже, как это было Вами сделано. Позвольте Вас крепко поцеловать. Очень крепко. Спасибо. Поблагодарите от меня Моршена и всех остальных. На этом кончу то, что Вы называете «деловой частью». Если бы «деловые отношения» между людьми происходили так — [неразб.; мне?] менее пакостной была бы жизнь. А она, по крайней мере у меня сейчас оченно пакостно. Ну еще раз спасибо. Как видите по почерку — рука у меня тверже. Теперь м. б. малость подлечусь.
Я все еще не решаюсь собраться написать Вам о Вашем Моцарте: мозги еще весьма не тверды. Но обязательно напишу, не столько для Вас сколько для себя. У меня с этой Вашей штукой образовался некий душевный роман: сначала были сомнете и недоумения (хотя, как я писал — огорошило сразу), но мало по малу шелуха спадает
цитата из Мандельштама — божественная по моему. Очень меня развлечете, если не надуете с обещанием подробно поговорить и о моей «переписке» со Струве и о его истории. Третий Рим я напечатал все, что написано, 100 стр. в. «Совр. Записках» и обгрызки какие были в «Числах». У меня нет и никогда не было решительно ничего не напечатанного. Бросил писать, потому что надоело — конца края не было видно, писать трудно, получается вроде как чепуха.
Напишу «князь Вельский закурил папиросу…», а что дальше решительно не знаю. Ну и бросил. Был скандал в «Совр. Записках», потом Вишняк успокоился — ведь речь не шла об Учредительном Собрании. Адамович, совершенно верно, написал как всегда белиберду[79]. Как и я о нем в своей рецензии на Одиночество и Свободу. Надеюсь, Вы не думаете, что я ценю его комментарии. Тоже очень мало ценю. Вся его критическая деятельность вроде какого-то миража — подуть и ничего не останется. Но есть и основа: отвращение к таланту, уму оригинальности. В этом смысле — он искренен насчет Вашего Моцарта. Я этого человека насквозь знаю. Вы знаете, конечно, мы были года в очень глубокой ссоре — а теперь помирились вот и обмениваемся иногда вымученными комплиментами, которым грош цена. А когда-то я его очень и слепо любил. Писать об этом — так разве целую книгу.
Он, т. е. Адамович сейчас на Ривьере набит деньгами и кутит и педераствует вовсю. Ведь вот и тут устроился профессором в Манчестере как окончивший петербургский университет. А университета-то и не кончал!.. И по-английски едва-едва плетет лапти.
Вот «старый испытанный друг», который не мог бы мне отказать если бы я к нему обратился с денежной просьбой. И, в то же время, последний человек, к которому бы я обратился. «Мозно мозно, только нельзя» лучше уже
И. В. Вам очень кланяется и благодарит за «лестный отзыв» о ее стихотворении. Очень обяжете, если подробнее скажете, что и за что Вам нравится. Вообще, написали бы поскорей и подлинней и [дальше на полях: ] на машинке! очень обрадуете.
Ваш преданный Георгий Иванов.
Письмо № 12
[без даты]
[на конверте 21 дек. 1957]
«Beau-Sejour» Hyeres
(Var.)
Мой дорогой Владимир Феодорович,
«Увидя почерк мой Вы верно удивитесь…»[80] Но как Вы знаете я болен, болен, болен и до того дошло, что сесть за самую ничтожную «письменную работу» — мне тяжко. Мб. пройдет. Мб. не пройдет. Увидим. Хорошо. Вы, конечно, очень милы — вот опять разорились на Ледерплякс, который, с благодарностью, глотаю. Но если когда-нибудь, будете еще посылать, ради Бога, как прежде, маленькими коробочками. А то опять содрали пошлину свыше 800 фр., а при моей теперешней библейской бедности это чувствительно. А за маленькую коробочку не брали.
Ну я бы ответил на Ваши всякие вопросы в давнишних письмах, но это мне не под силу. Не под силу и искать экземпляр «Отплытия на о. Цитеру». Когда подвернется под руку обязательно пошлю. Впрочем, зачем он Вам, раз Вы книг не собираете. Это ведь только курьез и библиографическая редкость, а стихи более менее ерунда. Но пошлю.
Меня очень посмешила в Вашем последнем письме просьба сообщить кто мои «мама и папа» для возможной будущей книги о мне. Т. е. очевидно посмертной! Лучше бы, если бы Вы как-нибудь обмолвились обо мне, что думали при жизни. А что там посмертные любезности. Если желаете знать кто мои папа-мама — отвечу цитатами — сначала из Лермонтова: «обыкновенные русские дворяне» и продолжая Стендалем «жизнь им улыбалась и поэтому они не были злы». Отчасти это осталось и в моем характере — хотя жизнь давно перестала мне «улыбаться». Кстати цитата Стендаля из его, по-моему самой замечательной книги — именно из «Люсьена Левена». Читали ли Вы ее — ведь она не особенно известна? Если нет — прочтите, убежден, что оцените и насладитесь. Хотя кто Вас знает капризы Вашего вкуса до сих пор для меня загадка.
Ну напишите мне о себе, что делаете, как себя чувствуете. Я ведь искренно привязан к Вам и «по воздуху» очень полюбил Вас. И Вы для меня величина неизменная, как бы не менялись. Вот доказательство, что я болен — «бисерный» почерк, кажется так было написано мое первое письмо Вам, когда я тоже был болен. Здесь райская погода. Стихов я не пишу, а только читаю уголовные романы. Перечел «Господа Головлевы» Щедрина и остался при прежнем мнении — это первоклассный, неоцененный, шедевр. Ну а Вы что думаете? Интересуюсь.
Кончаю, т. к. начинает трещать голова — теперь от всего трещит, как старый мозоль на дряхлой подошве. Вот, чтобы заполнить место и Вас развлечь последний мой стишок на злобу дня. Предчувствую, что обругаете — и то не так и се не то. Ничего я не обижаюсь.
[Приписка на полях: ] Аполлон 1916 (— март?) доступен ли Вашему обозрению. Ответьте.
Жму Вашу руку. Моя жена Вам очень нежно кланяется. Ваш всегда
Георгий Иванов
Письмо № 13
21 марта 1957
Дорогой Владимир Феодорович,
Я не пишу Вам по той же причине почему — уже года — не только не пишу стихов, но даже не могу представить себе «как это делается». «Что-то» во мне «сломалось» мб. навсегда, мб. временно. Первое вероятней. Впрочем, поживем-увидим. И «если надо объяснять, то не надо объяснять». Вам, конечно, объяснять не надо.
Этой цитатой из Григория Ляндау — открывается статья Вейдле[81]. Она меня очень обрадовала упоминанием о Вас, не самим фактом упоминания, а как упомянуто. И кем. Так бы неопределенно, и в то же время решающе упомянул бы и я Ваше имя. Но с той разницей что глухое упоминание такого человека как Вейдле имеет гораздо больше веса. Знаете ли Вы его? Он антипод Адамовича. Он внешне не даровит. Он долгодум. Фразы его — всегда имеющие подспудное большое значение, идущие из глубины очень необыденной — тяжелы и «не ласкают слуха». Ах, я пишу чепуху. Опять «если надо, то не надо». Короче, я, более менее издававшийся и травивший Вейдле в эпоху «Чисел», когда считалось что столица русской литературы Париж, и жить на rue Flandrin и кататься по курортам совершенно естественно теперь очень Вейдле оценил. Очень. Он умница в лучшем смысле этого слова. И получается так, что его слово остается и будет действовать как сферическая бомба a retardement. Ну расшифруйте сами мои невнятные соображения, изложенные нечитаемым почерком.
Что я хочу в Аполлоне. В 16 (кажется от марта 1916 г.) есть вкладной, лист — портрет Георгий Иванов — Митурича из выставки Мир Искусства. Мне хотелось бы его иметь. Это я как живой той эпохи. Да я и остался таким. Не можете ли Вы его для меня переснять. Конечно, если это не будет больших хлопот. Мне бы по разным соображениям это доставило бы удовольствия. Я — между нами — собираюсь помирать и подвожу кой-какиe счеты. «Старые счета перебираю»[82], только вторая строчка уже не та. Кстати там же т. е. в Аполлоне 1916 марте, есть рисунок того же Митурича «Поэты». Я совсем не похож, но Мандельштам. Да. Для Вашего сведения «литературоведа» (какое гнусное слово) — портретов Мандельштама почти нет. Еще для Вашего сведения лучше из них, если придется искать когда-нибудь альбом силуэтов Кругликовой, тоже (забытой художницы Мира Искусства).
Хорошо. Здесь весна. Все в цвету. Мне ефта красота здорово надоела. Так проходит любовь. Эти места, т. е. средиземный берег, поразили меня впервые в 1910 (или 9 году) когда меня, поправлявшегося после воспаления легких, на Рождество привезли в Норд Экспрессе в Ниццу. 48 часов. В Петербурге что-то 25 градусов мороза. И вдруг, после Марселя весь этот рай. И потом, в эмиграции, сколько раз, «за свои деньги» мы с женой ездили в Ниццу, Монте-Карло, Канны, Жуан ле Пен и я не переставал наслаждаться. А вот теперь бесплатно и… хотел бы дождику, морозцу, хоть слякоти какой. Ну мой дорогой друг… Что Вы стали для меня другом дорогим, Вы должны знать, это правда. Как это шло не знаю. Но факт остается фактом. Как «рассудку вопреки»[83]: обыкновенно — и я не составляю исключения — дружбы к старости отмирают, а новые не зарождаются. Мешает нашей дружбе то, что мы не можем встречаться и говорить. И вряд ли удастся встретиться. А впрочем, кто знает. Пока верьте тому, что пишу.
Почитайте конечно Люсьена Левена. Это — как всегда у Стендаля — невероятная чепуха с гениальными просветами. Одна из моих любимых книг… вместе с «1000 душ» Писемского. Когда я был «знатен и богат», я любил делать следующее: брать очень горячую ванну, потом в халате, понемножку пить хорошее сухое шампанское и слегка опьянев (чудесное опьянение), читать перед сном «1000 душ» или Стендаля. Читал так множество раз. В Люсьене Левене прекрасно, что нет сердцевины — она исчезала и она то и оставляет сияние. Ну и забавного множество хотя бы «русские письма» одни чего стоят, самое лучшее, что написал Стендаль, конечно, о Любви.
Толстая бумага, на которой написано Ваше последнее письмо очень хороша — ясней видно. Или Вы постарались разборчиво писать. Во всяком случае если можно пишите на толстой. На Ваших тонких листах я плохо разбираю, если не на машинке. Ну напишите мне [неразб. пода….], что придет Вам в голову. Мне большое удовольствие. Извините за глупое письмо — и это трудно писать начинают стукать молотки в голове. Спасибо за Ледерплякс. Обнимаю Вас. Что «Новый Журнал» — вроде как подыхает? От Гуля[84] ни гугу. Ваш Г. И.
[На изрезанной бумаге: ] Посылайте мне пожалуйста, если есть, все какие есть и сколько только можно, проштемпелев. марок — местной Вашей почты, а то если можете достать то и южно американских. Очень обяжете. Это для здешних прислуг, убирающих комнаты и пр. Очень существенно!
[Приписка на полях первой страницы]: — читали объявление в «Русской Мысли»? Вот Вольстая (Эллита фон Вольская) померла — это был дом, где можно было остановиться приехав в Париж и есть бесплатно завтраки и обеды с омарами.
Письмо № 14
7 мая 1957
«Beau-Sejour»
Hyeres (Var).
Поделиться книгой: